- Я... я... - Маркхему пришлось откашляться. - Действовал по прямому приказу самого Правоведа...

- Это точно. Ты не заметил охотников? Или они смогли тебя узнать? И не убили одного из тех, знаешь, кто на их стороне.

Рот Маркхема закрылся с громким лязгом.

- Так что ты поведаешь Ангвассе о делах ночных? Скажешь, что никогда ей не служил? Скажешь, лживый ублюдок, что был лишь нянькой, и твоя работа состояла в том, чтобы она ничего не узнала о сути Дымной Охоты?

- Приказ Правоведа, - проскрипел Маркхем, - еще не отменен.

- Точно. Желаю доброй удачи. Хмм? - Я повернул голову к Феллеру. Она весила тонну. С половиной. - Вот дерьмо, дружище. И тебе придется с ней объясняться.

У Феллера был взгляд оленя, ослепленного лучами фар.

Я указал подбородком на труп. - Эта куча мяса была главой государства, и его убил землянин на Земной территории. А ты хочешь увести убийцу из рук Правосудия Хрила. Врубился? У тебя пять минут до войны с Орденом. Еще он был вице-королем Липке, так что, похоже, не миновать и второй войны.

- Я... я... я... то есть социальная полиция... я... - Глаза Феллера выпучились, заикание стало хрипом.

- Слушай, Рабебел. Я покажу выход, понял? Нужно всего лишь сказать правду.

- Правду? Какую?

- Что его убил я. Скажи, я выполнил свою работу. Задание, Вложенное в агента Хрила. Скажи, она наняла меня, зная: не всегда я работаю так, как ожидают боссы.

- ...наняла? Работа?

Я кивнул. - Она наняла меня остановить Дымную Охоту.

- Ост... с чего ты взял..?

- Это было самой сложной частью. Обыкновенно бывает легко вычислить виноватого - лишь узнай, кто получит больше выгоды от творящегося говна. Но Дымная Охота? У всех свои выгоды. Стабильная система. Никто не хочет перемен. Дымный Бог получает бесконечный банкет ужаса, ярости и страха. Вожди охотников получают политическую власть - объединив роды Бодекена так крепко, как не было со времен Хуланской Орды. Хриллианцы нашли стойкого врага, держащего весь народ в послушании и готовности воевать. "Черный Камень" открывает дил, растет бизнес по торговле грифоньим камнем, не говоря уже о стабильном притоке рабов - ведь самых стойких бунтарей рубят на куски в каждой Охоте. Управляющий Совет получает новый доступ в Дом. Пекло, даже Хрил при делах - его сила есть Сила Идеи, она крепнет от преданности поклонников. Когда растекается говно, что делают люди? Всё верно, молятся. Хрил никогда не был счастливее. Вот как я узнал. Это не один из вас, не двое. Слишком тут чисто и гладко. Это все вы. Все вы, мудаки. Всеобщий выигрыш.

Рот заполнился кровью и кислой желчью. - Всеобщий, кроме обычных гриллов в рабьих гетто, отдающий яйца за шанс на лучшую жизнь.

Всеобщий, кроме обычных людей, которых рвут на части гребаные охотники. Христос, я вас ненавижу. Если бы вы знали, как ненавижу.

Я сплюнул кровь на пол. Я задыхался. Дыхание казалось таким горячим, что могло воспламенить комнату. - Но теперь я поимею вас. Потому что осталась пара достойных людей в артезианской говноскважине этого города, и они спешат сюда и вам не отговориться от них. Пекло, даже не пробуйте. Правда - единственная надежда.

- Может быть, - пробормотал Маркхем. - А может и нет. Веришь, будто Поборница Хрила отринет Волю своего Бога, Владыки Битв?

- Только что поставил на это свою жизнь.

Социк-один фыркнул: - Какую жизнь? - Шоковая дубинка взлетела со слепой стороны и высекла звезды в черепе.

В Родном Доме физика не способствует работе электробатарей. Ему пришлось ударить меня несколько раз. Помню, я твердил: - Скажите - скажите, за ней долг. Скажите, я хочу получить плату...

