Род Макбан, замаскированный под человека-кота, спускался по шахте к самой странной встрече, что могла выпасть человеку его эпохи. К’мелл парила рядом с ним, зажав юбку коленями, чтобы соблюсти приличия. О’гентур, легко обхвативший обезьяньей лапкой ее плечо, восхищался мягкими рыжими волосами К’мелл, которые вздымались и покачивались в потоке воздуха, созданном падением; он не мог дождаться, когда вновь станет О’йкасусом, и глубоко восхищался К’мелл, но любовь между различными видами недолюдей могла быть только платонической. Физиологически они могли скрещиваться только с представителями своей расы; эмоционально им было трудно постичь эмфатические потребности другой формы жизни, даже близкородственной. Поэтому О’йкасус искренне желал, чтобы К’мелл была его другом – и никем иным.

Пока они спускались вниз в относительном спокойствии, из-за них тревожились другие люди в различных мирах.

Дом на Пастбище рока, в тот же день

– Тетя Дорис, он мертв, мертв, мертв. Я это чувствую.

– Чепуха, Лавиния. Возможно, у него проблемы, и мы об этом не знаем. Но со всеми этими деньгами Инструментарий или правительство воспользовалось бы Большой мигалкой, чтобы сообщить об изменении статуса этой собственности. Не хочу казаться жестокой, девочка, но когда на кону такая собственность, люди действуют быстро.

– Он мертв.

Дорис была не из тех, кто не принимал всерьез телепатические искусства. Она помнила, как австралийцы спаслись от воплощенной ярости Парадиза VII. Она подошла к буфету, взяла из него банку странного оттенка и спросила Лавинию:

– Ты знаешь, что это?

Несмотря на внутреннее отчаяние, девушка вымученно улыбнулась.

– Да, – ответила она. – С тех самых пор, когда я была размером с мини-слона, люди говорили мне, что это «не трогай».

– Ты хорошая девочка, если ее не трогала! – сухо сообщила тетя Дорис. – Это смесь струна и меда с Парадиза-семь.

– Меда? – воскликнула Лавиния. – Я думала, никто не возвращался в то ужасное место.

– Некоторые возвращаются, – сообщила тетя Дорис. – Судя по всему, какие-то земные виды выжили и по-прежнему там обитают. Включая пчел. Мед воздействует на человеческий разум. Это сильное гипнотическое средство. Для безопасности мы смешиваем его со струном.

Тетя Дорис опустила в банку маленькую ложечку, вытащила и повернула, чтобы подобрать нити тягучего меда. Затем вручила ложечку Лавинии.

– Вот, – сказала тетя Дорис. – Оближи и проглоти.

Помедлив, Лавиния подчинилась. Дочиста облизав ложку и губы, она вернула ложку тете Дорис, которая отложила ее в сторону, чтобы вымыть позже.

Тетя Дорис торжественно вернула банку на верхнюю полку, заперла буфет и спрятала ключ в карман фартука.

– Давай посидим снаружи, – предложила она Лавинии.

– Когда это случится?

– Когда случится что?

– Транс, видения – что там вызывает эта штука?

Дорис рассмеялась своим усталым, рассудительным смехом.

– Ах, это! Иногда ничего не происходит. В любом случае вреда тебе это не причинит, девочка. Давай посидим на скамейке. Я скажу, если ты начнешь казаться мне странной.

Они праздно сидели на скамейке. Два полицейских орнитоптера, паривших прямо под слоем вечносерых облаков, безмолвно следили за Пастбищем рока. Они занимались этим с тех самых пор, как компьютер Рода показал ему способ выиграть все деньги; состояние продолжало расти со скоростью, почти превышавшей скорость его подсчета. Полет машин был неспешным и красивым. Операторы синхронизировали взмахи двух пар крыльев, и орнитоптеры напоминали пару птиц Рух, танцующих балет. Это зрелище привлекло взгляды Лавинии и тети Дорис.

Внезапно Лавиния произнесла чистым, резким, требовательным голосом, не похожим на ее привычный тон:

– Ведь это все мое?

– Что именно, моя дорогая? – тихо выдохнула Дорис.

