История гласит… что именно она гласит? Все слышали про Хелен Америку и мистера Больше-не-седого, но никто точно не знает, как это произошло. Их имена вплелись в вечное блестящее ожерелье романтических легенд. Иногда их сравнивали с Абеляром и Элоизой, чью историю нашли среди книг в погребенной под землей библиотеке. В другие эпохи их жизнь уподобляли странной, уродливо-очаровательной истории ход-капитана Талиано и госпожи Долорес О.
На фоне всего этого неизменными оставались две вещи: их любовь друг к другу и образ огромных парусов, крыльев из ткани и металла, с помощью которых люди наконец воспарили к звездам.
Упомяните его – и люди вспомнят о ней. Упомяните ее – и они вспомнят о нем. Он был первым из вернувшихся моряков, а она была госпожой, которая правила «Душой».
Хорошо, что не сохранилось их портретов. Романтический герой, совсем юный на вид, преждевременно состарился и еще не пришел в себя, когда его настигла любовь. А Хелен Америка была странной, но симпатичной: мрачной, серьезной, печальной крошкой-брюнеткой, родившейся под смех человечества. Она ничуть не напоминала высокую, уверенную в себе актрису, которая позже ее сыграла.
Но она была великолепным моряком. Что правда, то правда. И всей своей душой и телом она любила мистера Больше-не-седого, с преданностью, которой эпохи не смогли ни превзойти, ни забыть. История может счистить патину с их имен и обличий, но даже ей под силу лишь придать лоск любви Хелен Америки и мистера Больше-не-седого.
Помните, они оба были моряками.
Маленькая девочка возилась с игрушечным зверьком. Цыпленок ей надоел, и она вернула ему мех. Затем вытянула уши на оптимальную длину. Получилось нечто странное. Легкий ветерок опрокинул зверька на бок, но игрушка весело вскочила и принялась довольно жевать ковер.
Внезапно девочка всплеснула руками и спросила:
– Мама, что такое моряк?
– Моряки жили давным-давно, милая. Это были смелые люди, водившие корабли к звездам, самые первые корабли, что унесли людей от нашего Солнца. У них были большие паруса. Не знаю, как это было устроено, но свет дул в них, и на путешествие в один конец уходила четверть жизни. Тогда, дорогая, люди жили всего сто шестьдесят лет, а дорога в одну сторону занимала сорок, однако моряки нам больше не нужны.
– Конечно, нет, – сказала девочка, – мы можем отправиться напрямик. Ты возила меня на Марс и на Новую Землю, да, мама? И скоро мы поедем еще куда-нибудь, но это займет всего один день.
– Это называется плоскоформированием, детка. Но люди долго не знали, как плоскоформировать. И не могли путешествовать так, как мы, а потому делали огромные паруса. Настолько огромные, что их нельзя было строить на Земле. Приходилось развешивать их в космосе, на полпути между Землей и Марсом. И знаешь, произошла забавная вещь… Ты когда-нибудь слышала про то, как мир замерз?
– Нет, мама, про что это?
– Давным-давно один из этих парусов уплыл, и люди попытались спасти его, потому что на строительство ушло много сил. Но парус был таким большим, что оказался между Землей и Солнцем. И солнечный свет погас, воцарилась вечная ночь. На Земле стало очень холодно. Все атомные электростанции работали на полную мощь, воздух начал необычно пахнуть. Люди встревожились и за несколько дней оттащили парус в сторону. И солнечный свет вернулся.
– Мама, а бывали моряки-девочки?
Странное выражение скользнуло по лицу матери.
– Одна была. Ты услышишь о ней позже, когда повзрослеешь. Ее звали Хелен Америка, и она повела к звездам «Душу». Она была единственной женщиной, которая сделала это. И это чудесная история.
Мать промокнула глаза платком.
– Мама, расскажи сейчас, – попросила девочка. – О чем эта история?
Но мать очень твердо ответила:
– Милая, некоторые вещи тебе слышать еще рановато. Но когда вырастешь, я все тебе расскажу.
Мать была честной женщиной. Она выждала момент и добавила:
– …Если только ты раньше сама об этом не прочтешь.
Хелен Америке предстояло занять место в истории человечества, однако начала она неважно. Даже ее имя было неудачным.
Неизвестно, кем был ее отец. Чиновники решили об этом не распространяться.
А вот ее мать сомнений не вызывала. Ее матерью была знаменитая женщина-мужчина Мона Маггеридж, дама, проведшая сотни кампаний за пропащее дело о полной идентичности полов. Она была невиданной феминисткой, и когда Мона Маггеридж, единственная и неповторимая мисс Маггеридж, сообщила прессе, что у нее будет ребенок, это оказалась первосортная новость.
Мона Маггеридж не остановилась на этом. Она твердо провозгласила, что отцы должны оставаться неизвестными. Она заявила, что ни одной женщине не следует иметь нескольких детей от одного мужчины, что женщины должны выбирать своим детям разных отцов, дабы разнообразить и приукрасить нацию. И завершила все это утверждением, что она, мисс Маггеридж, подобрала идеального отца, а следовательно, произведет на свет идеального ребенка.
Мисс Маггеридж, напыщенная костлявая блондинка, заявила, что такая чепуха, как брачные узы и фамилии, – не для нее, и ее ребенка, если это будет мальчик, станут звать Джон Америка, а если девочка – Хелен Америка.
Так и вышло, что маленькую Хелен Америку ждали у родильной палаты представители прессы. На новостных экранах возникло изображение симпатичного трехкилограммового младенца. «Это девочка». «Идеальный ребенок». «Кто отец?»
Это было только начало. Мона Маггеридж была весьма агрессивной особой. Она настаивала даже после того, как ребенка сфотографировали в тысячный раз, что это самый чудесный младенец из всех, когда-либо родившихся. Она перечисляла совершенства девочки. Проявляла глупую нежность слепо обожающей матери, понимая при этом, что, будучи великим крестоносцем, впервые испытывает подобное чувство.
Назвать такую обстановку тяжелой для ребенка будет преуменьшением.
Хелен Америка явила собой замечательный пример сырого человеческого материала, победившего своих мучителей. К четырем годам она говорила на шести языках и приступила к расшифровке старых марсианских текстов. В пять лет ее отправили в школу. Одноклассники тут же сочинили стишок:
Хелен, Хелен,
Свинья свиньей,
Скажи, откуда
Папаша твой?
