Губы Рабебела шевелятся, словно он хочет что-то сказать, но позабыл слова.

- Остаются руки. - Я гляжу на его руки: диск прячется в ладони столь проворно, будто я застал его за дрочкой. - Стягивают запястья проволокой, чтобы исключить циркуляцию крови. Очень скоро ваши руки чернеют. И отмирают. Иногда они позволяют хошоям отгрызть их, или привязывают вас с широко расставленными руками, привлекая ворон. А иногда оставляют так. Мертвыми. Гниющими на предплечьях.

- Кейн... - Голос предает его. Рабебел нервно сглатывает. - Я так и...

- А если вам все же удается начать заклинание, они вбивают в череп длинные иглы. Большие стальные спицы, длиной с предплечье, толщиной вроде гвоздя для подков. Они не убивают вас. Вам даже не больно по-настоящему. Но затем они берут факелы и держат у шляпок. Сначала одну. Спицы отлично проводят тепло. По-прежнему не больно: мозговое вещество не имеет внутри нервов. Но вы попадается в жаркий ад, представьте. Хуже лихорадки не придумать. Иллюзии. Галлюцинации. Кошмар, от которого не очнуться. Вы идете в ад, хотя еще живы. И даже в лихорадке вы ощутите, как умираете. По частям. Медленно. Мозг варится. Кусок за куском.

Лицо Рабебела стало серым. Похоже, наделен живым воображением.

Достаточно живым, чтобы не спрашивать, откуда я это знаю; что хорошо, ведь подходящего ответа у меня нет.

- Ну, не всегда бывает так плохо. - Я посылаю ему ободряющую улыбку. - Иногда они слишком активны с факелами и ваш мозг варится сразу. - Пожимаю плечами. - Это хотя бы быстро.

Я отталкиваюсь от стенки и делаю шаг, оказываясь среди них. Все непроизвольно отшатываются, расходятся, давая мне место. А это хороший признак. Стоят и ждут, что я скажу дальше. Тоже хорошо. - Знаете, как огриллоны желают друг дружке удачи? Они говорят "умри в бою". Усекли? Для нас это удача. Единственная, что нам осталась.

Я обвожу всех долгим взором, выставляя в улыбке как можно больше зубов, поднимаю кулаки. - Умри в бою.

У Марады у первой светлеет в глазах, холодная элегантная решимость весьма ей к лицу. Она сжимает рукавицу в стальной пластинчатый шар и вытягивает руку, прикасаясь к моему кулаку.

- Да, - говорит она. - Да. Умри в бою.

Так и знал, что на нее можно рассчитывать: хриллианцы с молоком матери всасывают все это говно насчет героических последних схваток. Сейчас она так красива, что мне лучше придержать язык.

Стелтон смотрит с прищуром. - Кажется, тебе это по нраву.

- Самое веселое, что можно устроить, не раздеваясь.

Неужели я так сказал? Реально? Лучше и не смотреть на нее.

Телохранитель качает головой. - Да ты совсем чокнутый.

- Для тебя это проблема?

- Дерьмо! Нет, я восхищен. - Внезапно он, ухмыльнувшись, соединяет кулак с нашими. - Умри в бою.

Потом кулак добавляет Тизарра, и Преторнио; наконец, даже Рабебел сводит воедино корявые пальцы и кивает.

Да-какого-хрена тебе нужно? Забудь Мараду. Так еще лучше.

Я ощущаю...это. Чую. Могу покатать на языке и трахните меня в левое ухо, если вкус плох. Партнеры стоят вокруг. Смотрят. Ждут. Смотрят на меня. Ждут, когда я скажу, что надо делать. Кто знал, что будет так легко?..

Не нужно говорить такое громко. Лучше звучит в уме, чем если сказать вслух. Больше нет посредственного актера на эпизодических ролях. Ну, вы, богатые засранцы, слабые задом выродки из верхних каст, да развести вас на бобах и ...