– Пастбище рока. Ведь я одна из наследниц, верно? – Лавиния сжала губы в гордой, чопорной, ханжеской улыбке, которой устыдилась бы в здравом уме.

Тетя Дорис лишь молча кивнула.

– Если я выйду замуж за Рода, то стану миссис и владелицей Макбан, самой богатой женщиной из всех, что когда-либо жили. Но если я действительно выйду за него замуж, он возненавидит меня, потому что решит, что причина в его деньгах и власти. Но я люблю Рода, люблю в первую очередь за то, что он не может слыжать и говрить. Я всегда знала, что однажды понадоблюсь ему, не то что моему отцу, который постоянно поет свои безумные, печальные, гордые песни! Но как я теперь смогу выйти за него замуж?..

Дорис прошептала, очень тихо и вкрадчиво:

– Поищи Рода, моя дорогая. Поищи Рода в той части своего разума, которая считает его мертвым. Ищи Рода, Лавиния, ищи Рода.

Лавиния весело рассмеялась, и это был смех маленького ребенка.

Она посмотрела на свои ноги, на небо, на Дорис – прямо сквозь нее.

Ее взгляд прояснился, и она заговорила обычным, взрослым голосом:

– Я вижу Рода. Кто-то превратил его в человека-кота, совсем как на тех картинках с недолюдьми, что мы видели. И с ним девушка – девушка, Дорис, – но я не могу ревновать его к ней. Она самое красивое создание из всех, что когда-либо жили в любом из миров. Ты бы видела ее волосы, Дорис. Ты бы их видела. Они похожи на бушель прекрасного огня. Это Род? Я не знаю. Не могу сказать. Не могу видеть.

Она сидела на скамейке, глядя прямо на Дорис, но ничего не видя, и рыдала.

На пляже Мийя-Мифлы, в тот же день

– Не может быть, отец. Ты никогда сюда не ходишь!

– Однако я пришел, – ответил лорд Уильям Неотсюда. – И это важно.

– Важно? – рассмеялась Рут. – Тогда это не про меня. Я не важна. В отличие от твоей работы наверху. – Она посмотрела на край Землепорта, который парил, отчетливый и круглый, за гребнями далеких облаков.

Разодетый лорд неловко присел на корточки на песке.

– Послушай, девочка, – произнес он медленным, выразительным голосом. – Я никогда не просил у тебя многого, но теперь прошу.

– Да, отец, – ответила она, немного напуганная таким непривычным поведением; обычно ее отец был с ней игриво-небрежен и забывал о дочери почти сразу по окончании разговора.

– Рут, тебе известно, что мы со Старой Северной Австралии?

– Мы богаты, если ты об этом. Хотя вряд ли это имеет значение, при таком положении вещей.

– Я говорю не о богатстве. Я говорю о доме – и говорю серьезно!

– Доме? У нас никогда не было дома, отец.

– Севстралия! – рявкнул он.

– Я никогда ее не видела. Как и ты. И твой отец. И прадед. О чем ты?

– Мы можем вернуться домой!

– Отец, что случилось? Ты сошел с ума? Ты всегда говорил мне, что наша семья откупилась и никогда не сможет вернуться. Что произошло? Они поменяли правила? В любом случае я не уверена, что хочу туда ехать. Ни воды, ни пляжей, ни городов. Только унылая сухая планета с больными овцами и толпой вооруженных до зубов бессмертных фермеров!

– Рут, ты можешь вернуть нас домой!

Она вскочила на ноги и стряхнула с себя песок. Ростом она немного превосходила отца; тот был чрезвычайно привлекательным, аристократичным мужчиной, однако Рут производила еще большее впечатление. Любой мог понять, что она никогда не будет страдать от нехватки ухажеров и поклонников.

– Ну хорошо, отец. Ты вечно плетешь интриги. Обычно они касаются древних монет. На этот раз я оказалась как-то связана с происходящим, иначе ты бы сюда не явился. Чего ты от меня хочешь?

– Чтобы ты вышла замуж. За самого богатого человека во всей вселенной.

– И все? – рассмеялась она. – Конечно, я выйду за него. Я никогда прежде не была замужем за инопланетянином. Вы с ним уже договорились о дате?