Хелен терпела все это – и, возможно, по прихоти генетики выросла маленькой и компактной, смертельно серьезной крошкой-брюнеткой. Загруженная уроками, угнетенная славой, она стала осторожной и сдержанной в дружбе – и отчаянно одинокой в душе.
Когда Хелен Америке было шестнадцать, ее мать настиг дурной конец. Мона Маггеридж сбежала с мужчиной, которого провозгласила идеальным мужем для идеального брака, какого человечество прежде не знало. Идеальный муж был опытным полировщиком автомобилей. У него уже имелись жена и четверо детей. Он любил пиво, а его интерес к мисс Маггеридж, судя по всему, представлял собой смесь добродушного товарищества и рассудительной оценки ее щедрых финансовых ресурсов. Планетарная яхта, на которой они сбежали, нарушила инструкции, осуществив незапланированный взлет. Супруга и дети жениха сообщили в полицию. Дело кончилось столкновением с роботизированной баржей; оба тела опознали.
В шестнадцать Хелен уже была знаменитой; в семнадцать – уже была забытой и очень одинокой.
Это была эпоха моряков. Тысячи фоторазведывательных и измерительных ракет начали возвращаться с урожаем со звезд. Человечество познавало планету за планетой. Открывало новые миры, когда межзвездные поисковые ракеты доставляли фотографии, пробы атмосферы, замеры гравитации, информацию об облачном покрове, химическом составе и тому подобном. Из многочисленных ракет, завершивших свои двухсот– и трехсотлетние путешествия, три вернулись с сообщениями о Новой Земле – планете, настолько напоминавшей Терру, что ее можно было колонизировать.
Почти за сто лет до этого в космос отправились первые моряки. Они начали с маленьких парусов, площадью не больше двух тысяч квадратных миль. Постепенно размер парусов увеличивался. Техника адиабатической упаковки и перевозки пассажиров в индивидуальных коконах снизила опасность повреждения человеческих грузов. Потрясающей новостью стало прибытие на Землю моряка, родившегося и выросшего при свете иной звезды. Он провел месяц в агонии и боли, везя скованных ледяным сном переселенцев, управляя колоссальным кораблем, движимым давлением света и преодолевшим бескрайние межзвездные пространства за объективный период времени в сорок лет.
Человечество привыкло к облику моряка. Его шаги были плоскостопыми. Он поворачивал шею резкими, механическими рывками. Он не выглядел ни молодым, ни старым. Он провел без сна и в сознании сорок лет благодаря препарату, который позволял функционировать в режиме ограниченного бодрствования. К тому времени, как его расспросили психологи, сперва для законных властей Инструментария, а затем для новостных выпусков, стало очевидно, что он считал, будто эти сорок лет продлились около месяца. Он не вызвался вернуться обратно, потому что действительно состарился на сорок лет. Он был молод в своих надеждах и желаниях – но сжег четверть отпущенного ему срока одним мучительным испытанием.
Тогда Хелен Америка поступила в Кембридж. Колледж леди Джоан был лучшим женским колледжем во всей Атлантике. Кембридж воссоздал свои доисторические традиции, и необританцы вернули себе тонкое инженерное искусство, объединявшее их обычаи с более ранними древностями.
Само собой, официальным языком был космополитный земной, а не архаичный английский, но студенты гордились жизнью в восстановленном университете, которая, если верить археологическим находкам, почти не отличалась от прежних времен, когда тьма и тревоги еще не накрыли Землю. В этом ренессансе Хелен немного расцвела.
Службы новостей следили за ней самым бесцеремонным образом. Они оживили ее имя и историю ее матери, а потом вновь о ней забыли. Она подала заявление на шесть профессий, последней из которых была «моряк». Она оказалась первой женщиной, подавшей такое заявление, – в первую очередь потому, что была единственной девушкой, прошедшей по возрасту и обладавшей необходимыми научными навыками.
Ее фотография появилась на экранах рядом с его фотографией прежде, чем они встретились друг с другом.
На самом деле она была совсем другой. Она так сильно страдала в детстве из-да «Хелен, Хелен, свинья свиньей», что могла проявить конкурентноспособность лишь на сугубо профессиональном уровне. Она ненавидела и любила свою потрясающую мать, которой лишилась, скучала по ней и столь твердо решила ни в чем на нее не походить, что превратилась в воплощенную противоположность Моны.
Ее мать была неуклюжей, крупной блондинкой – из тех женщин, которые становится феминистками, потому что сами не слишком женственны. Хелен никогда не задумывалась о своей женственности. Она просто тревожилась о себе. Ее лицо было бы круглым, будь она полной, – но она не была полной. Черноволосая, темноглазая и ширококостная, но худая, она была генетическим портретом своего безвестного отца. Учителя часто ее боялись. Она была бледной, тихой девочкой – и всегда знала предмет.
Сокурсники несколько недель подшучивали над ней, а затем в большинстве своем объединились против непристойности прессы. Когда выходил очередной выпуск с какой-нибудь глупостью про давно усопшую Мону, по Леди Джоан проносился шепот:
– Держите Хелен подальше… эти люди опять взялись за свое.
– Не позволяйте Хелен смотреть новости. Она лучше всех разбирается в необеспеченных науках, и ей нельзя расстраиваться прямо перед экзаменом на отличие…
Они защищали ее, и она увидела собственное лицо в новостях по чистой случайности. Рядом было лицо мужчины. Она подумала, что он похож на старую обезьянку. Затем прочла: «СОВЕРШЕННАЯ ДЕВУШКА ХОЧЕТЬ СТАТЬ МОРЯКОМ; СЛЕДУЕТ ЛИ МОРЯКУ НАЗНАЧИТЬ СВИДАНИЕ СОВЕРШЕННОЙ ДЕВУШКЕ?» Ее щеки вспыхнули от беспомощного, неминуемого стыда и ярости, но она слишком преуспела в том, чтобы быть собой, и не поступила так, как, возможно, поступила бы подростком, – не возненавидела этого мужчину. Она знала, что в этом нет его вины. В этом не было вины даже глупых, напористых мужчин и женщин из службы новостей. Дело было во времени, в традициях, в самом моряке. Однако от нее требовалось лишь быть самой собой, если она когда-нибудь узнает, что это означает в действительности.
Их свидания, когда они начались, походили на кошмары.