Теперь вы - игроки эпизодов. Сегодня я покажу вам Представление Кейна.

>>ускоренная перемотка>>

Черные Ножи вырисовываются среди мерцающего жара и пыли. Взбираются на гребень в паре сотнях ярдов и стоят. Потому что могут видеть меня.

Не знаю, кого Черные Ножи ожидали увидеть в воротах вертикального города, но гарантирую, только не одинокого костлявого хуманса в черной коже. Стоящего на холмике в ожидании.

С их позиции внешняя стена города обрамляет меня тускло-алым светом заходящего солнца, кожа одежды сверкает на фоне белесоватых руин, обрушенных ворот в тридцати ярдах за моей спиной. Моя stance contraposto. Поза дерзкая и беззаботная. Руки мои разведены. Спокойны. Пусты. Здесь ярко, как во сне.

Да, в моем сне.

Все, что они знают о людях: что их можно гнать, мучить и есть. Теперь они, должно быть, думают: что это за тощий сукин сын здесь стоит?

Мое лицо скрыто тенью? Надеюсь, нет. Надеюсь, они видят мою улыбку.

Они смотрят на меня с осторожностью хищников. Почти нюхом чую, что они хотят сделать: окружить, хорошенько принюхаться, оглядеться и ринуться толпой гиен-убийц. Но, как я и говорил партнерам: они, конечно, хищники, но не животные - слишком умны, прокляните меня боги, чтобы подойти на выстрел из лука. Нет, сначала им нужно понять, что происходит.

Что хорошо. Каждая секунда колебания - еще одна секунда выгоды для Преторнио, налагающего на носильщиков джу-джу своего Бога Войны. Важный элемент нашей шарады. Что ж...

Это я сказал остальным.

Так ли глупо - жаждать одной душераздирающей сцены в стиле "убейся-лбом-об-стену", прежде чем умереть?

Только это мне и нужно. Одна славная, мать вашу, сцена.

Пусть будет так. Не думаю, что дотяну до второй.

Холод. Жар. Онемение. Зуд. Сердце бьется неровно. Правое колено дергается, будто в ногу заползла крыса. В ушах ревет, но беззвучно: слышу свое дыхание, резкое и сиплое, слышу призрачный шепот иссушающего кости ветра, слышу, как какие-то пустынные цыплята скребутся в кустах в двадцати ярдах отсюда. В нос словно забился песок, но я все же чую запах пропеченного солнцем песка и собственного пота. Страх ли это? Не знаю. Можно ли испугаться так сильно, что это делает тебя счастливым?

И не только счастливым: я кажусь себе столь твердым, что смог бы ломать доски членом.

Вот один Черный Нож выходит из авангарда. Чуть подпрыгивает, расслабленно и преувеличенно-дерзко. Выражает превосходство. Почти чую запах тестостерона. В животе становится чуть спокойнее. Ублюдок переигрывает.

Эдакий выскочка. Юный щенок, спешащий выпендриться перед большими псами. Я видел и получше. Черт, я сам сделал бы получше.

Знаете, после обучения и косметической хирургии этот щенок сошел бы за своего в моем районе. Вот почему я чувствую себя комфортно: пустоши Бодекена не особо отличаются от улиц, на которых я рос. Я провел большую часть жизни, выживая в стычках со стаями похуже этой.

Гляжу, как он скачет ко мне, и понимаю здешние правила.

Он останавливается на полпути, щурится, дергает плечами, поворачивается спиной. Дерзость огриллонов, часть демонстрации превосходства: он как бы не видит во мне угрозы.

Я держу улыбку. Щеки болят.

Все четыре.

Все еще спиной ко мне, он зловеще надевает тетиву на кривой составной лук. С театральной щедростью долго достает стрелу; держа лук высоко над головой, накладывает ее и тянет тетиву, уверенный, что я всё это вижу. Затем одним слитным движением оборачивается, стреляет; я продолжаю стоять с улыбкой, застывшей на зубах.

