Мартел был зол. Он даже не скорректировал кровь, чтобы перестать сердиться. Он носился по комнате, не глядя. Увидев, что стол рухнул на пол, и по выражению лица Люси догадавшись, что грохот был оглушительный, Мартел посмотрел вниз, чтобы проверить, не сломал ли ногу. Не сломал. Сканер до мозга костей, он был вынужден просканировать себя. Проверка включала ноги, живот, грудной блок с инструментами, ладони, руки, лицо и, при помощи зеркала, спину. Лишь после этого Мартел вновь рассердился. Он говорил вслух, хотя знал, что жена не выносит его рев и предпочитает, чтобы он писал.

– Говорю же тебе, я должен кренчнуться. Обязан кренчнуться. Это моя проблема, верно?

Люси ответила, и он прочел по ее губам лишь часть слов:

– Дорогой… ты мой муж… право любить тебя… опасно… делай этого… опасно… подожди…

Он повернулся к ней, но вновь включил голос, оглушив ее своим ревом:

– Я же сказал, что кренчнусь!

Заметил ее лицо – и стал печальным и чуть-чуть нежным.

– Неужели ты не понимаешь, что это для меня значит? Вырваться из ужасной клетки в моей собственной голове? Снова стать человеком – услышать твой голос, ощутить запах сигареты? Снова чувствовать – чувствовать землю под ногами, движение воздуха на коже лица? Ты не понимаешь, что это значит?

Ее широко распахнутые глаза и назойливая тревога вновь разозлили его. Он прочел по губам несколько слов:

– …люблю тебя… для твоей пользы… думаешь, я не хочу, чтобы ты был человеком?.. для твоей пользы… слишком часто… он сказал… они сказали…

Он рявкнул на нее – и осознал, что его голос был особенно жутким. Эти звуки причинили ей не меньшую боль, чем слова:

– Думаешь, я хотел, чтобы ты вышла замуж за сканера? Разве я не говорил тебе, что мы не намного лучше хаберманов? Говорю тебе, мы покойники. Нам нужно быть мертвыми, чтобы делать свою работу. Как может человек подняться наверх и выйти Наружу? Ты представляешь, что такое Открытый космос? Я тебя предупреждал. Но ты вышла за меня. Ладно, ты вышла за мужчину. Пожалуйста, дорогая, позволь мне быть мужчиной. Позволь слышать твой голос, ощущать тепло того, как быть живым, как быть человеком. Позволь!

По ее потрясенному, согласному лицу он понял, что победил. Он не стал вновь использовать голос, а снял висевший на груди планшет и написал заостренным ногтем правого указательного пальца – говорящего пальца сканера – стремительным, четким почерком: Пжлста, дргая, где крнчвый кабель?

Она достала из кармана фартука длинный кабель в золотой оплетке. Уронила на ковер его полевую сферу.

Быстро, деловито, с ловкой покорностью жены сканера она обвила кренчевым кабелем его голову, шею и грудь, обойдя набор грудных инструментов. Она даже не задела радиальные шрамы вокруг этих инструментов, стигматы людей, которые поднимались Наверх и выходили Наружу. Он машинально поднял ступню, когда она пропустила кабель между его ног. Она натянула провод и вставила небольшой штекер в регулятор высокой нагрузки рядом с сердечным индикатором. Помогла мужу сесть, сложила его руки и запрокинула голову на подголовник кресла. Затем повернулась к нему, чтобы он мог прочесть ее слова по губам. Ее лицо было спокойным.

– Готов?

Он улыбнулся.

Она вновь повернулась к нему спиной. (Люси не могла смотреть, как он уходит под кабель.) Подбросила сферу в воздух, та попала в силовое поле, зависла и внезапно начала светиться. Больше ничего не произошло. Если не считать внезапного ужасного алого рева возвращающихся чувств. Преодолев порог безумной боли…

I

Он очнулся под кабелем, не ощущая последствий кренча. Хотя это был второй кренч за неделю, он чувствовал себя хорошо. Он лежал в кресле. Его уши наслаждались звуком прикосновения воздуха к предметам в комнате. Он слышал дыхание Люси, которая в соседней комнате вешала кабель, чтобы охладился. Ощущал тысячу и один запах, какие есть в любом помещении: бодрящую свежесть микробосжигателя, кисло-сладкую нотку увлажнителя, аромат только что съеденного обеда, запахи одежды, мебели, самих людей.

Он наслаждался всем этим. Он пропел несколько строк из своей любимой песни:

Он услышал, как в соседней комнате усмехнулась Люси. Он упивался шуршанием ее платья, когда она шла к двери.

Люси криво улыбнулась ему.

– С голосом у тебя порядок. А сам-то ты в порядке?

Несмотря на роскошь чувств, он просканировал себя. Воспользовался быстрой проверкой, входившей в его профессиональные навыки. Пробежался взглядом по показаниям инструментов. Все в норме, за исключением нервной компрессии, уровень которой граничил с «опасностью». Однако он мог не тревожиться о нервном блоке. Это были неизбежные последствия кренча. Кренч всегда на нем отражался. Когда-нибудь стрелка нервного блока достигнет «перегрузки», а потом рухнет в «смерть». Так умирали хаберманы. Но нельзя получить все на свете. Тем, кто поднимался Наверх и выходил Наружу, приходилось платить за Космос.

Так или иначе, ему было наплевать. Он был сканером, и хорошим. Если он не может просканировать себя сам, то кто сможет? Этот кренч был не слишком опасным. Опасным, но не слишком.

Словно читая его мысли, а не просто догадываясь, Люси протянула руку и взъерошила ему волосы.

– Но ты знаешь, что тебе не следовало этого делать! Не следовало!

– Однако я сделал! – Он ухмыльнулся ей.

С по-прежнему наигранным весельем она сказала:

– Давай хорошо проведем время, дорогой. В этом холодильнике – почти все, что можно отыскать, все твои любимые вкусы. И у меня есть две новых записи с запахами. Я опробовала их сама, и даже мне понравилось. А ты меня знаешь.

– Который?

– Который что, милый?

Обняв ее за плечи, он похромал из комнаты. (Ему никогда не удавалось вновь ощутить пол под ногами и ветер на коже лица – и сохранить спокойствие и ловкость. Будто кренч был реальностью, а жизнь хабермана – дурным сном. Но он был хаберманом – и сканером.)

– Ты знаешь, о чем я, Люси… о запахах, которые у тебя есть. Который тебе понравился на записи?

– Ну… – задумчиво протянула она, – самым необычным было каре ягненка.

– Что такое караягненка? – перебил он.

– Погоди, пока понюхаешь. А потом догадайся. Скажу тебе вот что: этому запаху сотни лет. Его отыскали в старых книгах.

– Караягненка – это животное?

– Не скажу. Придется тебе подождать, – рассмеялась она, помогая ему сесть и раскладывая перед ним его дегустационные тарелки.

Сперва он хотел вернуться к обеду, попробовать все замечательные блюда, которые съел, и на этот раз прочувствовать их ожившими губами и языком.

Когда Люси нашла музыкальный кабель и закинула его сферу в силовое поле, он напомнил ей о новых запахах. Она достала длинные стеклянные записи и вставила первую в передатчик.

– Теперь нюхай!

Странный, пугающий, волнительный запах наполнил комнату. Он не принадлежал ни к этому миру, ни к Наверху-и-Снаружи. Однако запах был знакомым. У Мартела потекли слюнки. Пульс участился, и он просканировал сердечный блок. (Действительно участился.) Но запах, что это было? В шутливой растерянности он схватил Люси за руки, заглянул ей в глаза и прорычал:

– Скажи мне, дорогая! Скажи, иначе я тебя съем!

– Именно так!

– Что?

– Ты прав. От него тебе должно хотеться съесть меня. Это мясо.

– Мясо. Чье?

– Не человеческое, – со знанием дела ответила она. – Это животное. Животное, которого люди употребляли в пищу. Ягненок был маленькой овцой. Ты ведь видел овец в Пустошах, да? А каре – это его часть, вот отсюда, из середины. – Она показала на свою грудь.

Мартел ее не слышал. Все его блоки переключились в режим «тревоги», а некоторые – в режим «опасности». Он сражался с ревом своего сознания, заставляя тело побороть возбуждение. Как легко быть сканером, когда, как хаберман, действительно находишься вне своего тела и видишь его только глазами. Тогда телом можно руководить, хладнокровно управлять даже в долгой агонии Космоса. Но осознать, что ты представляешь собой тело, что эта вещь управляет тобой, что разум может ударить плоть и вогнать ее в панику! Это было скверно.

Он попытался вспомнить жизнь до того, как отправился в аппарат Хабермана, до того, как его перекроили для Наверху-и-Снаружи. Всегда ли его терзал поток эмоций от разума к телу и от тела обратно к разуму, настолько сбивавший с толку, что он не мог сканировать? Но в те дни он не был сканером.