Служба новостей прислала женщину, чтобы сообщить Хелен: та выиграла неделю отдыха в Новом Мадриде.
С моряком со звезд.
Хелен отказалась.
Потом он тоже отказался, слишком решительно, на ее вкус. Ей стало любопытно.
Прошло две недели, и в офисе службы новостей казначей принес директору две полоски бумаги. Это были ваучеры для Хелен Америки и мистера Больше-не-седого, на самую роскошную роскошь в Новом Мадриде.
– Они выданы и зарегистрированы в Инструментарии как подарок, сэр, – сообщил казначей. – Их аннулировать?
В тот день директор собрал достойный урожай историй и был настроен благожелательно. Под влиянием момента он ответил казначею:
– Вот что я тебе скажу. Отдай эти ваучеры ребятам. Без огласки. Мы в это не полезем. Если они нас не хотят, значит, они не обязаны нас терпеть. Проведи платеж. И все. Иди.
Ваучеры вернулись к Хелен. Она получила самые высокие баллы в истории университета и нуждалась в отдыхе. Когда женщина из службы новостей вручила ей ваучер, Хелен спросила:
– Это уловка?
Когда ее заверили, что нет, она поинтересовалась:
– А тот человек поедет?
Она не могла назвать его «моряком» – это слишком походило на то, как люди обсуждали ее саму, – а его имени ей вспомнить не удалось.
Женщина не знала.
– Мне придется с ним встречаться? – спросила Хелен.
– Конечно, нет, – ответила женщина. Подарок не ставил никаких условий.
Хелен не слишком весело рассмеялась.
– Ладно, я приму его и скажу спасибо. Но если увижу хоть одного фотографа – слышите, хоть одного, – сразу откажусь в этом участвовать. Или просто откажусь, безо всякой причины. Вас это устраивает?
Их это устраивало.
Четыре дня спустя Хелен была в мире удовольствий Нового Мадрида, и танцмейстер представлял ее странному, напряженному старику с черными волосами.
– Младший научный сотрудник Хелен Америка. Звездный моряк мистер Больше-не-седой.
Танцмейстер проницательно оглядел их и улыбнулся доброй, всезнающей улыбкой. Добавил ничего не значащую ритуальную фразу:
– Имею честь и откланиваюсь.
Они остались вдвоем на краю столовой. Моряк очень пристально посмотрел на нее и спросил:
– Кто вы? Мы с вами уже встречались? Я должен вас помнить? На Земле слишком много людей. Что нам делать дальше? Что нам следует делать? Хотите присесть?
Хелен ответила одним «да» на все эти вопросы – и даже представить не могла, что это единственное «да» в грядущие столетия произнесут сотни великих актрис, каждая по-своему.
Они сели.
Как случилось все остальное, никто из них точно не знал.
Ей пришлось успокаивать его, словно пациента Дома реабилитации. Она объяснила ему блюда, а когда он все равно не смог выбрать, выбрала за него автоматически. Она по-доброму напоминала ему о манерах, когда он забывал простые обряды принятия пищи, известные каждому, например, то, что разворачивать салфетку положено стоя, остатки еды нужно класть в бак с растворителем, а столовые приборы – на конвейерную ленту.
В конце концов, он расслабился и уже не выглядел таким старым.
На мгновение позабыв, как ей самой тысячу раз задавали этот вопрос, она спросила:
– Почему вы стали моряком?
Он уставился на нее широко распахнутыми, непонимающими глазами, словно она заговорила на незнакомом языке. Наконец промямлил:
– Вы… вы тоже хотите сказать, что… что мне не следовало этого делать?
Ее ладонь метнулась ко рту в инстинктивном извинении.
– Нет, нет, нет. Понимаете, я сама записалась в моряки.
Он молча смотрел на нее своими внимательными юными-старыми глазами. Не таращился, а словно пытался разгадать смысл ее слов, которые по отдельности были понятными, но вместе складывались в нечто безумное. Его взгляд был странным, но она не отвернулась. Вновь отметила загадочное своеобразие этого человека, который управлял огромными парусами в слепой, пустой черноте среди немигающих звезд. Он был молод. Волосы, давшие ему прозвище, были черными и блестящими. Должно быть, бороду ему удалили полностью, потому что его кожа напоминала кожу женщины средних лет – ухоженная, красивая, но с явными старческими морщинками, без следа привычной щетины, которую предпочитали оставлять на лицах мужчины ее культуры. Эта кожа обладала возрастом без опыта. Мускулы постарели, но не выдавали того, как именно состарился человек.
Мать Хелен связывалась то с одним фанатиком, то с другим, и Хелен научилась быть проницательным наблюдателем за людьми; она прекрасно знала, что тайные биографии записаны в мускулах людских лиц и что незнакомец на улице – желает он того или нет – выдает окружающим все свои секреты. Если вглядеться внимательно и при правильном освещении, можно узнать, проводит ли он дни в страхе, надежде или радости, можно раскрыть источники и последствия его самых тайных чувственных наслаждений, можно уловить нечеткие, но стойкие отражения других людей, оставивших на его личности свой отпечаток.
Всего этого у мистера Больше-не-седого не было; он обладал возрастом, но не его стигматами; он состарился, но не получил естественных меток старения; он прожил жизнь, не живя во времени и в мире, где большинство людей оставались молодыми – и жили слишком много.
Он был полной противоположностью ее матери, и Хелен ощутила укол смутного предчувствия, что этот человек имеет огромное значение для ее будущего, желает она того или нет. Она увидела в нем молодого холостяка, преждевременно состарившегося; мужчину, отдавшего свою любовь пустоте и кошмару, а не материальным наградам и разочарованиям человеческой жизни. Весь космос был его возлюбленной – и космос обошелся с ним сурово. Еще молодой, он был старым; уже старый, он был молодым.
Никогда прежде она не встречала такого сочетания – и подозревала, что никто не встречал. В начале жизни он обладал печалью, состраданием и мудростью, какие большинство людей обретают лишь в конце.
Он первым нарушил молчание:
– Вы действительно сказали, что записались в моряки?
Даже самой Хелен ее ответ показался глупым и девчачьим:
– Я первая женщина, обладающая нужной научной подготовкой и достаточно молодая, чтобы пройти физические…
– Должно быть, вы необычная девушка, – мягко произнес он.