Наконечник стрелы высекает искру из камня в ярде от моего левого башмака.

Я же говорю: правила понятны.

Его взгляд становится оценивающим, дважды расщепленная верхняя губа ползет, обнажая клыки. Хмыканье, похожее на одобрение, доносится от группы Черных Ножей в середине стаи. Он шагает в мою сторону, достает вторую стрелу. С семидесяти ярдов пускает ее. Стрела свистит рядом с правым ухом.

Мерзавец хорошо стреляет.

Бурчание Черных Ножей становится громче. В нем, кажется, звучит насмешка. Рожа лучника темнеет, он кричит мне: - Пагнаккид разлимнезз, пагтаккунни.

Знаете, мне не приходило в голову, что это сосуны могут не знать вестерлинга.

Он проходит еще десять ярдов, и в движениях уже нет ничего театрального. Вынимает стрелу и пускает без прицеливания, я хрипло вздыхаю, ноги подкашиваются, руки расходятся в стороны, я смотрю ему в глаза, что прямо за свистящей стрелой, правая рука мелькает, от бедра к лицу, и смыкается на обжигающем кожу ладони древке. Стальное острие нацелено мне прямо в глаз, но замирает в дюйме от него.

Не говорить по-наша? Без проблем. Вот то, что называют невербальными коммуникациями.

Я кручу стрелу в пальцах, будто палочку. Это помогает скрыть тремор от избытка адреналина. В Гартан-Холде учебные стрелы делались с мешочками песка вместо наконечников.

Ху.

Настоящие стрелы... это совершенно иной мир.

Ху.

Ну ладно.

Сейчас. Побольше невербальности -

Я балансирую стрелу острием вниз, на кончике пальца (мучительно и живо представляя, насколько глупо буду выглядеть, если не получится), чуть заметно дергаю плечами, думая "и хрен с ним", и отпускаю ее: позволяю стреле зависнуть в полете вниз, в стиле мультяшного Койота резко откидываюсь назад, посылая ногу горизонтальной аркой рубить древко. Оно трещит, ломаясь о голень.

Половинки вертятся и падают, звеня о камни. Пустынные цыплята, или как их там, взлетают с негодующим писком.

Глаза огриллонов следят за верчением обломков, а когда возвращаются ко мне, я широко развожу пустые руки...

И отвешиваю глубокий сценический поклон.

Жар, ноги заплетаются. Черт, как это выглядело?

Сейчас моя улыбка не фальшива. Я ощутил вкус. Запах заполз в нос, голова пылает. Вот как оно бывает. Здесь и сейчас.

Вот что значит быть Звездой.

Бывает ли что лучше?

Ха.

Если только...

Где же заслуженные аплодисменты?

Возможно, вот они: огриллон с расчетливой осторожностью - почти с откровенной неохотой - опускает лук и снимает колчан. То, как он хватает копье, прежде чем пойти на меня - словно хочет ощутить надежное, более увесистое древко, чтобы не упустить дятла смелости. То, как толстый сухой язык цвета сливы ходит по клыкам, как он не глядит мне в глаза...

Вполне сойдет за аплодисменты, смею думать.

Черные Ножи позади него начинают приближаться, сходя с гребня. Распределяются широкой аркой пехотной атаки, фланги выгибаются в сторону города.

Если Парень-с-Копьем не начнет драку прямо сейчас, они окружат холмик, на котором я стою. Это будет худо, звезда я или еще нет. Может, нужно было поручить эту часть Мараде.

Последняя схватка на холме в окружении огриллонов - возможно, ее идеал секса.

Когда Парень-с-Копьем поднимается на холмик, идея "лучше бы позвать Мараду" звучит все привлекательнее.

Он огромен.

Симуляции даже отдаленно не приготовили меня к размерам этого наглого урода. Вблизи, во плоти... это как завернуть за угол и врезаться в чудище, что по всей науке давно должно было вымереть.