Он знал причину потрясения. Несмотря на рев собственного пульса, знал. В кошмаре Наверху-и-Снаружи этот запах пробился к нему, когда их пылающий корабль покидал Венеру, и хаберманы голыми руками боролись с плавящимся металлом. Он просканировал их: все были в «опасности». Повсюду грудные блоки взмывали к «перегрузке» и падали в «смерть», а он перемещался от человека к человеку, расталкивая дрейфующие трупы, пытаясь просканировать всех по очереди, чтобы наложить шину на оставшийся незамеченным перелом ноги, открыть сонный клапан тем, чьи инструменты показывали безнадежную близость к перегрузке. Пока люди пытались выполнять свою работу, проклиная сканера, а он в профессиональном порыве пытался выполнять свою, чтобы сохранить им жизнь в Великой космической боли, Мартел и ощутил тот запах. Запах пробрался по реконструированным нервам, просочился сквозь хабермановы разрезы, преодолел все предохранители физической и ментальной подготовки. В ужаснейший час трагедии Мартел мог обонять. Он помнил, что связь с бурлившими вокруг яростью и ужасом была похожа на неудачный кренч. Он даже прервал работу, чтобы просканировать себя, опасаясь наступления Первого эффекта, который пробьет все хабермановы разрезы и уничтожит его Космической болью. Но он справился. Его собственные инструменты держались в «опасности», не приближаясь к «перегрузке». Он выполнил свою работу и получил благодарность. Он даже забыл горящий корабль.

Но не запах.

И сейчас этот запах снова был повсюду: запах мяса с огнем…

Люси озабоченно следила за ним, как и подобает жене. Она явно думала, что он переборщил с кренчем и вот-вот схаберманится обратно. Она старалась быть веселой.

– Тебе следует отдохнуть, милый.

– Выключи… этот… запах, – прошептал он.

Она не стала задавать вопросов и выключила передатчик. Даже пересекла комнату и возилась с панелью управления, пока легкий ветерок не пронесся над полом и не отогнал запахи к потолку.

Мартел встал, окостеневший и выдохшийся. (Инструменты пришли в норму, только сердце билось слишком быстро, а нервы так и пребывали на грани «опасности».)

– Прости меня, Люси, – грустно сказал он. – Думаю, мне не стоило кренчиться. Слишком быстро. Но, милая, мне требовалось перестать быть хаберманом. Как я могу быть рядом с тобой? Как могу быть мужчиной, если не слышу собственного голоса, не ощущаю движения жизни по собственным венам? Я люблю тебя, дорогая. Неужели я никогда не смогу быть с тобой?

– Но ты сканер! – возразила она с заученной, автоматической гордостью.

– Я знаю, что я сканер. Но что с того?

Она заговорила, словно пересказывая привычную сказку, которой успокаивала себя:

– Ты храбрейший из храбрых, опытнейший из опытных. Все человечество должно почитать сканера, который объединяет человеческие Земли. Сканеры – защитники хаберманов, достойнейшие из людей, и даже главы Инструментария с радостью отдают им честь!

Он возразил с упрямой печалью:

– Люси, все это мы уже слышали. Но окупается ли…

– Сканеры работают не за окупаемость. Они сильнейшие хранители человечества. Неужели ты забыл?

– Но наши жизни, Люси. К чему быть женой сканера? Почему ты вышла за меня? Я человек, только когда кренчусь. Ты сама знаешь, чем я являюсь все остальное время. Машиной. Я человек, которого превратили в машину. Человек, которого убили и оживили для работы. Ты не понимаешь, чего мне не хватает?

– Разумеется, милый, разумеется…

– Думаешь, я не помню своего детства? – продолжил он. – Думаешь, не помню, каково это – быть человеком, а не хаберманом? Ходить и чувствовать почву под ногами? Ощущать честную, чистую боль, вместо того чтобы постоянно проверять свое тело и выяснять, жив ли я еще? Как мне узнать, что я умер? Ты когда-нибудь задумывалась об этом, Люси? Как мне узнать, что я умер?

Она не обратила внимания на абсурдность его вспышки и умиротворяюще произнесла:

– Сядь, милый. Я приготовлю тебе чего-нибудь выпить. Ты перевозбудился.

Он автоматически просканировал себя.

– Вовсе нет! Послушай меня. Как, по-твоему, каково это – быть Наверху-и-Снаружи вместе со спящей командой? Как ты думаешь, каково это – смотреть на них, пока они спят? Как ты думаешь, мне нравится сканировать, сканировать и сканировать, месяц за месяцем, когда я ощущаю Космическую боль, которая атакует все части моего тела, пытаясь прорваться сквозь мои хабермановы блоки? Как ты думаешь, мне нравится будить людей, когда нужно, и заставлять их ненавидеть меня за это? Ты когда-нибудь видела, как дерутся хаберманы? Сильные мужчины дерутся и не чувствуют боли, дерутся, пока кто-нибудь не войдет в «перегрузку»? Ты думала об этом, Люси? – И с триумфом добавил: – Можешь ли ты винить меня за то, что я кренчусь и становлюсь человеком, всего на два дня в месяц?

– Дорогой, я тебя не виню. Давай наслаждаться твоим кренчем. Сядь и выпей.

Он сидел, закрыв лицо руками, а она готовила напиток, используя натуральные фрукты из бутылочек, помимо безопасных алкалоидов. Он тревожно следил за ней и жалел ее, ведь она вышла замуж за сканера, а потом, хоть это было несправедливо, обиделся на то, что ему приходится ее жалеть.

Она повернулась, чтобы вручить ему напиток, и тут зазвонил телефон. Оба подпрыгнули. Телефон не должен был звонить. Они его выключили. Телефон зазвонил снова: очевидно, сработал аварийный контур.

Опередив Люси, Мартел подошел к телефону и посмотрел на него. Из телефона смотрел Вомакт.

Традиции сканеров позволяли Мартелу вести себя грубо, даже со старшим сканером, в определенных ситуациях. Таких, как эта.

Не успел Вомакт заговорить, как Мартел произнес в пластину два слова, не заботясь о том, сможет старик прочесть их по губам или нет:

– Кренчусь. Занят.

Он прервал соединение и вернулся к Люси.

Телефон зазвонил снова.

– Я могу выяснить, в чем дело, милый, – мягко сказала Люси. – Вот, держи свой напиток и садись.

– Не обращай внимания, – ответил ее муж. – Никто не имеет права звонить, когда я кренчусь. Он это знает. Должен знать.

Телефон зазвонил снова.

Мартел в ярости поднялся и подошел к пластине. Включил ее. На экране возник Вомакт. Прежде чем Мартел успел заговорить, старший сканер поднес свой говорящий ноготь к сердечному блоку.

– Сканер Мартел явился и ждет указаний, сэр, – сказал Мартел, как предписывал устав.

– Экстренная ситуация, – мрачно произнесли губы Вомакта.

– Сэр, я под кабелем.

– Экстренная ситуация.

– Сэр, вы не понимаете? – Мартел четко произносил слова, чтобы Вомакт его понял. – Я… под… кабелем. Не гожусь… для… Космоса!

– Экстренная ситуация, – повторил Вомакт. – Явитесь в центральный пункт сбора.

– Но сэр, таких экстренных ситуаций не бывает.

– Верно, Мартел. Таких экстренных ситуаций не бывало. Прежде. Отправляйся в пункт сбора. – И, с проблеском сочувствия, Вомакт добавил: – Можешь не выходить из кренча. Отправляйся как есть.

Старший сканер отключился. Экран телефона Мартела стал серым.

Мартел повернулся к Люси. В его голосе больше не слышалось гнева. Она подошла к нему. Поцеловала и взъерошила волосы. Смогла произнести только:

– Мне жаль.

Поцеловала мужа снова, понимая его разочарование.

– Будь осторожен, милый. Я подожду.

Он просканировал себя и надел прозрачный воздушный мундир. Задержался у окна, помахал рукой.

– Удачи! – крикнула Люси.

Воздух обтекал его, и он сказал себе:

– Впервые за одиннадцать лет я чувствую полет. Господи, как легко летать, когда ощущаешь себя живым!

Далеко впереди сиял суровой белизной центральный пункт сбора. Мартел пригляделся. Он не увидел ни огня кораблей, возвращавшихся Сверху-и-Снаружи, ни трепещущих языков вырвавшегося из-под контроля Космического огня. Царило спокойствие, как и полагается в свободную от дежурств ночь.

И все же Вомакт позвонил. Сообщил об экстренной ситуации серьезней Космоса. Таких не бывало. Но Вомакт позвонил.

II

В пункте сбора Мартел обнаружил пару десятков человек – около половины всех сканеров. Он поднял говорящий палец. Большинство сканеров стояли парами лицом к лицу и беседовали, читая по губам друг друга. Несколько более старых и нетерпеливых царапали на планшетах и совали написанное под нос собеседнику. На всех лицах застыло тупое, мертвое, расслабленное выражение хабермана. Войдя в комнату, Мартел знал, что многие усмехнулись в обособленных глубинах своего сознания, размышляя о вещах, которые невозможно выразить формальными словами. Давно ни один сканер не являлся на собрание в кренче.

Вомакта не было; возможно, подумал Мартел, он по-прежнему обзванивает других. Лампочка на телефоне то вспыхивала, то гасла; звенел звонок. Мартелу стало не по себе, когда он понял, что единственный из всех присутствующих может слышать этот громкий звук. Он осознал, почему обычные люди не любили находиться рядом с группами хаберманов или сканеров. Мартел оглянулся в поисках компании.

Его друг Чан был здесь, но объяснял какому-то пожилому брюзгливому сканеру, что понятия не имеет, почему Вомакт позвонил. Мартел огляделся снова и заметил Парижански. Направился к нему, огибая других с ловкостью, свидетельствовавшей о том, что он чувствует свои ноги и может не следить за ними. Несколько сканеров обратили к нему свои мертвые лица и попытались улыбнуться. Но им не хватало полного мышечного контроля, и их лица исказили ужасные гримасы. (Сканеры знали, что не следует выражать эмоции лицом, которое им не подчинялось. Клянусь, что буду улыбаться только в кренче, пообещал себе Мартел.) Парижански подал ему знак говорящим пальцем. Глядя Мартелу в лицо, произнес:

– Ты явился сюда в кренче?