Хелен осознала, с трепетом и со сладостной, горько-реальной надеждой, что этот молодой-старый мужчина со звезд никогда не слышал про «совершенного ребенка», над которым смеялись в момент его рождения, отцом которого была вся Америка, который был знаменитым, странным и таким одиноким, что даже не мог себе представить, каково это – быть обычным, счастливым, скромным и простым.
Только мудрый безумец, прилетевший со звезд, может не заметить, кто я такая, подумала она, а ему сказала:
– Нет смысла обсуждать мою «необычность». Я устала от этой Земли, и поскольку мне необязательно умирать, чтобы ее покинуть, я бы хотела отправиться к звездам. Мне почти нечего терять… – Она начала рассказывать ему про Мону Маггеридж, но вовремя спохватилась.
Полные сочувствия серые глаза смотрели на нее, и сейчас ситуацию контролировал он, а не она. Она изучала эти глаза. Они не закрывались сорок лет в почти абсолютной темноте крошечной кабины. Тусклые циферблаты вспыхивали пылающими солнцами на его усталой сетчатке, прежде чем он успевал отвести взгляд. Время от времени он выглядывал в черную пустоту и видел силуэты парусов, почти черные на фоне непроглядной черноты, милями своих полотнищ впитывающие давление самого света и несущие моряка с его замороженным грузом на невозможных скоростях сквозь океан непостижимой тишины. И то, что совершил он, желала совершить она.
Взгляд его серых глаз обернулся улыбкой на губах. На юном-старом лице, мужском по форме и женском по фактуре, улыбка казалась невероятно нежной. Хелен едва не заплакала, увидев, как он улыбается ей подобным образом. Этому учились люди среди звезд? Заботиться о других и раскрываться перед ними лишь ради того, чтобы выказать любовь, а не пожрать жертву?
– Я вам верю, – сдержанно произнес он. – Вы первая, кому я поверил. Все эти люди утверждали, что тоже хотят быть моряками, даже мне в лицо. Они не понимали, что это значит, но все равно утверждали, и я ненавидел их за эти слова. Но вы… вы другая. Быть может, вы отправитесь к звездам, хотя я надеюсь, что этого не произойдет.
Словно очнувшись ото сна, он оглядел роскошную комнату со сверкающими позолотой и эмалью роботами-официантами, которые стояли в стороне с небрежной элегантностью. Они были созданы для вечного ненавязчивого присутствия; достичь подобного эстетического эффекта было нелегко, однако разработчику это удалось.
Остаток вечера прошел с неизбежностью хорошей музыки. Они отправились на вечно пустынный пляж, сооруженный возле отеля архитекторами Нового Мадрида. Немного поговорили, посмотрели друга на друга и занялись любовью с твердой уверенностью, несвойственной им обоим. Он был очень нежным и не догадывался, что в генитально умудренном обществе стал первым любовником, которого она пожелала – и с которым занялась любовью. (Как могла дочь Моны Маггеридж желать любовника, или мужа, или ребенка?)
На следующий день она воспользовалась свободой своей эпохи и попросила его жениться на ней. Они вернулись на свой личный пляж, на котором, благодаря чудесам сверхтонкой локальной погодной настройки, царил полинезийский вечер посреди высокогорного холодного плато центральной Испании.
Она попросила его – она попросила – жениться на ней, а он отказался, так нежно и любезно, как шестидесятипятилетний мужчина может отказать восемнадцатилетней девушке. Она не стала настаивать; их сладостно-горький роман продолжился.
Они сидели на искусственном песке искусственного пляжа и болтали пальцами ног в подогретой морской воде. Потом лежали возле искусственной песчаной дюны, скрывшей Новый Мадрид из виду.
– Могу я снова спросить, почему ты стал моряком? – сказала Хелен.
– Простого ответа нет, – откликнулся он. – Может, ради приключений. По крайней мере, отчасти. И я хотел увидеть Землю. Не мог позволить себе путешествие в коконе. Теперь… думаю, мне хватит до конца жизни. Я могу вернуться на Новую Землю в качестве пассажира за месяц вместо сорока лет; меня заморозят в мгновение ока, поместят в адиабатический кокон, пристегнут к следующему отбывающему кораблю – и я проснусь уже дома, а управлять кораблем будет какой-то другой глупец.
Хелен кивнула. Она не стала говорить ему, что и так все это знает. Она изучала корабли с тех пор, как познакомилась с моряком.
– Когда плывешь среди звезд, – сказала она, – ты можешь рассказать – хотя бы попробовать, – на что это похоже?
Его взгляд обратился в глубины собственной души, а голос зазвучал так, словно доносился издалека:
– Бывают моменты – или недели, в корабле трудно понять, – когда кажется, будто оно того стоит. Ты ощущаешь… как нервные окончания тянутся к звездам, пока не коснутся их. Ты чувствуешь себя колоссальным. – Постепенно он вернулся к ней. – Звучит банально, но это меняет тебя навсегда. Я имею в виду не очевидные физические перемены, а… ты обретаешь себя, а может, теряешь. Вот почему, – продолжил он, махнув рукой в сторону Нового Мадрида, скрытого за дюной, – я не могу этого вынести. Думаю, Новая Земля похожа на Землю, какой та была в старые времена. Там есть какая-то свежесть. Здесь же…
– Я знаю, – сказала Хелен Америка – и она действительно знала. Слегка декадентская, слегка порочная атмосфера Земли должна была показаться удушающей человеку со звезд.
– Ты не поверишь, – сказал он, – но там океан бывает слишком холодным, чтобы плавать. У нас есть музыка, которую играют не машины, и удовольствия, которые исходят из наших тел, хотя их никто туда не вживлял. Я должен вернуться на Новую Землю.
Некоторое время Хелен молчала, сражаясь с болью в сердце.
– Я… я… – начала она.
– Знаю, – резко перебил он, почти с яростью обрушившись на нее. – Но я не могу тебя взять. Не могу! Ты слишком молода, тебя ждет твоя жизнь, а я выкинул четверть своей. Нет, не так. Я ее не выкинул. И я бы не согласился забрать ее назад, потому что взамен получил нечто, чего прежде у меня не было. И получил тебя.
– Но если… – вновь начала она.
– Нет. Не порть момент. На следующей неделе меня заморозят в коконе, и я буду ждать следующего корабля. Долго мне не продержаться, я могу ослабеть. Это было бы ужасной ошибкой. Но сейчас мы вместе, и у нас будут наши отдельные жизни, чтобы помнить. Не думай больше ни о чем. Мы ничего, ничего не можем сделать.