Затем горизонт событий раскрылся внутри головы и поглотил меня целиком.

Завершение

Сделка с Богом

Когда я очнулся снова, не испытал проблем с ориентацией. Я здесь уже бывал.

Слишком много раз.

Простые кремовые стены, пустые, без окон и украшений, только выключатель у двери. Такая же простая дверь без окошка. И ручки. Простой стол и стул, единое целое с полом. Ни них ничего. Никаких книг. Никаких экранов и стилусов, разумеется, и бумаги. В углу низкий унитаз. Койка с ремнями - металлические шнуры в пластике - чтобы привязать руки к холодным поручням из нержавейки. Все знакомое и родное.

Это была Земля.

Компьютеризованный спинальный шунт не перезагружали с момента моего ухода три года назад; а в Доме я заставлял его работать с помощи магии. Ниже поясницы я снова стал гребаным мертвым мясом. Словно - так писал Делианн - к моей заднице прицепили двух дохлых собак. Даже не сожрешь.

Из члена тянулась трубка, на зад навернули подгузник. Я не помнил, чтобы опорожнялся сам. Если бы они не привыкли выгребать говно, одна рука была бы отстегнута, чтобы я помогал делу. Единственным успехом так называемой спинальной регенерации была способность контролировать сфинктеры. Но тут никто не думал о моих сфинктерах.

Тут вообще не думали.

Будь у меня какие-то сомнения насчет этого места, они пропали бы с появлением первых санитаров. Я увидел пустоту лоботомии в глазах, потом нейронные ярма на шеях.

Трудяги.

Я не стал тратить время на разговоры. С подавленными высшими функциями мозга трудяги способны лишь отвечать на самые простые вопросы. А эти даже на такое были не способны. Они были глухими. Как камни.

Оглушены хирургически.

Чтобы гарантировать здешним жителям отсутствие контактов с внешним миром. С кем-то за пределами камеры. Я это знал, потому что целых десять лет регулярно давал взятки, прокладывая путь в это место - поговорить с отцом.

Я был в Бьюке.

Социальный лагерь Бьюкенена - одно из мест, куда Женева помещает людей, чьи антисоциальные склонности требуют исправления или хотя бы изоляции от здорового общества. Обычно на постоянной основе.

Трудно было сказать, долго ли я там пробыл. Трудяги приходили и уходили, меняя мочеприемник и подгузник, простыни и капельницы. Головная боль слабела. Я становился сильнее.

Было время подумать.

Думаю - по-настоящему мыслю - я не так уж часто и не так уж эффективно. Меня этому не учили, и чертовски уверен, у меня нет такой природной склонности.

Мышление встает на пути. В бою оно смертельно опасно.

В реальном мире инстинкт и опыт выше мысли; Толстой писал, что в контексте житейской хитрости крестьянин неизменно побивает интеллектуала. И он прав. Не потому, что крестьянин умней; он просто лишен сомнений и задних мыслей и прочих трюков ума. Интеллектуал же путается в собственных размышлениях.

Я был рожден стать интеллектуалом. До болезни и сонма неудач отец был одним из знаменитейших антропологов столетия; его книга "Сказания Первого Народа" до сих пор входит в число основных текстов по изустной традиции эльфов. Мать, рано умершая, была из лучших его студентов. Даже когда соцполиция арестовала его и сбросила нас в рабочие, он пытался учить меня мыслить как профессионал, пользуясь книгами и сетью. Даже после смерти матери. Даже когда безумие крепко сжало его в объятиях; в дни полупрояснений он заставлял меня читать и беседовать, и читать еще. Однако я делал так, только чтобы не дать ему избить себя до потери сознания. Я упустил реальный шанс стать мыслителем лет в шесть. Я пошел в школу улицы.

Да, я рожден интеллектуалом, но воспитан как плебей.

Что (вместе с тем, что многие люди называли сумасшедшей самоуверенностью и поразительным уровнем самодовольства) и может объяснить, почему я не особенно беспокоился.