Парижански не слышал собственного голоса, и слова ревели, словно в сломанном, хрипящем телефоне. Мартел вздрогнул. Но он понимал, что вопрос задан из добрых побуждений. Крепкий Поль был добрейшим человеком.

– Вомакт позвонил. Экстренная ситуация.

– Ты сказал ему, что кренчишься?

– Да.

– И он все равно заставил тебя прийти?

– Да.

– Значит, дело не в Космосе? Ты не можешь отправиться Наверх-и-Наружу. Сейчас ты как обычный человек.

– Верно.

– Тогда почему он нас вызвал?

Дохаберманова привычка заставила Парижански вопросительно взмахнуть руками. Его ладонь задела спину стоявшего позади старика. Шлепок разнесся по всей комнате, но только Мартел услышал его. Он инстинктивно просканировал Парижански и старого сканера; те просканировали его в ответ. Лишь после этого старик спросил, зачем Мартел просканировал его. Когда Мартел объяснил, что он под кабелем, старик быстро двинулся прочь, чтобы рассказать всем о кренчнутом сканере в пункте сбора.

Даже эта мини-сенсация не смогла отвлечь большнство сканеров от тревоги по поводу экстренной ситуации. Молодой человек, лишь год назад просканировавший свой первый полет, драматично встал между Парижански и Мартелом и эффектно взмахнул перед ними своим планшетом: Вомакт спятил?

Старшие сканеры покачали головами. Мартел, помня, что юноша пробыл хаберманом совсем недолго, смягчил мрачную серьезность отрицания приветливой улыбкой.

– Вомакт – старший сканер, – сказал он нормальным голосом. – Уверен, что он не мог сойти с ума. Разве его блоки не сообщили бы об этом?

Мартелу пришлось повторить вопрос, произнося слова медленно и четко, прежде чем юный сканер понял его. Молодой человек попробовал улыбнуться, и его лицо забавно исказилось. Но он достал планшет и нацарапал: Ты прав.

Чан оторвался от своего приятеля и подошел к ним, его лицо с китайскими чертами блестело в теплом воздухе. (Странно, подумал Мартел, что так мало китайцев становятся сканерами. А может, и не странно, если вспомнить, что они никогда не выполняют свою квоту по хаберманам. Китайцы слишком любят жизнь. Те из них, кто становятся сканерами, отлично работают.)

Чан увидел, что Мартел под кабелем, и произнес вслух:

– Ты ломаешь устои. Должно быть, Люси рассердилась, лишившись тебя?

– Она неплохо справилась. Чан, это странно.

– Что именно?

– Я под кабелем и могу слышать. У тебя нормальный голос. Где ты научился говорить как обычный человек?

– Занимался со звукозаписями. Забавно, что ты это заметил. Думаю, я единственный сканер на всех Землях, который может сойти за обычного человека. Зеркала и звукозаписи. Я определил, как себя вести.

– Но ты не?..

– Нет. Я не чувствую, не слышу и не ощущаю вкусов и запахов, как и ты. Способность говорить не слишком мне помогает. Но я заметил, что она радует окружающих.

– Это изменило бы жизнь Люси.

Чан глубокомысленно кивнул.

– На этом настоял мой отец. Он сказал: «Ты можешь гордиться тем, что ты сканер. Но мне жаль, что ты не человек. Скрывай свой недостатки». И я попробовал. Я хотел рассказать старику о Наверху-и-Снаружи, о том, чем мы там занимаемся, но его это не интересовало. Он сказал: «Конфуция устраивали самолеты. Меня они тоже устраивают». Старый плут! Изо всех сил пытается быть китайцем, а сам даже не умеет читать на старокитайском. Но он отлично соображает и неплохо передвигается для человека, кому скоро исполнится две сотни.

– На своем самолете? – улыбнулся Мартел.

Чан улыбнулся в ответ. Он потрясающе контролировал лицевые мышцы: сторонний наблюдатель не заподозрил бы, что Чан был хаберманом, управлявшим своими глазами, щеками и губами при помощи холодного рассудка. Выражение его лица было естественным, как у живого. Поглядев на мертвые, холодные лица Парижански и других, Мартел ощутил укол зависти к Чану. Он знал, что сам выглядит нормально, но почему бы и нет? Ведь он был под кабелем. Повернувшись к Парижански, Мартел произнес:

– Видел, что Чан сказал о своем отце? Старик летает на самолете.

Парижански зашевелил губами, но звуки ничего не значили. Он достал планшет и показал его Мартелу и Чану: Жжж жжж. Ха ха. Млдц.

В этот момент Мартел услышал шаги в коридоре и машинально посмотрел на дверь. Другие глаза проследили за его взглядом.

Вошел Вомакт.

Группа выстроилась четырьмя параллельными рядами по стойке «смирно». Сканеры просканировали друг друга. Множество рук потянулось к электрохимическим регуляторам грудных блоков, которые начали перегружаться. Один сканер вытянул сломанный палец, обнаруженный напарником, чтобы его обработали и наложили шину.

Вомакт взял свой церемониальный посох. Кубическое навершие озарило комнату красной вспышкой, ряды перестроились, и все сканеры сделали жест, означавший: Явился и жду указаний!

Вомакт принял позу, означавшую: Я старший и беру командование на себя.

Говорящие пальцы поднялись в ответном жесте: Мы подчиняемся и отдаем себя в ваше распоряжение.

Вомакт поднял правую руку, согнул запястье, словно оно было сломано, в странном испытующем жесте, означавшем: Присутствуют ли здесь люди? Не усыпленные хаберманы? Все ли чисто для сканеров?

Единственный из присутствующих, кренчнутый Мартел услышал странное шуршание ног, когда все повернулись вокруг своей оси, не сходя с места, пристально оглядывая друг друга и озаряя поясными фонарями темные углы огромного зала. Когда сканеры вновь встали лицом к Вомакту, тот сделал новый жест: Все чисто. Следите за моими словами.

Мартел заметил, что расслабился он один. Другие не понимали смысла расслабления, ведь их сознание было заблокировано в черепной коробке, соединенное лишь с глазами, а все остальные части тела контактировали с разумом исключительно посредством управляющих нечувствительных нервов и панели инструментов на груди. Мартел осознал, что, будучи под кабелем, ожидал услышать голос Вомакта: старший сканер говорил уже некоторое время. Ни звука не сорвалось с его губ. (Вомакт никогда не прибегал к звуку.)

– …и когда первые люди, отправившиеся Наверх-и-Наружу, достигли Луны, что они там обнаружили?

– Ничего, – ответил безмолвный хор губ.

– И потому они отправились дальше, к Марсу и Венере. Год за годом корабли продолжали улетать, но ни один не вернулся назад до Первого космического года. Тогда вернулся корабль с Первым эффектом. Сканеры, я спрашиваю вас, что такое Первый эффект?

– Никто не знает. Никто не знает.

– И никогда не узнает. Слишком много переменных. Как распознать Первый эффект?

– По Великой космической боли, – ответил хор.

– А каковы дальнейшие симптомы?

– Жажда, жажда смерти.

Снова Вомакт:

– И кто остановил жажду смерти?

– Генри Хаберман победил Первый эффект в Третьем космическом году.

– И, сканеры, что же он сделал?

– Он сделал хаберманов.

– Как делают хаберманов, сканеры?

– Их делают разрезами. Мозг отсекают от сердца и легких. От ушей и носа. От рта и желудка. От желаний и боли. Мозг отсекают от мира. Остаются только глаза. Только контроль над живой плотью.

– И каким образом, сканеры, осуществляется контроль над плотью?

– Посредством блоков, помещенных в плоть, панелей управления, помещенных в грудь, знаков, созданных, чтобы управлять живым телом, знаков, по которым живет тело.

– Как живет хаберман?

– Хаберман живет под контролем блоков.

– Откуда берутся хаберманы?

В ответ Мартел услышал оглушительный рев хриплых голосов, разнесшийся по залу: сканеры – сами хаберманы – озвучили свои слова.

– Хаберманы – отбросы человечества. Хаберманы – слабые, жестокие, наивные и неприспособленные. Хаберманы – приговоренные к худшей участи, нежели смерть. Хаберманы живут лишь в своем сознании. Они погибают ради Космоса – и живут ради него. Они водят корабли между Землями. Они живут в Великой боли, пока обычные люди спят ледяным, ледяным сном полета.

– Братья и сканеры, ответьте мне: хаберманы мы или нет?

– Мы хаберманы по плоти. Мы рассечены, мозг и плоть. Мы готовы выйти Наверх-и-Наружу. Каждый из нас прошел через Устройство Хабермана.

– Значит, мы хаберманы? – Вомакт задал ритуальный вопрос, сверкая глазами.

Вновь ответ сопроводил рев голосов, который слышал только Мартел:

– Мы хаберманы, но не только, не только. Мы избранные, ставшие хаберманами по собственной воле. Мы агенты Инструментария человечества.

– Что должны говорить нам Иные?

– Они должны говорить: «Вы храбрейшие из храбрых, опытнейшие из опытных. Все человечество должно почитать сканера, который объединяет человеческие Земли. Сканеры – защитники хаберманов. Судьи в Наверху-и-Снаружи. Они заставляют людей жить там, где люди отчаянно нуждаются в смерти. Они достойнейшие из людей, и даже главы Инструментария с радостью отдают им честь!»

Вомакт выпрямился.

– Каков тайный долг сканера?

– Повиноваться Инструментарию лишь в соответствии с Законом сканера.

– Каков второй тайный долг сканера?