Хелен не стала говорить – ни тогда, ни потом – о ребенке, на которого начала надеяться, ребенке, которого у них теперь не будет. А может, она могла использовать ребенка. Могла привязать его к себе, он был честным человеком и женился бы на ней, если бы она сказала. Но любовь Хелен, даже тогда, в молодости, была такой, что она не могла воспользоваться подобными средствами. Она хотела, чтобы он пришел к ней по своей воле, женился на ней, потому что не мог без нее жить. Для такого брака ребенок стал бы еще одним благословением.
Разумеется, оставался другой вариант. Она могла родить ребенка, скрыв имя отца. Но она не была Моной Маггеридж. Она слишком хорошо знала ужасы, и ненадежность, и одиночество жизни Хелен Америки, чтобы создать еще одну Хелен. И на выбранном ею пути не было места ребенку. Поэтому она сделала единственное, что ей оставалось. В конце их пребывания в Новом Мадриде она позволила ему попрощаться. Молча, с сухими глазами она ушла. Затем отправилась в арктический город, город удовольствий, где подобным никого не удивишь, и, испытывая стыд, тревогу и нарастающее сожаление, прибегла к услугам конфиденциальной медицинской службы, которая избавила ее от нерожденного ребенка. Потом она вернулась в Кембридж и подтвердила свой статус первой женщины, которая поведет корабль к звездам.
В те времена лордом-председателем Инструментария был человек по имени Уэйт. Он не был жестоким – но никогда не проявлял нежности или уважения к авантюрным cклонностям молодежи. Советник сказал ему:
– Эта девушка хочет повести корабль на Новую Землю. Вы ей позволите?
– Почему нет? – ответил Уэйт. – Человек есть человек. У нее хорошие манеры и образование. Если она не справится, мы узнаем об этом лишь через восемьдесят лет, когда корабль вернется. Если у нее получится, это заткнет рты женщинам, которые вечно ноют. – Лорд наклонился над своим столом. – Но если она пройдет отбор и полетит, не давайте ей осужденных. Это слишком ценные и хорошие переселенцы, чтобы отправлять их в столь безрассудное путешествие. Дайте ей более рискованный груз. Всех религиозных фанатиков. У нас их явный избыток. Двадцать или тридцать тысяч, верно?
– Двадцать шесть тысяч двести, – подтвердил советник. – Не считая недавно примкнувших.
– Очень хорошо, – сказал лорд Инструментария. – Вручите ей всех и дайте тот новый корабль. Мы его уже назвали?
– Нет, сэр, – ответил советник.
– Так назовите.
Советник растерялся.
Пренебрежительная улыбка скользнула по лицу старшего бюрократа.
– Возьмите этот корабль и дайте ему имя, – сказал он. – Назовите его «Душой», и пусть «Душа» летит к звездам. А Хелен Америка пусть будет ангелом, если ей так хочется. Бедняжка, жизнь на Земле у нее не задалась, с учетом того, как она родилась и выросла. И нет смысла пытаться переделать ее, изменить ее личность, ведь она и без того живая и яркая. Ничего хорошего из этого не выйдет. Не нужно наказывать ее за то, что она остается собой. Надо ее отпустить. Пусть получит же– лаемое.
Уэйт выпрямился, пристально посмотрел на советника и с выражением повторил:
– Пусть получит желаемое, при условии, что пройдет отбор.
Хелен Америка прошла отбор.
Врачи и специалисты пытались ее отговорить.
Один техник сказал:
– Вы понимаете, что это значит? Вы проживете сорок лет своей жизни за один месяц. Вы улетите отсюда девушкой – а туда прибудете шестидесятилетней женщиной. Ладно, возможно, вы проживете еще лет сто. Но это больно. У вас будут все эти люди, тысячи людей. У вас будет земной груз. За вами будут тянуться около тридцати тысяч коконов, нанизанных на шестнадцать кабелей. А жить вы будете в кабине управления. Мы дадим вам столько роботов, сколько понадобится, вероятно, около дюжины. У вас будут грот и фок, и вы должны будете управлять обоими.
– Я знаю. Я прочла книгу, – ответила Хелен Америка. – Свет будет толкать корабль, и если инфракрасное излучение коснется паруса, я погибну, если начнутся радиопомехи, я уберу паруса, а если паруса откажут, я буду ждать, пока не умру.
Техник немного рассердился.
– Не нужно драматизма. Драмы создают на пустом месте. Если хотите быть драматичной, это можно сделать, не убив тридцать тысяч людей и не лишившись земной собственности. Можно утонуть прямо здесь или прыгнуть в вулкан, как японцы в старых книгах. Драма – это легко. Трудно, когда что-то не получается, но вы продолжаете бороться. Когда вы должны идти дальше, даже если ситуация выглядит безнадежной, даже если вам хочется впасть в отчаяние. Теперь поговорим о том, как работает фок. В самой широкой части он достигает двадцати тысяч миль. Книзу он сужается, и его общая длина составляет чуть меньше восьмидесяти тысяч миль. Его можно убрать или поднять при помощи маленьких сервороботов с радиоуправлением. Лучше пользуйтесь радио пореже, ведь батарей, пусть и атомных, должно хватить на сорок лет. Они будут сохранять вам жизнь.
– Да, сэр, – виновато ответила Хелен Америка.
– Вам следует помнить, в чем заключается ваша работа. Вы летите, потому что стоите дешево. Потому что моряк весит намного меньше машины. Не существует универсального компьютера, который весил бы всего сто пятьдесят фунтов. Как вы. Вы летите исключительно потому, что вы расходный материал. Из трех моряков, отправляющихся к звездам, один не достигнет цели. Но вы летите не потому, что вы лидер, а потому, что вы молоды. У вас есть жизнь, которой вы можете пожертвовать. А кроме того, у вас крепкие нервы. Вы это понимаете?
– Да, сэр. Понимаю.
– Кроме того, вы летите потому, что ваше путешествие продлится сорок лет. Если мы отправим автоматические механизмы, которые будут управлять парусами, они достигнут цели. Вероятно. Но на это у них уйдет от ста до ста двадцати лет, если не больше, и к тому времени адиабатические коконы испортятся, большая часть человеческого груза не будет подлежать оживлению, а утечка тепла, как бы мы ни старались, погубит всю экспедицию. Так что помните, что ожидающие вас проблемы и драма – это, в основном, работа. Работа – и больше ничего. Вот ваше большое дело.