– Ты не понимаешь, Рут. Это не земной брак. По севстралийскому закону и традиции ты выходишь замуж лишь за одного человека, лишь один раз и состоишь с ним в браке до конца жизни.

Облако скрыло солнце. На пляже похолодало. Рут смотрела на отца со странной смесью сочувствия, презрения и любопытства.

– Это кот совсем иной породы, – сказала она. – Сперва мне нужно его увидеть…

Вестибюль Колокола и Банка, Землепорт, в тот же день

Женщина-медведица в накрахмаленной шапочке и форме медсестры вкатила в комнату инвалидное кресло лорда Крудельты. Жестокость поднял глаза от ситуационных выпусков, которые просматривал, и, увидев Крудельту, низко поклонился ему. Женщина-медведица, взволнованная знаменитым местом и великими деятелями, которых ей довелось встретить, спросила неожиданно высоким голосом:

– Лорд и хозяин Крудельта, я могу вас покинуть?

– Да. Иди. Я вызову тебя позже. На пути к выходу зайти в уборную. Она с правой стороны.

– Мой лорд!.. – смущенно ахнула она.

– Ты бы не осмелилась, если бы я тебе не сказал. Последние полчаса я следил за твоим разумом. Теперь иди.

Женщина-медведица поспешно скрылась в шелесте накрахмаленных юбок.

Когда Крудельта посмотрел на Жестокость, тот очень низко поклонился ему. Подняв глаза, посмотрел в лицо старому-престарому человеку и произнес с чем-то, напоминавшим гордость:

– Никак не бросите свои старые фокусы, лорд и коллега Крудельта?

– А ты свои, Жестокость. Как ты собираешься вытащить этого мальчишку из канализации?

– Какого мальчишку? Какой канализации?

– Нашей канализации. Мальчишку, которому ты продал эту башню.

В кои-то веки Жестокость испытал потрясение. У него отвисла челюсть. Потом он взял себя в руки и сказал:

– А вы знающий человек, лорд Крудельта.

– Так и есть, – согласился Крудельта, – и вдобавок на тысячу лет старше тебя. Такова моя награда за возвращение из Совсем-ничего.

– Мне это известно, господин. – Полное, приятное лицо лорда Жестокость осталось спокойным, однако он изучал старика с чрезвычайной настороженностью. В годы своего расцвета лорд Крудельта был величайшим из лордов Инструментария, телепатом, которого все прочие лорды немного побаивались: он так ловко и быстро обчищал сознания, что считался лучшим в истории ментальным карманником. Строгий консерватор, он никогда не противостоял курсам, что шли вразрез с его собственными аппетитами. Так, он провел голосование за Переоткрытие человека, вернувшись с пенсии и загнав весь совет в угол своими пылкими речами в поддержку реформы. Лорду Жестокость он никогда не нравился – а кому понравится острый, как рапира, язык, блистательнейший ум, ледяное старое эго, что не предлагало и не просило товарищества? Жестокость понимал, что, раз старик разведал приключения Рода, он вполне может напасть на след предыдущей сделки с… нет, нет, нет! не думай об этом здесь, только не под взглядом этих глаз!

– Об этом я тоже знаю, – сообщил старый-престарый человек.

– О чем?

– О секрете, который ты пытаешься сберечь тщательней других.

Жестокость смиренно стоял в ожидании удара.

Старик рассмеялся. Большинство людей ожидало бы, что это красивое, свежее, юное лицо над иссохшим, паучьим телом издаст хриплое карканье. Они бы ошиблись. Смех был раскатистым, искренним и теплым.

– Редлэди – дурак, – сказал Крудельта.

– Я тоже так считаю, – согласился Жестокость, – но каковы ваши мотивы, лорд и хозяин?

– Выслать того юнца с его родной планеты, когда у него так много денег и так мало опыта.

Жестокость кивнул, не желая ничего говорить, пока старик не очертит свою линию атаки.