– Хранить наш закон в тайне и уничтожать тех, кто его узнает.

– Как уничтожать?

– Дважды в «перегрузку», затем в «смерть».

– Если хаберманы гибнут, каков наш долг?

В ответ все сканеры стиснули губы. (Кодекс предписывал молчать.) Мартел, давным-давно знакомый с Кодексом, заскучал. Он заметил, что Чан слишком тяжело дышит, протянул руку и отрегулировал его легочные настройки. Чан глазами поблагодарил Мартела. Вомакт заметил, что они отвлеклись, и смерил обоих гневным взглядом. Мартел расслабился, пытаясь сымитировать мертвое, холодное спокойствие других сканеров. Под кабелем это было непросто.

– Если гибнут Иные, каков наш долг? – спросил Вомакт.

– Сканеры вместе информируют Инструментарий. Сканеры вместе принимают наказание. Сканеры вместе урегулируют дело.

– А если наказание сурово?

– Значит, кораблей не будет.

– А если сканерам не выказывают уважения?

– Значит, кораблей не будет.

– А если сканера оставляют без оплаты?

– Значит, кораблей не будет.

– А если Иные и Инструментарий не всегда и не во всем выполняют свои обязанности перед сканерами?

– Значит, кораблей не будет.

– А если, сканеры, кораблей не будет?

– Земли разъединятся. Вернутся Пустоши. Вернутся Старые машины и Животные.

– Каков известный долг сканера?

– Не спать Наверху-и-Снаружи.

– Каков второй долг сканера?

– Не помнить имени страха.

– Каков третий долг сканера?

– Использовать кабель Юстаса Кренча с осторожностью и умеренностью. – Несколько пар глаз быстро посмотрели на Мартела, затем безмолвный хор продолжил: – Входить в кренч только дома, только среди друзей, только с целью вспомнить, расслабиться или произвести потомство.

– Каково определение сканера?

– Верный даже среди смерти.

– Каков девиз сканера?

– Бдящий даже в безмолвии.

– Какова работа сканера?

– Трудиться даже на высотах Наверху-и-Снаружи, быть преданным даже в глубинах Земель.

– Как узнать сканера?

– Мы знаем себя. Мы мертвы, хотя живем. И мы говорим при помощи Планшета и Ногтя.

– Что такое Кодекс?

– Кодекс – это дружественная древняя мудрость сканеров, изложенная вкратце, чтобы мы могли помнить и радоваться нашей преданности друг другу.

Дальше должна была следовать формула: «Мы завершаем Кодекс. Есть ли работа или вести для сканеров?» Но Вомакт сказал:

– Экстренная ситуация. Экстренная ситуация.

Они сделали жест: Явился и жду указаний!

Все глаза пристально следили за губами Вомакта, который произнес:

– Кто-нибудь из вас знаком с работой Адама Стоуна?

Мартел увидел, как зашевелились губы, отвечая:

– Красный астероид. Иные, живущие на краю Космоса.

– Адам Стоун отправился в Инструментарий и заявил об успешном выполнении своей миссии. Он утверждает, что нашел способ Оградиться от Космической боли. Он утверждает, что Наверху-и-Снаружи смогут работать, смогут бодрствовать обычные люди. Он утверждает, что сканеры больше не нужны.

По всей комнате вспыхнули поясные фонари: сканеры просили права голоса. Вомакт кивнул одному из старших.

– Пусть говорит сканер Смит.

Следя за своими ногами, Смит медленно вышел на свет. Повернулся лицом к собравшимся и сказал:

– Я заявляю, что это ложь. Я заявляю, что Стоун – лжец. Я заявляю, что Инструментарий не должен верить ему.

Он помолчал, затем, отвечая на вопрос, которого большинство не увидело, сказал:

– Я взываю к тайному долгу сканеров. – Смит поднял правую руку, прося о Чрезвычайном внимании. – Я заявляю, что Стоун должен умереть.

III

Мартел, по-прежнему в кренче, содрогнулся, услышав уханье, стоны, крики, писк, скрип, кряхтение и завывания, которые испускали сканеры, в своем возбуждении забывшие о шуме и пытавшиеся заставить мертвые тела говорить с мертвыми ушами. Дико плясали огни поясных фонарей. Многие сканеры ринулись к трибуне и начали тесниться на ней, требуя внимания, пока Парижански своим весом не столкнул всех прочих вниз и не повернулся к собравшимся.

– Братья сканеры, посмотрите на меня.

Люди продолжали перемещаться по залу, толкая друг друга своими бесчувственными телами. Наконец Вомакт встал перед Парижански, повернулся к собравшимся и произнес:

– Сканеры, будьте сканерами! Посмотрите на него.

Парижански не был мастером публичных выступлений. Его губы двигались слишком быстро. Он размахивал руками, отвлекая внимание от своего рта. Однако Мартелу удалось понять большую часть его речи:

– …не можем так поступить. Возможно, Стоун преуспел. Если он преуспел, это означает конец сканеров. И конец хаберманов. Никому из нас не придется сражаться Наверху-и-Снаружи. Никому больше не придется отправляться под провод, чтобы на несколько часов или дней стать человеком. Все станут Иными. Никому не придется входить в кренч, никогда больше. Люди смогут быть людьми. Хаберманов можно будет убить достойно и правильно, так, как убивали людей в Старые времена, и никому не придется поддерживать в них жизнь. Им не придется работать Наверху-и-Снаружи! Больше не будет Великой боли, подумайте об этом! Не будет… Великой… боли! Откуда нам знать, что Стоун лжет?

Сканеры начали светить фонарями прямо ему в глаза (это было худшим оскорблением среди них). Вомакт снова вмешался. Он встал перед Парижански и сказал что-то, чего другие не увидели.

Парижански спустился с трибуны. Вомакт заговорил:

– Думаю, некоторые сканеры не согласны с нашим братом Парижански. Трибуна закрыта до тех пор, пока мы не сможем обсудить этот вопрос лично. Через пятнадцать минут я продолжу собрание.

Когда старший сканер присоединился к собравшимся, Мартел направился к нему. Быстро написал послание на своем планшете и стал дожидаться возможности сунуть его под нос старшему. Послание гласило: Я в крнче. Пчтльно пршу пзвлния удлться, ождаю дльнйших укзний.

Кренч творил с Мартелом странные вещи. Большинство собраний, на которых он побывал, казались ему формальными, бодряще церемониальными, озаряющими темные душевные пропасти хаберманства. Будучи не в кренче, он обращал на свое тело не больше внимания, чем мраморный бюст на свой пьедестал. Он и прежде стоял вместе со сканерами. Он легко выстаивал с ними долгие часы, в то время как многоречивый ритуал пробивал ужасное одиночество за его глазами и заставлял почувствовать, что сканеров, пусть и братство проклятых, все равно вечно чтут за профессиональные качества их уродства.

На этот раз все было по-другому. В кренче, полностью владея чувствами обоняния, слуха, вкуса и осязания, он реагировал как обычный человек. Он видел в своих друзьях и коллегах толпу жестоких призраков, участвующих в бессмысленных ритуалах своего неодолимого проклятия. Что может иметь значение, когда ты – хаберман? К чему все эти речи о хаберманах и сканерах? Хаберманы были преступниками или еретиками, а сканеры – благородными добровольцами, но всем им приходилось тяжко, разве что сканерам дозволялось кратковременное облегчение кренчевого кабеля, а хаберманов просто отключали, пока корабли стояли в порту, и заставляли спать до самого пробуждения в некий час нужды, дабы они отработали очередную строку своего проклятия. Редкий хаберман, которого доводилось увидеть на улице, должен был обладать особыми достоинствами или отвагой, раз ему позволили взглянуть на человечество из кошмарной тюрьмы своего механизированного тела. Но какой сканер когда-либо сочувствовал хаберману? Какой сканер когда-либо проявлял уважение к хаберману, не считая формальностей в процессе работы? Что сканеры как гильдия и класс когда-либо сделали для хаберманов, кроме того, что поворотом запястья убивали тех, кто, проведя слишком много времени рядом со сканером, усваивал его профессиональные трюки и учился жить по своей воле, а не по воле сканеров? Что Иные, обычные люди могли знать о творившемся в недрах кораблей? Иные спали в своих цилиндрах, милосердно бесчувственные, и пробуждались на Земле, к которой были приписаны. Что могли Иные знать о тех, кто бодрствовал на борту?

Что мог любой Иной знать о Наверху-и-Снаружи? Какой Иной мог увидеть жгучую, кислотную красоту звезд в открытом Космосе? Что они могли сказать о Великой боли, которая тихо зарождалась в костном мозгу, подобно зуду, а потом захватывала усталостью и тошнотой каждую нервную клетку, каждую клетку мозга, каждую точку контакта в теле, пока сама жизнь не превращалась в ужасную, мучительную жажду тишины и смерти?

Он был сканером. Ладно, он был сканером. Он стал им в то мгновение, когда, совершенно нормальный, при свете солнца перед заместителем главы Инструментария дал клятву: «Я вручаю мою жизнь и честь Человечеству. Я добровольно жертвую собой ради процветания Человечества. Принимая опасное и суровое Звание, я передаю все свои права без исключения достопочтимым Главам Инструментария и благородному Братству сканеров».

Он поклялся.

Он прошел через устройство Хабермана.