Хелен улыбнулась. Она была невысокой девушкой с густыми темными волосами, карими глазами и выразительными бровями, но когда улыбалась, казалась почти ребенком, причем очаровательным.
– Мое дело – работа, – сказала она. – Я это понимаю, сэр.
В зоне подготовки работа шла быстро, но без суеты. Дважды техники уговаривали ее взять отпуск, прежде чем являться на финальную тренировку. Она не последовала их совету. Она хотела двигаться дальше; она знала, что они знали, что она хочет навсегда покинуть Землю, – и знала, что они знали, что она была не просто дочерью своей матери. Она пыталась – хоть как-то – быть собой. Она знала, что мир ей не верил, но мир не имел значения.
В третий раз предложение отдохнуть было приказом. Два мрачных месяца она провела – с некоторым удовольствием – на чудесных островах Гесперид, которые поднялись со дна, когда из-за веса Землепортов под Бермудами возникла новая группа небольших архипелагов.
Она вернулась в отличной форме, здоровая и готовая к отбытию.
Старший медицинский инспектор спросил очень прямо:
– Вы действительно понимаете, что мы собираемся с вами сделать? Мы собираемся заставить вас прожить сорок лет вашей жизни за один месяц.
Побледнев, она кивнула, и он продолжил:
– И чтобы дать вам эти сорок лет, мы должны замедлить процессы в вашем теле. Ведь сама биологическая задача вдохнуть за один месяц объем воздуха, которого хватит на сорок лет, включает фактор, составляющий около пятисот к одному. Ни одним легким этого не выдержать. В вашем организме должна циркулировать вода. В него должна поступать пища. В основном белок. Мы используем разновидность гидрата. Также вам понадобятся витамины. Мы собираемся сделать следующее: замедлить ваш мозг, и очень сильно, чтобы он функционировал примерно на одну пятисотую своих возможностей. Мы не хотим, чтобы вы утратили способность работать. Кому-то придется управлять парусами. Таким образом, если вы замешкаетесь или начнете думать, на мысль-другую уйдет несколько недель. В то же время ваше тело можно замедлить – но разные его части в разной степени. Например, поступление воды мы сократим до восьмидесяти к одному. Пищи – до трехсот к одному. Вам не хватит времени, чтобы выпить запас воды на сорок лет. Мы будем перегонять ее, проводить через организм, очищать и возвращать обратно в систему, если только вы не разорвете стыковку. Итак, вас ждет месяц в полном сознании на операционном столе, где вам будут делать операцию без анестезии, а вы будете выполнять самую тяжелую работу, известную человечеству. Вам придется снимать показания, следить за кабелями, идущими к грузовым и пассажирским коконам позади вас, придется настраивать паруса. Если в пункте назначения будет кто-то живой, они выйдут и встретят вас. По крайней мере, обычно так бывает. Я не стану уверять, что вас будет ждать входящий корабль. Если вас не встретят, выберите орбиту за самой дальней планетой и либо умрите, либо попытайтесь спастись. Вам не удастся в одиночку доставить на планету тридцать тысяч человек. Однако работа у вас будет настоящая. Мы собираемся вживить эти регуляторы прямо в ваше тело. Начнем с установки клапанов в грудных артериях. Затем катетеризируем воду. Мы сделаем искусственную колостому вот здесь, прямо перед тазобедренным суставом. Потребление воды имеет определенную психологическую ценность, поэтому примерно пять сотых вашей нормы мы позволим вам выпивать из чашки. Прочее будет поступать прямиком в кровоток. Аналогичным образом вы будете потреблять одну десятую пищи. Вам это понятно?
– Вы хотите сказать, что одну десятую я буду съедать, а остальное получать внутривенно? – спросила Хелен.
– Именно так, – ответил врач. – Мы будем закачивать в вас пищу. Вот здесь будут располагаться концентраты, а здесь – восстановитель. У этих шлангов – двойное соединение. Одно – с обслуживающей аппаратурой, для материально-технического обеспечения вашего организма. А эти шланги – пуповина для человеческого существа, затерянного среди звезд. Они ваша жизнь. Если они порвутся или если вы упадете, вы можете потерять сознание на пару лет. В этом случае включится локальная система – ранец за вашими плечами. На Земле он весит столько же, сколько вы сами. Вы тренировались с муляжом. И знаете, как легко обращаться с ним в космосе. Он позволит вам продержаться субъективный период времени, равный примерно двум часам. Никто еще не придумал часов, отсчитывающих человеческий разум, и потому вместо них мы дадим вам одометр, измеряющий ваш пульс, и разметим на нем шкалу. Если снимать измерения в десятках тысяч ударов сердца, можно получить некую информацию. Не знаю, какую именно, но она может вам пригодиться. – Он пристально посмотрел на нее, затем вернулся к своим инструментам и поднял блестящую иглу с диском на конце. – Теперь перейдем к этому. Нам придется проникнуть прямиком в ваш разум. Это тоже химическая субстанция.
– Вы говорили, что не станете трогать голову, – перебила Хелен.
– Всего одна игла. Это единственный способ проникнуть в разум. Замедлить его в достаточной степени, чтобы этот субъективный разум работал со скоростью, при которой сорок лет уложатся в месяц.
Он мрачно улыбнулся, однако мрачность на мгновение сменилась нежностью, когда он увидел ее отважное упрямство, ее девичью решительность, достойную восхищения и жалости.
– Я не буду возражать, – сказала она. – Это ничуть не хуже замужества, а звезды – мой жених.
В ее сознании мелькнуло лицо моряка, но она о нем не упомянула.
– Психотические элементы мы уже вживили, – продолжил врач. – Рассудок вам сохранить не удастся, так что об этом не тревожьтесь. Нужно быть безумной, чтобы управлять парусами и выжить в одиночку в космосе, даже один месяц. Проблема в том, что вы будете знать: в действительности этот месяц тянется сорок лет. Зеркал там нет, но вы вполне можете отыскать блестящие поверхности, чтобы взглянуть на себя. Выглядеть вы будете неважно. Вы увидите, как стареете, всякий раз когда замедляетесь, чтобы посмотреть. Я не знаю, к каким трудностям это приведет. Мужчинам пришлось несладко. А вот с волосами вам будет проще. Когда мы отправляем мужчин, нам приходится убивать все волосяные луковицы, иначе они заросли бы бородой. Колоссальное количество питательных веществ уходило бы на рост волос на лице, и ни одна машинка в мире не смогла бы состригать их достаточно быстро, чтобы человек сохранил способность работать. Думаю, в вашем случае мы ингибируем волосы на макушке. Вырастут ли они прежнего цвета или нет, сами узнаете. Вы встречались с моряком, который вернулся?