– Однако твоя идея мне нравится, – продолжил Крудельта. – Продать ему Землю, а потом брать с него налоги. Но какова твоя конечная цель? Сделать его императором планеты Земля, в старых традициях? Убить его? Свести с ума? Заставить твою кошачью девицу соблазнить его, а потом отправить домой банкротом? Признаю, я тоже думал обо всем этом, но не смог понять, как это сочетается с твоей страстью к справедливости. Однако одну вещь ты сделать не можешь, Жестокость. Ты не можешь продать ему планету Земля, а затем позволить остаться здесь и управлять ею. Он может пожелать использовать эту башню в качестве своей резиденции. Это будет чересчур. Я слишком стар для переездов. И он не должен скатывать тот океан в трубочку и забирать домой в качестве сувенира. Вы слишком хитроумны, мой лорд, – достаточно хитроумны, чтобы оказаться глупцом. Вы создали ненужный кризис. Что вы предпринимаете, чтобы его преодолеть?

Жестокость упал духом. Очевидно, старик читал его мысли. Нигде больше он не мог почерпнуть все ниточки этого дела и собрать их вместе. Жестокость выбрал правду, без недомолвок. Он начал с того дня, когда Большая мигалка сообщила о колоссальных операциях со струновыми фьючерсами, финансовых спекуляциях, которые вскоре выплеснулись за пределы сырьевого рынка Старой Северной Австралии и начали расшатывать экономику всех цивилизованных миров. Все это направлялось и просчитывалось древним семейным компьютером Макбанов, который, когда новый господин и владелец спросил, как ему спастись от нездоровой враждебности севстралийского почсека, ответил, что единственный способ – стать богатейшим человеком во вселенной, и за четыре часа достиг этой цели. Жестокость изложил все необходимые детали быстрой, но сложной отправки Рода Макбана на Старую Землю, которой руководил опальный лорд Редлэди: маскировка под человека-кота и девять двойников Рода – его работница Элеанор и восемь роботов, – чтобы сбить с толку воров, похитителей и всех прочих, кто может проявить нездоровый интерес к самому богатому человеку всех времен…

– Расскажи, что ты собираешься делать, – потребовал лорд Крудельта. – Если мне понравится, я тебе помогу. Если нет, сегодня же утром представлю всю историю пленуму совета, а они, сам знаешь, порвут твою светлую идею в клочки. Быть может, они захватят собственность мальчишки и отправят его в больницу, откуда он выйдет исполнителем фламенко, изъясняющимся на языке басков. Ты не хуже меня знаешь, что Инструментарий очень щедро распоряжается чужой собственностью, но весьма сурово расправляется с любой угрозой, направленной против него самого. В конце концов, я был одним из тех, кто разделался с Раумсогом.

Жестокость заговорил, очень тихо и спокойно. Он говорил с уверенностью бухгалтера, который, имея под рукой все записи, объясняет сложный вопрос своему менеджеру. Жестокость был немолод, но в сравнении с древностью и мудростью лорда Крудельты казался ребенком. Он излагал подробности, в том числе конечную дислокацию Рода Макбана. Он даже поделился с лордом Крудельтой своими симпатиями к недолюдям и своей тайной, тихой борьбой, направленной на улучшение их положения. Единственным, чего он не упомянул, был О’телекели и противомозг, который недолюди установили в Глубине глубин. Если старик об этом знал, значит, знал, и Жестокость не мог его остановить, но если не знал, не было смысла ему сообщать.

Лорд Крудельта отреагировал не старческим энтузиазмом или ребяческим смехом. Он прибегнул не к молодости, но к зрелости и с достоинством и властностью произнес:

– Я одобряю. Я понимаю. Ты получишь мои полномочия, если будешь в них нуждаться. Позови ту сестру, чтобы забрала меня. Я считал тебя умным дураком, Жестокость. Иногда ты такой и есть. В этот раз ты продемонстрировал, что обладаешь не только головой, но и сердцем.

– А что с бывшим лордом Редлэди? – почтительно спросил Жестокость.

– С ним? Ничего. Ничего. Пусть живет своей жизнью. А севстралийцы пусть точат о него свои политические зубы.

В комнату с шелестом вернулась женщина-медведица. Лорд Крудельта махнул рукой. Жестокость поклонился почти до пола, и тяжелое, как танк, кресло со скрипом преодолело порог.

– Это могло плохо кончиться! – сказал Жестокость и вытер лоб.