Он помнил тот ад. Ему пришлось не так уж плохо, пусть казалось, ад и продлился сто миллионов лет без сна. Он научился чувствовать глазами. Научился видеть, несмотря на тяжелые глазные пластины, установленные за глазными яблоками, чтобы изолировать их от всего тела. Он научился следить кожей. Он до сих пор помнил, как заметил влагу на рубашке и, выдвинув сканирующее зеркало, обнаружил, что в его боку зияет рана от вибрирующей машины, к которой он прислонился. (Теперь с ним такое не повторится; он слишком наловчился считывать показания своих приборов.) Он помнил, как вышел Наверх-и-Наружу и как Великая боль вцепилась в него, хотя он лишился обычных осязания, обоняния, слуха и эмоций. Он помнил, как убивал одних хаберманов и как поддерживал жизнь в других, как месяцами стоял рядом с достопочтимым сканером-пилотом, и никто из них не спал. Помнил, как сошел с корабля на Земле-Четыре, и как ему это не понравилось, и как в тот день он понял, что награды нет.

Мартел стоял среди других сканеров. Он ненавидел их неуклюжесть, когда они двигались, их неподвижность, когда стояли. Ненавидел странную смесь запахов, которые незаметно испускали их тела. Ненавидел хрип, стоны и визг, которые они издавали в своей глухоте. Он ненавидел их – и себя.

Как могла Люси выносить его? Когда он за ней ухаживал, его грудной блок неделями показывал «опасность», он тайком носил с собой кренчевый кабель и переходил от кренча к кренчу, не заботясь о том, что все показатели постепенно приближались к «перегрузке». Он сделал ей предложение, не думая о том, что произойдет, если она скажет: «Да». Она сказала.

«И они жили долго и счастливо». В Старых книгах так и было – но в реальной жизни? За прошедший год он провел под кабелем всего восемнадцать дней! И все же она любила его. Он это знал. Она тревожилась о нем те долгие месяцы, что он проводил Наверху-и-Снаружи. Она пыталась сделать дом важным для него местом, хотя он был хаберманом, пыталась вкусно готовить, хотя он не ощущал вкуса, пыталась хорошо выглядеть, хотя он не мог ее поцеловать – или лучше бы не целовал, ведь тело хабермана значило не больше, чем мебель. Люси была терпелива.

А теперь Адам Стоун! (Он позволил надписи на планшете померкнуть; как он мог уйти в такой момент?)

Господи, благослови Адама Стоуна!

Мартелу было немного жаль себя. Сильный, высший зов долга больше не пронесет его через двести лет времени Иных, через два миллиона его личных вечностей. Он сможет обмякнуть и расслабиться. Сможет забыть Высокий космос и предоставить Иным заботиться о Наверху-и-Снаружи. Сможет кренчиться столько, сколько осмелится. Сможет стать почти нормальным на год, или на пять лет, или на пару недель. Но он хотя бы проведет их с Люси. Отправится с ней в Пустоши, где по темным углам по-прежнему бродят Животные и Старые машины. Возможно, он умрет в пылу охоты, швыряя копья в древний стальной маншоняггер, который выпрыгнет из своего логова, или бросая горячие сферы в членов клана Непрощенных, что по-прежнему бродили в Пустошах. У него еще оставалась жизнь, чтобы ее прожить, оставалась добрая, обычная смерть, чтобы умереть, а не движение иглы в безмолвии и агонии Космоса!

Он беспокойно расхаживал по залу. Его уши были настроены на звуки нормальной речи, и ему не хотелось следить за губами собратьев. Судя по всему, они приняли решение. Вомакт направлялся к трибуне. Мартел огляделся в поисках Чана и подошел к нему. Тот прошептал:

– Ты мечешься, как вода в воздухе! В чем дело? Кренч проходит?

Оба просканировали Мартела, но показания инструментов были ровными и не показывали признаков выхода из кренча.

Вспыхнул яркий огонь, призывая всех в строй. Они вновь встали рядами. Вомакт подставил свое осунувшееся, старое лицо под лучи света и произнес:

– Сканеры и братья, я объявляю голосование.

Он принял позу, означавшую: Я старший и беру командование на себя.

Протестующе вспыхнул поясной фонарь.

Это был старый Хендерсон. Он вышел к трибуне, переговорил с Вомактом и после одобрительного кивка старшего сканера повернулся лицом к собравшимся, чтобы повторить свой вопрос:

– Кто выскажется за сканеров, которые в Космосе?

Ни один фонарь и ни одна рука не ответили ему.

Стоя лицом к лицу, Хендерсон и Вомакт некоторое время беседовали. Затем Хендерсон вновь повернулся к сканерам.

– Я подчиняюсь старшему по званию. Но не подчиняюсь собранию братства. Есть шестьдесят восемь сканеров, а здесь присутствует лишь сорок семь, причем один из них в кренче и под принуждением. Поэтому я предлагаю, чтобы старший по званию принял командование только над чрезвычайным комитетом братства, а не над собранием. Достопочтимые сканеры понимают меня? Все согласны?

Руки поднялись в знак согласия.

– Большая разница! – шепнул Чан на ухо Мартелу. – Кто знает, чем собрание отличается от комитета?

Мартел согласился с его словами, но не меньшее впечатление на него произвела способность Чана, будучи хаберманом, управлять своим голосом.

Вомакт вновь взял на себя роль председателя:

– Сейчас мы проголосуем по вопросу Адама Стоуна. Во-первых, мы можем полагать, что он не преуспел и его утверждения лживы. Мы знаем это по собственному опыту. Космическая боль – лишь часть сканирования. (Но существенная, основа основ, подумал Мартел.) И мы можем быть уверены, что Стоун не в состоянии решить проблему Космической дисциплины.

– Опять эта ерунда, – прошептал Чан, которого слышал только Мартел.

– Космическая дисциплина нашего братства хранила Высокий космос от войн и конфликтов. Шестьдесят восемь дисциплинированных человек контролируют весь Высокий космос. Наша клятва и наш статус хабермана делают нас непричастными ко всем земным страстям. Таким образом, если Адам Стоун победил Космическую боль, чтобы Иные могли расколоть наше братство и принести в Космос дрязги и разрушения, каковые царят на Землях, я утверждаю, что Адам Стоун неправ! Если Адам Стоун преуспеет, жизнь сканеров станет напрасной! Во-вторых, если Адам Стоун не победил Космическую боль, он посеет хаос на всех Землях. В результате Инструментарий и заместители глав могут дать нам меньше хаберманов, чем нужно для обслуживания кораблей Человечества. Пойдут дикие слухи, число рекрутов сократится. Хуже того, дисциплина братства ослабнет, если подобная ересь распространится. Таким образом, если Адам Стоун преуспел, он грозит разрушить братство, а потому должен умереть. Таким образом, если Адам Стоун потерпел неудачу, он лжец и еретик, а потому должен умереть. Я голосую за смерть Адама Стоуна.

И Вомакт сделал знак: Достопочтимые сканеры приглашаются к голосованию.

IV

Мартел лихорадочно схватился за поясной фонарь. Чан извлек свой фонарь заранее и был наготове: яркий луч, означавший несогласие, устремился к потолку. Мартел достал фонарь и тоже направил его вверх, выражая свое мнение. Затем огляделся. Из сорока семи человек фонари горели только у пяти или шести.

Зажглись еще два фонаря. Вомакт стоял прямой, как замороженный труп. Сверкая глазами, он оглядывал собравшихся, высматривая огни. Зажглись еще несколько. Наконец Вомакт принял завершающую позу: Пусть сканеры пересчитают голоса.

Трое сканеров преклонного возраста поднялись на трибуну к Вомакту.

Они осмотрели зал. (Проклятые призраки голосуют против жизни реального, живого человека! – подумал Мартел. Они не имеют права так поступать. Я сообщу в Инструментарий! Но он знал, что не сделает этого. Он подумал о Люси и о том, что она могла приобрести в случае триумфа Адама Стоуна; душераздирающая глупость голосования показалась ему почти невыносимой.) Все три счетчика подняли руки, единогласно показывая одно и то же число: пятнадцать против.

Вомакт отпустил их вежливым кивком. Повернулся и вновь принял позу: Я старший и беру командование на себя.

Удивляясь собственной наглости, Мартел включил фонарь.

Он знал, что за подобный поступок любой из присутствующих мог выкрутить его сердечный блок в «перегрузку». Он почувствовал руку Чана, пытавшегося схватить его за воздушный китель. Но Мартел уклонился и побежал к трибуне, быстрее, чем следовало бегать сканеру. На бегу он думал, к чему воззвать. Много времени ему не дадут, и увидят его не все. Нет смысла взывать к логике. Не сейчас. Нужно воззвать к закону.

Он запрыгнул на трибуну рядом с Вомактом и принял позу: Сканеры, противозаконное действие!

Потом нарушил добрую традицию и заговорил, не меняя позы:

– Комитет не имеет права выносить смертный приговор большинством голосов. Для этого нужно две трети полного собрания.

Он ощутил движение тела Вомакта за своей спиной, ощутил, как падает с трибуны, ударяется об пол, ранит колени и чувствительные ладони. Ему помогли подняться. Его просканировали.

Какой-то едва знакомый сканер достал инструменты и убавил Мартелу интенсивность. Он сразу почувствовал себя более спокойным, более отстраненным и возненавидел себя за это чувство.

Он посмотрел на трибуну. Вомакт стоял в позе, означавшей: К порядку!

Сканеры выстроились рядами. Два сканера рядом с Мартелом взяли его за руки. Он закричал на них, но они отвернулись и не стали с ним общаться.