Врач знал, что она с ним встречалась. Но не знал, что моряк со звезд призвал ее.
Хелен удалось сохранить спокойствие. Она с улыбкой сказала:
– Да, вы дали ему новые волосы. Помните, ваш лаборант пересадил ему на голову новый скальп. Кто-то из ваших сотрудников. Волосы выросли черные, и его прозвали мистер Больше-не-седой.
– Если вы будете готовы к следующему вторнику, мы тоже будем готовы. Как думаете, госпожа, успеете?
Хелен стало не по себе оттого, что это серьезный старик назвал ее «госпожой», но она знала, что он проявляет уважение к профессии, а не к личности.
– До вторника достаточно времени.
Ей было приятно, что ему хватило старомодности знать и употреблять древние названия дней недели. Это означало, что в Университете он не только выучил основы, но и почерпнул элегантные мелкие детали.
Две недели спустя хронометры в кабине показывали, что прошел двадцать один год. Хелен в миллиардный раз повернулась, чтобы проверить паруса.
Ее спина пульсировала болью.
Она ощущала мерный рев сердца, напоминавший быстрые вибрации, – так оно стучало во временном диапазоне ее восприятия. Можно было опустить глаза на прибор на запястье и увидеть, как стрелки на циферблатах, похожих на часовые, очень медленно отсчитывают десятки тысяч ударов.
Она слышала ровный свист ветра в горле – легкие, казалось, дрожали от скорости.
И она чувствовала пульсирующую боль крупной трубки, подававшей невероятные количества мутной воды прямо в артерию в ее шее.
В животе словно кто-то развел костер. Выводная трубка работала автоматически, но обжигала, будто к коже приложили уголек, а катетер, соединявший мочевой пузырь с очередной трубкой, вызывал ощущения, сравнимые с уколом раскаленной иглой. Голова болела, перед глазами все плыло.
Однако она могла разглядеть инструменты – и могла следить за парусами. Время от времени ей удавалось заметить смутный промельк – словно пылевой узор – огромного кокона с людьми и грузом, что плыл за ними.
Она не могла сесть. Это причиняло слишком сильную боль.
Единственным удобным положением для отдыха было прислониться к контрольной панели – нижними ребрами к инструментам, усталым лбом к датчикам.
После одной такой передышки она осознала, что отдых затянулся на два с половиной месяца. Она понимала, что в нем не было смысла, она видела, как меняется ее лицо, как стареет искаженное отражение в стеклянном корпусе датчика «кажущегося веса». Она могла смутно разглядеть свои руки, кожа на которых натягивалась, обвисала и натягивалась снова, словно под влиянием температурных изменений.
Она вновь посмотрела на паруса и решила опустить фок. Устало подтащила себя к панели управления при помощи серворобота. Выбрала нужный клапан и открыла примерно на неделю. Подождала, с гудящим сердцем, свистящим горлом и мягко обламывающимися по мере роста ногтями.
Наконец проверила, правильный ли выбрала регулятор, нажала снова – и ничего не произошло.
Она нажала в третий раз. Никакой реакции.
Тогда она вернулась к главной контрольной панели, перепроверила показания и направление света, обнаружила некий прирост давления в инфракрасном диапазоне, который следовало учесть. Паруса очень плавно приблизились к скорости света – они двигались стремительно, с одной неактивной стороной; изолированные от времени и вечности коконы покорно плыли за ними в почти абсолютной невесомости.
Она проверила; ее показания были верными.
Парус стоял неправильно.
Она вернулась к аварийной панели и нажала. Ничего не произошло.
Она извлекла ремонтного робота и отправила наружу, со всей доступной ей скоростью компостируя перфокарты с инструкциями. Робот выбрался наружу и мгновение (три дня) спустя вышел на связь.
Панель на роботе сообщила: «Не отвечает».
Она отправила второго ремонтного робота. Это тоже ни к чему не привело.
Она отправила третьего, последнего. Три ярких огонька, «Не отвечает», смотрели на нее. Она перевела сервороботов на другую сторону парусов и дернула.
Угол паруса по-прежнему был неправильным.
Она стояла, изнуренная, затерянная в космосе, и молилась:
– Не ради меня, Господи, ведь я убегаю от жизни, которой не хотела. Но ради душ на этом корабле, ради несчастных глупцов, которых я везу, которым хватило смелости возжелать собственной веры и света иной звезды, я прошу тебя, Господи, помоги мне.
Ей казалось, что молитва была очень страстной, и она надеялась получить ответ.
Ничего не вышло. Она была в растерянности, одна.
Солнца не было. Не было ничего, за исключением крошечной кабины и ее самой – более одинокой, чем какая-либо женщина до нее. Она ощущала трепет и дрожь мускулов, проживавших дни, в то время как ее разум отсчитывал минуты. Она наклонилась вперед, заставляя себя не расслабляться, и наконец вспомнила, что кто-то из назойливых чиновников дал ей оружие.
Зачем оно ей, она не знала.
Его можно было нацелить. Радиус его действия составлял две сотни тысяч миль. Цель можно было выбрать автоматически.
Она опустилась на колени, волоча за собой брюшную трубку, и питательную трубку, и трубки катетера, и провода шлема, которые подсоединялись к панели управления. Залезла под панель для сервороботов и достала печатную инструкцию. В конце концов, нашла нужную частоту для управления оружием. Установила оружие и подошла к окну.
В последний момент подумала: Возможно, эти дураки хотят заставить меня выбить окно. Оно должно стрелять сквозь окно, не повреждая его. Так им следовало сделать.
Пару недель она размышляла над этим вопросом.
Уже готовая выстрелить, она обернулась – и увидела рядом своего моряка, моряка со звезд, мистера Больше-не-седого.
– Так не получится, – сказал он.