Семь футов высоты. Четыре фута ширины. Морщинистая серо-зеленая шкура на бицепсах величиной с мою голову. Пожелтевшие на солнце клыки-бивни. Треклятые ногти...

Боевые когти длиной с меч. Остро заточенные.

Намазанные черным.

Это его копье, а скорее - как бы назвать? - пика, алебарда, восемь-девять футов в длину, наконечник шириной с мою ладонь, по сторонам крюки, чтобы стаскивать всадников. Или держать врага, не давая пользоваться боевыми когтями.

Не нужно было отдавать меч Стелтону. И нужно было надеть трахнутый доспех.

А особенно помнить, что я игрался с кубиком Приключения, принимая воспоминания Хаммета и Баранда, но сам никогда не дрался с огриллоном. Лучше бы подумать, как это пережить, я же воображал, каким крутым покажусь, стоя здесь с одним хреновым ножом в рукаве...

И... самое главное...

Мне точно, точно нужно было отлить, прежде чем взбираться сюда.

Мокрые штаны испортят все представление "Стань Звездой". Как я полагаю.

Когда Парень-с-Копьем оказывается в десятке футов, его грудь вздувается, шея набухает и он издает зверский рев, от которого каждый волосок моего тела встает дыбом. Встряхивает копьем, целя мне в живот, начинает дергать бедрами и тихо рычать, и я его понимаю.

Он обещает вспороть мне брюхо и трахнуть в рану.

Хмм. Как вам такое? Мне сразу становится легче.

Ведь если бы он реально считал, что сможет, уже орошал бы мне кишки, вместо того чтобы прыгать с копьем, словно слабоумный мим.

Я чувствую себя не просто "легче". Чувствую себя невероятно. Все проблемы жизни просто... испарились. Карьера. Пытки. Смерть. Отец. Всё это.

Все и каждая. Единственная моя проблема - как прожить еще двадцать секунд. А это не проблема. Это пустяки.

Ни один огриллон еще не бился со мной.

Я дергаюсь вперед, он отшатывается, и я громко смеюсь.

- Начнем, Фидо. [3] - Я маню его пустыми руками. - Пусть заиграет гребаный оркестр.

Он делает пробный выпад. Я отступаю. Он целит в голову, я пригибаюсь. Его глаза круглые как тарелки и желтые как моча, и готов поставить в заклад левый орешек, что не наблюдай за нами весь его поганый род, он уже сбежал бы, брызгая коричневым на каждом шагу.

Грудь гориллы вздымается, словно он не может вдохнуть...

А потом он встряхивает бивнями, голова ровнее садится на плечи. Мышцы вздуваются на костяном выступе, венчающем голову. Он рычит нечто совсем не похожее на слова.

Вернул присутствие духа.

Огриллон начинает кружить: три с лишним сотни фунтов разумного хищника, выследившего добычу. Наконечник неспешно чертит ленивые петли, целясь в бесконечность.

Идиоты, претендующие на знание боевых искусств, иногда несут чушь типа "при прочих равных, преимущество в более длинном клинке" или "при прочих равных, побеждает ударивший первым". Лично я предпочитаю такое: "при прочих равных большой человек побьет маленького".

Знаете, что делает их идиотами? Погодите. Сейчас покажу.

Он наконец решился: кряхтит как носорог и делает полный выпад, целя копьищем мне в пах, в крестец. Я отбиваю древко в сторону, раздается лязг, а его глаза расширяются, видя выскочивший из рукава клинок.

Прежде чем он получает малейший шанс додуматься, что произошло, я прокручиваюсь к нему вдоль древка, левая рука хватается за нижний бивень, тогда как правая перехватывает нож, и когда он инстинктивно дергается, освобождая бивень, это самое движение открывает передо мной загривок. Вот куда я вонзаю нож.