Когда зал притих, Вомакт заговорил:

– Сюда явился сканер в кренче. Достопочтимые сканеры, я прошу за это прощения. В том нет вины нашего прекрасного и достойного сканера и друга, Мартела. Он явился сюда по приказу. Я велел ему не выходить из кренча. Я надеялся избавить его от ненужного превращения в хабермана. Все мы знаем, что Мартел счастливо женат, и желаем ему успеха в его храбром эксперименте. Мне нравится Мартел. Я уважаю его мнение. Я хотел, чтобы он присутствовал здесь. Я знаю, что и вы этого хотели. Но он в кренче. Он не в том состоянии, чтобы участвовать в возвышенных делах сканеров. И потому я предлагаю решение, во всех отношениях справедливое. Я предлагаю лишить сканера Мартела голоса за нарушение правил. Это нарушение было бы непростительным, если бы Мартел не был в кренче. Однако, отдавая должное Мартелу, я также предлагаю разобраться с возражениями, которые столь неподобающе выдвинул наш достойный, но недееспособный брат.

Вомакт сделал знак: Достопочтимые сканеры приглашаются к голосованию. Мартел попробовал дотянуться до собственного поясного фонаря, но сильные мертвые руки крепко держали его, и он лишь тщетно бился. Вспыхнул одинокий огонек: без сомнения, Чана.

Вомакт снова выставил лицо на свет.

– Получив одобрение достойнейших сканеров и здесь присутствующих, я предлагаю придать этому комитету все полномочия собрания и с этого момента возложить на меня ответственность за все правонарушения, которые может совершить данный комитет, чтобы меня судило следующее полное собрание, но не власти вне закрытого, тайного общества сканеров.

Напыщенно, с очевидным триумфом Вомакт вновь принял позу голосования.

Вспыхнуло лишь несколько фонарей, явно меньше необходимой одной четверти.

Вомакт снова заговорил. Свет падал на его безмятежное чело, на мертвые, расслабленные скулы. Впалые щеки и подбородок были наполовину в тени, луч снизу выхватывал из темноты лишь рот, жестокий даже в покое. (Говорили, что Вомакт был потомком некой Древней госпожи, которая необъяснимым противозаконным образом перенеслась на сотни лет вперед за одну ночь. Ее имя, госпожа Вомакт, ушло в легенды; но ее кровь и архаичная страсть к владычеству жили в немом властном теле ее потомка. Мартел был готов поверить в старые сказки, глядя на трибуну и гадая, что за неуловимая мутация превратила род Вомактов в хищников в человеческом обличье.) Громогласно шевеля губами, пусть и не издавая ни звука, Вомакт заявил:

– Достопочтимый комитет подтверждает смертный приговор, вынесенный еретику и врагу Адаму Стоуну.

Вновь поза голосования.

Вновь фонарь Чана вспыхнул в одиноком протесте.

Затем Вомакт сделал последний ход:

– Я предлагаю назначить присутствующего здесь старшего сканера исполнителем приговора. Я предлагаю наделить его полномочиями выбора палачей, одного или нескольких, которые продемонстрируют силу и величие сканеров. Я прошу возложить на меня ответственность за исполнение, но не за средства. Это благородное дело, направленное на защиту человечества и чести сканеров. Про средства же скажу: прибегните к лучшим из имеющихся, и этого довольно. Кому ведом правильный способ убить Иного здесь, на переполненной и настороженной Земле? Это не так просто, как избавиться от спящего в цилиндре, как ввести иглу хаберману. Здесь люди умирают иначе, чем Наверху-и-Снаружи. Они умирают неохотно. Как вам хорошо известно, братья сканеры, обычно мы не убиваем на Земле. Вы должны предоставить мне выбрать агента на мое усмотрение. Иначе общее знание станет общим предательством, в то время как если я один буду нести ответственность, то лишь я смогу нас предать, и вам не придется долго искать в случае прихода Инструментария.

(Как насчет убийцы, которого ты выберешь? – подумал Мартел. Он тоже будет знать, если только ты не заставишь его умолкнуть навсегда.)

Вомакт принял позу: Достопочтимые сканеры приглашаются к голосованию.

Протестующе вспыхнул одинокий фонарь: снова Чан.

Мартел вообразил довольную, жестокую улыбку на мертвом лице Вомакта – улыбку человека, который считает себя правым и видит, что его правоту поддерживают и подкрепляют вооруженные силы.

Мартел в последний раз попытался освободиться.

Мертвые руки крепко держали его. Они сцеплялись, будто тиски, пока глаза владельцев не высвобождали их; как иначе сканеры смогли бы пилотировать корабли месяц за месяцем?

Тогда Мартел крикнул:

– Достопочтимые сканеры, это узаконенное убийство!

Его никто не услышал. Он был в кренче – и он был один.

Тем не менее он крикнул снова:

– Вы ставите под угрозу братство!

Никакой реакции.

Эхо его голоса разнеслось по залу. Ни одна голова не повернулась. Никто не встретился с ним взглядом.

Сканеры разбились на пары для беседы, и Мартел понял, что они избегают смотреть на него. Он видел, что никто не желает следить за его речью. Он знал, что за равнодушными лицами друзей скрывались сочувствие или веселье. Знал, что они считали его кренчнутым – глупым, обычным, человекообразным, временно не-сканером. Но он понимал, что в этом вопросе мудрость сканеров ничего не значила. Он понимал, что только сканер в кренче может самой своей кровью ощутить ярость и гнев, которые преднамеренное убийство вызовет у Иных. Он понимал, что братство подвергает себя опасности – и понимал, что древнейшей прерогативой закона являлась монополия на смерть. Даже Древние нации во времена Войн, до Диких машин, до Животных, до того, как люди отправились Наверх-и-Наружу, – даже они знали это. Как Древние это излагали? Убивать должно только Государство. Государства исчезли, но остался Инструментарий, а Инструментарий не прощал того, что происходило на Землях без его санкций. Смерть в Космосе была бизнесом, правом сканеров; как мог Инструментарий навязывать свои законы там, где люди просыпались лишь для того, чтобы умереть от Великой боли? Инструментарий мудро оставлял Космос сканерам – а братство мудро не вмешивалось в дела Земель. Но теперь братство само собирается поступить как банда преступников, толпа головорезов, глупых и безрассудных, словно кланы Непрощенных!

Мартел понимал это, потому что был в кренче. Будь он хаберманом, думал бы разумом, а не сердцем, нутром и кровью. Откуда другим сканерам это понимать?

Вомакт в последний раз вернулся на трибуну: Комитет завершил встречу, и его воля будет исполнена. Он добавил вслух:

– Старшие среди вас, я прошу верности и молчания.

Два сканера отпустили руки Мартела. Он растер онемевшие ладони, встряхнув ледяными пальцами, чтобы восстановить кровообращение. Освободившись, он начал размышлять, что еще может сделать. Он просканировал себя: кренч держался.

Возможно, у него есть час; возможно – день. Он сможет действовать и как хаберман, но говорить посредством пальца и планшета будет неудобно. Он огляделся в поисках Чана. Увидел друга, который терпеливо застыл в тихом углу. Мартел двигался медленно, чтобы не привлекать к себе чрезмерного внимания. Он встал перед Чаном так, чтобы его лицо было на свету, и произнес губами:

– Что нам делать? Ты ведь не собираешься позволить им убить Адама Стоуна? Ты понимаешь, что работа Стоуна может значить для нас, если он преуспеет? Больше никакого сканирования. Никаких сканеров. Никаких хаберманов. Никакой Боли Наверху-и-Снаружи. Говорю тебе, если бы все остальные были в кренче, как я, они бы взглянули на это с позиции человека, а не ограниченной, безумной логики, к которой прибегли на собрании. Мы должны их остановить. Как нам это сделать? Что нам делать? Что думает Парижански? Кого выбрали?

– На какой вопрос ты хочешь услышать ответ?

Мартел рассмеялся. (Смеяться было приятно, несмотря ни на что; это было по-человечески.)

– Ты мне поможешь?

Взгляд Чана скользнул по лицу Мартела, и он ответил:

– Нет. Нет. Нет.

– Не поможешь?

– Нет.

– Почему нет, Чан? Почему?

– Я сканер. Голосование состоялось. Ты бы поступил так же, если бы не твое необычное состояние.

– Я не в необычном состоянии. Я в кренче. Это всего лишь означает, что я вижу мир так, как его видят Иные. Я вижу глупость. Безрассудство. Эгоизм. Это убийство.

– Что именно? Разве ты не убивал? Ты не принадлежишь к Иным. Ты сканер. Будь осторожен, иначе пожалеешь о своих поступках.

– Но почему же ты голосовал против Вомакта? Разве ты не понял, что Адам Стоун означает для всех нас? Жизнь сканеров будет напрасной. И слава богу! Неужели ты не понимаешь?

– Нет.

– Но ты говоришь со мной, Чан. Ты мой друг?

– Я говорю с тобой. Я твой друг. Как же иначе?

– Но что ты собираешься делать?

– Ничего, Мартел. Ничего.

– Ты поможешь мне?

– Нет.

– Даже не поможешь спасти Стоуна?

– Нет.

– Тогда я обращусь за помощью к Парижански.

– Это бесполезно.

– Почему? Сейчас он человечней тебя.

– Он тебе не поможет, потому что у него есть работа. Вомакт назначил его убийцей Адама Стоуна.

Мартел умолк на полуслове. Принял позу: Благодарю тебя, брат, и удаляюсь.

У окна он повернулся и оглядел комнату. Увидел, что Вомакт смотрит на него. Принял позу: Благодарю тебя, брат, и удаляюсь, – снабдив ее уважительным жестом, который использовали в присутствии старших. Вомакт увидел жест, и его жестокие губы шевельнулись. Мартел вроде бы уловил слова: «…береги себя…» – но не стал вглядываться. Шагнул назад и выпал из окна.