Он стоял, стройный и красивый, такой, каким она видела его в Новом Мадриде. На нем не было трубок, он не дрожал, его грудь вздымалась и опадала с каждым вдохом примерно раз в час. Часть ее разума понимала, что он галлюцинация. Другая часть верила, что он настоящий. Она сошла с ума – и была сейчас очень этому рада, и прислушалась к совету галлюцинации. Она перенацелила пушку, чтобы та выстрелила сквозь стену кабины, и слабый заряд ударил в ремонтный механизм за перекошенным, неподвижным парусом.
Слабый заряд решил проблему. Препятствие было вне пределов технического понимания. Оружие уничтожило неведомую преграду, и сервороботы смогли наброситься на свои цели, словно армия обезумевших муравьев. Они снова работали. Они были защищены от слабых космических помех. Они засуетились и запрыгали.
С изумлением, граничившим с благоговением, она смотрела, как звездный ветер наполняет огромные паруса, и те встают на свои места. На мгновение она ощутила силу тяжести, почувствовала небольшой вес. «Душа» вернулась на курс.
– Это девушка, – сказали они ему на Новой Земле. – Ей лет восемнадцать.
Мистер Больше-не-седой не поверил.
Но он отправился в госпиталь – и там увидел Хелен Америку.
– Вот и я, моряк, – сказала она. – Я тоже ходила под парусами.
Лицо у нее было белым, как мел, а выражение – как у двадцатилетней девчонки. Ее тело напоминало хорошо сохранившуюся шестидесятилетнюю женщину.
Он же не изменился, поскольку вернулся домой в коконе.
Он посмотрел на нее, прищурившись, и, внезапно поменявшись с ней ролями, опустился на колени возле ее постели и покрыл ее руки слезами.
– Я убежал от тебя, потому что слишком тебя любил, – лепетал он. – Я вернулся сюда, куда ты не могла последовать за мной, а если бы и смогла, то осталась бы юной, а я – стариком. Но ты пришла сюда на «Душе» – и ты хотела меня.
Медсестра с Новой Земли не знала правил, которым нужно следовать со звездными моряками. Очень тихо она вышла из палаты, с нежностью и жалостью улыбаясь любви, свидетелем которой стала. Но она была практичной женщиной и заботилась о собственном преуспевании. Она позвонила другу из новостной службы и сказала:
– Думаю, у меня есть самая романтичная история на свете. Если поторопишься, сможешь первым услышать рассказ о Хелен Америке и мистере Больше-не-седом. Они только что встретились. Надо полагать, они уже были знакомы. Они только что встретились – и влюбились друг в друга.
Медсестра не знала, что они отреклись от любви на Земле. Медсестра не знала, что Хелен Америка совершила одинокое путешествие с ледяной целеустремленностью, – и не знала, что безумный образ мистера Больше-не-седого, тоже моряка, стоял рядом с Хелен на протяжении бесконечных лет пустоты в черных глубинах пространства между звездами.
Маленькая девочка выросла, вышла замуж – и теперь у нее самой была маленькая дочка. Мать не изменилась, но игрушечный зверек был очень, очень старым. Он исчерпал все свои чудесные приспособленческие фокусы и на протяжении нескольких лет оставался светловолосой, голубоглазой кукольной девочкой. Из сентиментального пристрастия к надлежащему порядку вещей хозяйка одела игрушку в ярко-синий джемпер и такие же штанишки. Маленькое создание тихо ползало по полу, опираясь на крошечные человеческие ладошки и коленки. Карикатурно-человеческое лицо невидяще смотрело вверх и пищало, выпрашивая молоко.
Юная мать сказала:
– Мама, тебе надо избавиться от этой штуки. Она совсем потрепанная и ужасно выглядит на фоне твоей очаровательной, стильной мебели.
– Я думала, она тебе нравилась, – заметила старшая женщина.
– Конечно, – ответила дочь. – В детстве она была милой, но я больше не ребенок, а эта штука больше не работает.
Игрушка с трудом поднялась на ноги и схватила хозяйку за лодыжку. Старшая женщина мягко отцепила ее и поставила на пол блюдце с молоком и чашечку размером с наперсток. Игрушка попыталась сделать реверанс, как ей полагалось, поскользнулась, упала и захныкала. Мать подняла ее, и старое игрушечное существо принялось зачерпывать молоко наперстком и вливать в свой крошечный беззубый, старый ротик.
– Помнишь, мама… – сказала молодая женщина и умолкла.
– Помню что, дорогая?
– Ты рассказывала мне про Хелен Америку и мистера Больше-не-седого, когда эта история была новой.
– Может, и рассказывала, дорогая.
– Но ты рассказала не все, – обвиняюще произнесла молодая женщина.
– Конечно, нет. Ты была ребенком.
– Но это ужасно. Такие безнравственные люди. И что за кошмарную жизнь вели моряки. Не понимаю, как ты могла идеализировать это и считать романтичным.
– Но это было романтично, – возразила старшая женщина.
– Романтично, ну конечно! – фыркнула дочь. – Это ничуть не лучше тебя и твоей дряхлой игрушки. – Она показала на крошечную старую живую куклу, которая уснула возле своего молока. – По-моему, она ужасна. Тебе нужно избавиться от нее. А миру нужно избавиться от моряков.
– Не будь такой категоричной, милая, – ответила мать.
– Не будь старой сентиментальной дурой, – парировала дочь.
– Может, так и есть, – ответила мать с любящим смешком и осторожно переложила спящее создание на мягкое кресло, чтобы на него не наступили и не покалечили.
Посторонним никогда не узнать, чем в действительности закончилась та история.
Более века спустя после свадьбы Хелен лежала при смерти; она умирала счастливой, потому что рядом был ее возлюбленный моряк. Она верила, что раз им покорился космос, значит, может покориться и смерть.
Ее любящий, счастливый, усталый умирающий разум затуманился, и она вспомнила спор, к которому они не возвращались десятилетия.
– Ты действительно появился на «Душе», – сказала она. – Действительно встал рядом со мной, когда я растерялась и не знала, как использовать оружие.
– Раз я пришел тогда, дорогая, значит, приду снова, где бы ты ни была. Ты моя милая, мое сердце, моя истинная любовь. Ты моя храбрейшая госпожа, отважнейший человек. Ты моя. Ты пришла за мной. Ты моя госпожа, которая правила «Душой».
Его голос прервался, но лицо осталось спокойным. Он никогда не видел, чтобы кто-то умер таким уверенным и счастливым.