Оказавшись вне видимости остальных сканеров, он придал воздушному кителю максимальную скорость и поплыл по воздуху, внимательно сканируя себя и снижая уровень адреналина. Затем он сделал высвобождающий жест – и ощутил кожей лица поток холодного воздуха, напоминавший бегущую воду.

Адам Стоун должен быть в Главном наземном порту.

Адам Стоун должен быть там.

Не удивится ли он ночной встрече? Встрече с диковиннейшим созданием, первым сканером-отступником. (Внезапно Мартел осознал, что думает о самом себе. Мартел, Предатель Сканеров! Это звучало странно и скверно. Но как насчет Мартела, Верного Человечеству? Чем не компенсация? И если он одержит победу, то получит Люси. Если же проиграет, то не потеряет ничего, неучтенный, заменимый хаберман. Да, он был таким. Но какое значение это имеет в сравнении с колоссальной наградой – человечеству, братству, Люси?)

Мартел подумал: Сегодня у Адама Стоуна будет два гостя. Два сканера, два друга. Он надеялся, что Парижански по-прежнему его друг.

– И судьба мира зависит от того, кто из нас доберется к нему первым.

Многогранные в своей яркости огни Главного наземного порта сверкнули в тумане впереди. Мартел увидел внешние башни города, заметил фосфоресцирующий контур, сдерживавший натиск Пустошей – Животных, Машин и Непрощенных.

Он вновь призвал на помощь богов:

– Помогите мне сойти за Иного!

V

В Наземном порту все прошло легче, чем ожидал Мартел. Он перекинул воздушный китель через плечо, чтобы скрыть инструменты, убрал сканирующее зеркало и подправил лицо, добавив цвета и живости крови и нервам, чтобы кожа разрумянилась и покрылась здоровым потом. Так он напоминал обычного человека, только что завершившего долгий ночной перелет.

Поправив одежду и спрятав планшет под одеждой, Мартел задумался, что делать с говорящим пальцем. Если оставить ноготь, это выдаст в нем сканера. Его будут уважать, но опознают. Его может остановить охрана, которую Инструментарий, без сомнения, выделил такой личности, как Адам Стоун. Если он сломает ноготь… но он не мог этого сделать! Ни один сканер в истории братства никогда добровольно не ломал собственный ноготь. Это равносильно отставке, а она невозможна. Единственная отставка ждала Наверху-и-Снаружи. Мартел сунул палец в рот и откусил ноготь. Изучил непривычное зрелище и вздохнул.

Он подошел к городским воротам, просунув руку под куртку и увеличив мышечную силу в четыре раза по сравнению с нормой. Начал сканировать и осознал, что инструменты спрятаны. Можно с тем же успехом рискнуть всем одновременно.

Часовой остановил его кабелем досмотра. Сфера неожиданно стукнула Мартела в грудь.

– Вы человек? – спросил невидимый голос.

(Мартел знал, что будь он сканером в режиме хабермана, сфера вспыхнула бы от его собственного полевого заряда.)

– Я человек. – Тембр голоса был правильным. Мартел надеялся, что его не примут за маншоняггера, или животное, или непрощенного, которые подражали людям, пытаясь проникнуть в города и порты человечества.

– Имя, номер, ранг, цель, должность, время отбытия.

– Мартел. – Ему пришлось вспомнить свой старый номер, не сканер 34. – К Солнцу, сорок два тридцать четыре, сто восемьдесят второй космический год. Ранг – восходящий заместитель главы.

Это была не ложь, а его настоящий ранг.

– Цель – личная и законная в границах города. Должности в Инструментарии нет. Покинул Главный наружный порт две тысячи девятнадцать часов назад.

Теперь все зависело от того, поверят ли ему или свяжутся с Главным наружным портом.

Голос был равнодушным и обыденным:

– Запрашиваемое время в городе.

– Полагаюсь на ваше достопочтимое терпение, – ответил Мартел стандартной фразой.

Он стоял на холодном ночном воздухе и ждал. Высоко над ним сквозь просвет в тумане виднелось ядовитое мерцание неба сканеров. Звезды – мои враги, подумал он. Я покорил звезды, но они меня ненавидят. Ха, это звучит по-древнему! Как в Книге. Слишком много кренча.

Голос зазвучал вновь:

– К Солнцу сорок два тридцать четыре тире сто восемьдесят два восходящий заместитель главы Мартел, войдите в законные городские врата. Добро пожаловать. Вы нуждаетесь в пище, одежде, деньгах или сопровождении?

Голос звучал не гостеприимно, а по-деловому. Не так он входил в город, будучи сканером! Мелкие чиновники выбегали, светили поясными фонарями себе на раздраженные лица и выговаривали слова с нелепым подобострастием, крича, чтобы одолеть полную глухоту ушей сканера. Значит, вот как обращались с заместителями глав: деловито, но неплохо. Неплохо.

– У меня есть все необходимое, но я прошу город об услуге, – ответил Мартел. – Здесь находится мой друг Адам Стоун. Я желаю видеть его по срочному личному законному делу.

– Вам назначена встреча с Адамом Стоуном?

– Нет.

– Город его найдет. Какой у него номер?

– Я забыл.

– Забыли? Разве Адам Стоун – не магнат Инструментария? Вы действительно его друг?

– Действительно. – Мартел добавил в голос ноту раздражения. – Если сомневаетесь во мне, вызовите своего начальника, часовой.

– Не сомневаюсь. Почему вы не знаете номера? Это для протокола, – добавил голос.

– Мы дружили в детстве. Он пересек… – Мартел чуть не сказал: «Наверху-и-Снаружи», – но вовремя вспомнил, что эту фразу использовали только сканеры. – Он перемещался с Земли на Землю и только сейчас вернулся. Я хорошо с ним знаком и разыскиваю его. У меня новости от его соотечественников. Да защитит нас Инструментарий!

– Вас услышали, вам поверили. Адама Стоуна разыщут.

Рискуя, хотя и не слишком, что сфера выдаст в нем нечеловека, Мартел включил под курткой переговорное устройство сканера. Увидел дрожащую иглу света, ожидавшую его слов, и начал писать на ней своим тупым пальцем. Не сработает, подумал он и на мгновение запаниковал, но потом отыскал свою расческу с достаточно острым зубом. Нацарапал: Несрочно. Сканер Мартел вызывает сканера Парижански.

Игла дрогнула, ответ вспыхнул и погас: Сканер Парижански при исполнении, вызовы принимает сканер Рилей.

Мартел выключил переговорное устройство.

Парижански был рядом. Мог ли он отправиться напрямик, через городскую стену, а когда мелкие чиновники услышали сработавшую сигнализацию и перехватили его в воздухе, заявить, что у него официальное дело? Вряд ли. Это означало, что несколько сканеров должны были отправиться вместе с Парижански, делая вид, будто ищут скудных развлечений, доступных хаберману, таких как просмотр новостных картин или разглядывание красоток в Галерее удовольствий. Парижански был рядом, но не мог действовать как частное лицо, поскольку центральная станция сканеров зарегистрировала его как находящегося при исполнении и отслеживала его перемещения между городами.

Голос вернулся. Он звучал озадаченно.

– Адама Стоуна отыскали и разбудили. Он просит прощения у достопочтимого визитера и говорит, что не знает никакого Мартела. Вы согласны встретиться с Адамом Стоуном утром? Город окажет вам гостеприимство.

Ресурсы Мартела исчерпались. Было непросто изображать человека и при этом не лгать. Он лишь повторил:

– Скажите ему, что я Мартел. Муж Люси.

– Будет сделано.

Вновь тишина, и враждебные звезды, и ощущение, что Парижански где-то близко и подбирается все ближе; Мартел заметил, что его сердце забилось быстрее. Он покосился на грудной блок и немного замедлил сердцебиение. Почувствовал себя спокойнее, хотя и не мог прибегнуть к тщательному сканированию.

Теперь голос был радостным, словно недоразумение разрешилось:

– Адам Стоун согласен вас принять. Войдите в Главный наземный порт. Добро пожаловать.

Маленькая сфера бесшумно упала на землю, кабель с шуршанием уполз в темноту. Яркий, узкий луч света вырос из земли перед Мартелом и аркой перекинулся через город к одной из высоких башен, очевидно, хостелу, в котором Мартел никогда не бывал. Он прижал воздушный китель к груди для равновесия, ступил на луч и почувствовал, как летит по воздуху к входному окну, которое внезапно распахнулось перед ним, подобно жадной пасти.

В проеме стоял охранник башни.

– Вас ожидают, сэр. При вас есть оружие, сэр?

– Нет, – ответил Мартел, радуясь, что положился только на физическую силу.

Охранник провел его мимо досмотрового экрана. Мартел заметил мелькнувшее предупреждение – инструменты выдали в нем сканера. Но охранник не обратил на это внимания.

Он остановился у двери.

– Адам Стоун вооружен. Власти Инструментария и городские привилегии позволяют ему законно носить оружие. Об этом предупреждают всех входящих.

Мартел понимающе кивнул и шагнул в комнату.

Адам Стоун был приземистым, коренастым и добродушным. Его седые волосы торчали над низким лбом. Лицо было красным и радостным. Он напоминал весельчака-гида из Галереи удовольствий, а не человека, побывавшего на краю Наверху-и-Снаружи и сражавшегося с Великой болью без хабермановой защиты.

Он уставился на Мартела – озадаченно, быть может, немного раздраженно, но не враждебно.

Мартел сразу перешел к сути.

– Вы меня не знаете. Я солгал. Меня зовут Мартел, и я не желаю вам зла. Но я солгал. Я прошу достопочтенного дара вашего гостеприимства. Оставайтесь при оружии. Нацельте его на меня.

– Я так и делаю, – улыбнулся Стоун, и Мартел заметил маленький острокабель в его ловкой пухлой руке.

– Хорошо. Цельтесь в меня. Это придаст вам веры в мои слова. Но прошу вас, обеспечьте нам экран конфиденциальности. Мне не нужны случайные зрители. Это вопрос жизни и смерти.

– Для начала скажите, чьих жизни и смерти? – Лицо Стоуна оставалось спокойным, голос – ровным.

– Ваших, и моих, и всех миров.

– Вы говорите загадками, но я согласен. Пожалуйста, конфиденциальность, – крикнул Стоун через дверь. Раздался гул, и негромкие ночные звуки быстро стихли.

– Сэр, кто вы такой? Что привело вас сюда? – спросил Адам Стоун.

– Я сканер тридцать четыре.

– Вы сканер? Я в это не верю.

Вместо ответа Мартел распахнул куртку, продемонстрировав грудной блок. Стоун изумленно уставился на него.

– Я в кренче, – объяснил Мартел. – Вы никогда такого не видели?

– Не с людьми. С животными. Потрясающе! Но чего вы хотите?

– Правды. Вы меня боитесь?

– Только не с этим, – ответил Стоун, стиснув острокабель. – Но я скажу вам правду.

– Вы действительно победили Великую боль?

Стоун замешкался, подбирая слова.

– Поторопитесь. Можете рассказать, как вы это сделали, чтобы я вам поверил?

– Я загрузил корабли жизнью.

– Жизнью?

– Да. Я не знаю, что такое Великая боль, но в ходе экспериментов я обнаружил, что если отправить в космос множество животных или растений, жизнь в центре этой массы сохраняется дольше всего. Я построил корабли – разумеется, маленькие – и загрузил их кроликами и обезьянами.

– Это животные?

– Да. Небольшие животные. И они вернулись целые и невредимые. Вернулись, потому что стены кораблей были заполнены жизнью. Я испробовал много видов и, в конце концов, обнаружил форму жизни, обитающую в воде. Устриц. Устричные садки. Ближайшие к поверхности устрицы умерли в страшных мучениях. Те, что были в глубине, выжили. Пассажиры не пострадали.

– Но это были животные?

– Не только животные. Я сам.

– Вы?

– Я в одиночку преодолел Космос. То, что вы называете Наверху-и-Снаружи. Один. Я спал и бодрствовал. Я уцелел. Если не верите мне, спросите ваших братьев-сканеров. Приходите с утра и взгляните на мой корабль. Я буду рад принять вас вместе с вашими братьями. Я собираюсь продемонстрировать его главам Инструментария.

– Вы прибыли в одиночку? – повторил Мартел свой вопрос.

Адам Стоун рассердился.

– Да, в одиночку. Пойдите и проверьте ваши сканерские записи, если не верите. Вы не запихивали меня в бутылку, чтобы пересечь Космос.

Мартел просиял.

– Теперь я вам верю. Это правда. Больше никаких сканеров. Никаких хаберманов. Никакого кренча.

Стоун многозначительно посмотрел на дверь.

Мартел не понял намека.

– Я должен рассказать вам, что…

– Утром расскажете, сэр. Идите наслаждайтесь вашим кренчем. Ведь это удовольствие? С медицинской точки зрения, я хорошо с ним знаком. Но не на практике.

– Это удовольствие. Возможность на время стать нормальным. Но послушайте, сканеры поклялись уничтожить вас и вашу работу.

– Что?

– Они собрались, проголосовали и поклялись. Они считают, что из-за вас сканеры станут бесполезными. Вы вернете в мир Древние войны, если сканирование будет утрачено, а сканеры будут жить напрасно!

Адам Стоун занервничал, однако сохранил самообладание.

– Вы сканер. Вы собираетесь убить меня?

– Нет, глупец! Я предал братство. Вызовите охрану, как только я уйду. Держите их при себе. Я постараюсь перехватить убийцу.

Мартел заметил мельтешение в окне. Не успел Стоун обернуться, как острокабель вырвали из его руки. Размытое пятно сконцентрировалось и стало Парижански.

Мартел понял, что сделал его друг: это была высокая скорость.

Позабыв о кренче, он прижал ладонь к груди, тоже включая режим высокой скорости. Волны огня, напоминавшего Великую боль, но жарче, прокатились по его телу. Стараясь удерживать на лице читаемое выражение, он шагнул перед Парижански и сделал жест: Экстренная ситуация.

Парижански заговорил, пока двигавшееся с обычной скоростью тело Стоуна медленно отплывало от них, словно дрейфующее облако:

– Уйди с дороги. Я на задании.

– Я знаю. Я остановлю тебя. Остановись. Остановись. Остановись. Стоун прав.

Из-за охватившей его боли Мартел едва мог читать по губам Парижански. (Боже, боже, боже Древних! – подумал он. Помоги мне продержаться! Помоги прожить в «перегрузке» достаточно долго!)

– Уйди с дороги, – говорил Парижански. – Властью братства приказываю тебе уйти с дороги!

И Парижански сделал жест: Требую помощи во имя Долга!

Мартел пытался вдохнуть вязкий как сироп воздух. В последний раз попробовал сказать:

– Парижански, друг, друг, друг мой. Остановись. Остановись.

(Никогда прежде сканер не убивал сканера.)

Парижански сделал жест: Ты непригоден к службе, и я беру командование на себя.

Впервые в мире! – подумал Мартел, протягивая руку и выкручивая мозговой блок Парижански в «перегрузку».

Глаза Парижански сверкнули ужасом и пониманием. Его тело начало валиться на пол.

Мартелу едва хватило сил дотянуться до собственного грудного блока.

Становясь хаберманом, или покойником, – он точно не знал, кем именно, – Мартел почувствовал, как его пальцы поворачивают ручку, снижая скорость. Попытался заговорить, произнести:

– Позовите сканера, мне нужна помощь, позовите сканера…

Но темнота сомкнулась над ним, и немое безмолвие поглотило его.

Очнувшись, Мартел увидел перед собой лицо Люси.

Он раскрыл глаза шире и понял, что слышит – слышит ее счастливый плач, слышит звук, с которым воздух проходит сквозь ее горло.

– Все еще в кренче? – с трудом спросил он. – Жив?

Рядом с Люси возникло еще одно лицо. Оно принадлежало Адаму Стоуну. Его низкий голос разнесся по безмерностям Космоса, прежде чем достичь ушей Мартела. Мартел попытался прочесть губы Стоуна, но ничего не понял. Он вновь прислушался:

– …не в кренче. Вы меня понимаете? Не в кренче!

Мартел попытался сказать: «Но я могу слышать! Могу чувствовать!

Они поняли смысл, если не слова.

– Вы прошли процесс Хабермана в обратную сторону. Я вернул вас первым. Я не знал, что получится на практике, но у меня была теория, и она сработала. Вы же не думали, что Инструментарий выкинет сканеров? Вы вернетесь к нормальной жизни. Мы позволяем хаберманам умирать по мере прилета кораблей. Им больше ни к чему жить. Но сканеров мы восстанавливаем. Вы первый. Вы меня понимаете? Вы первый. А теперь расслабьтесь.

Адам Стоун улыбнулся. Мартелу показалось, что за ним мелькнуло лицо одного из глав Инструментария. Оно тоже улыбнулось, а потом оба лица переместились вверх и исчезли.

Мартел попытался поднять голову, чтобы просканировать себя. Ничего не вышло. Люси смотрела на него, успокаиваясь, с полным любви недоумением.

– Мой дорогой муж! – сказала она. – Ты вновь вернулся – чтобы остаться!

Мартел по-прежнему пытался разглядеть свой блок. В конце концов, неуклюже провел рукой по груди. Там ничего не было.

Инструменты исчезли. Он вернулся к норме – и остался жив.

В глубоком, обессиленном умиротворении его сознания обрела форму новая тревожная мысль. Он попробовал писать пальцем, как предпочитала Люси, но у него не было ни заостренного ногтя, ни планшета сканера. Пришлось говорить вслух. Собравшись с силами, он прошептал:

– Сканеры?

– Да, дорогой? Что такое?

– Сканеры?

– Сканеры. Ах да, милый, с ними все в порядке. Пришлось арестовать некоторых за то, что они включили высокую скорость и попытались сбежать. Но Инструментарий всех поймал – всех, кто был на поверхности, – и теперь они счастливы. – Она рассмеялась. – Представляешь, милый, некоторые не желали снова становиться нормальными. Но Стоун и главы их переубедили.

– Вомакт?

– С ним тоже все хорошо. Он будет в кренче, пока его не восстановят. Знаешь, он договорился о новой работе для сканеров. Вы все теперь – заместители главы Космоса. Правда, мило? Но себя он сделал главой Космоса. Все вы будете пилотами, и ваше братство и гильдия сохранятся. А Чана восстанавливают прямо сейчас. Скоро ты его увидишь. – Тут ее лицо стало печальным. Она серьезно посмотрела на Мартела. – Пожалуй, лучше сказать тебе сразу. Иначе ты будешь тревожиться. Был один несчастный случай. Всего один. Когда вы с твоим другом пришли к Адаму Стоуну, твой друг так обрадовался, что забыл просканировать себя и умер от «перегрузки».

– Пришли к Адаму Стоуну?

– Да. Ты не помнишь? Вместе с другом.

У него по-прежнему был изумленный вид, и она уточнила:

– Парижански.