Я отлично понимал, почему сижу в Бьюке. Это тактика. Ведь я много лет навещал здесь отца. Они ждали, что я буду предвкушать будущее, обливаясь холодным потом клаустрофобии. Членоголовые.

Я несколько дней висел на проклятом кресте. Хрен знает сколько провел на цепи в анханской Шахте, умирая от гангрены в потоке людского дерьма. Провести остаток дней в чистой тихой камере - это должно было меня сломить?

О да. Ага. Точно.

Одной из книг, которую заставлял меня читать отец - да я и сам ее читал с охотой - была "Искусство войны". Потому что, как многие китаезы его времени, Сунь Цзы имел дар к метафорам. Книга была не о войнах, но об улаживании конфликтов. Можно даже сказать: о том, как процветать в полном опасностей мире.

Мастер Сунь писал, в частности, что полководец, знающий себя и своего врага, может не страшиться тысячи битв.

Я знал врага. Это же мой конек.

Когда я, наконец, обрел посетителя, он был удивлен, видя, что я улыбаюсь. Костюм и галстук не шли профессионалу: казалось, он отнял их у парня фунтов на двадцать грузнее себя. К тому же он шаркал шлепанцами, входя в дверь. А может, во всем виноваты были не костюм и галстук, а мои глаза.

Мои глаза желали видеть коричневатые расчесанные волосы на месте лысины с седыми прядками, и неряшливую поросль на месте аккуратно подстриженной бородки. Возраст пошел ему на пользу, реально: он потерял вес, но набрал весомости. Он мог позволить себе войти и сразу сесть рядом, заставляя меня смотреть и проникаться тревогами; ему уже не нужно было занимать нервные руки трюком с монеткой. Он просто сложил руки на коленях.

Я улыбался. В конце концов, не я к нему пришел.

Довольно скоро он подался вперед. - Похоже, вы не понимаете, в какую передрягу попали.

Улыбка расползлась, став насмешливой гримасой. - А вы хорошо выглядите для типа, которого на моих глазах разорвало в клочья.

Он отмел насмешку, раздраженно кивнув. - Древняя история.

- А словно вчера было, чтоб меня.

Он вспыхнул, взгляд опустился на сложенные руки. Пальцы дернулись. - Это было... - Он покачал головой и поднял глаза. - Не ради этого я к вам пришел. Я пришел спасти вам жизнь.

Я пожал плечами.

- Злостный насильственный контакт, Майклсон. Вы достаточно восстановили память? Помните этот эпизод? Вы явно действовали осознанно, убивая праздножителя...

Я захохотал.

- Думаете, это смешно?

- Как прикажете вас называть? Рабебел? Саймон Феллер? Шестерка?

Он покраснел сильнее. - Майклсон...

- Это не мое имя.

Пальцы снова задергались. Я готов был спорить, ему не хватает платиновой монетки. - Что вы вообразили? Мы тут играем в игру?

- Да, как обычно, - ответил я. - В игру, в которой я выиграю.

Он уставился на меня, потом посмотрел на запястья и подгузник, ни мертвые ноги, на скучные стены и глухую дверь, как бы приглашая меня посмотреть тоже. Осознавая реальность камеры, Бьюка, Земли. - Да вы сошли с ума.

- У моей семьи, - согласился я не без гордости, - богатая история безумия.

- У вас одна надежда выйти отсюда живым, Майклсон. Одна. И это - сотрудничество...

- Я сказал, это не мое имя.

Он закатил глаза. - И как я должен вас называть? Кейн? Шейд? Скажите же.

- Я несколько лет не был на Земле. Но раньше профессионал должен был обращаться к администратору, именуя его "сэр".

Он выпучил глаза.

- Ну же, попробуем?

Его губам прошлось потрудиться, прежде чем выскочило слово.

- Вы точно больной.

- Можешь поцеловать мою высококастовую задницу, гребаный лакей.

Губы снова зашевелились без звука. - Вы... тут... вы не смеете...

- Тут не у меня проблемы, Феллер. У вас. Если бы Управляющий Совет хотел моей смерти, я уже умер бы. Просто не очнулся бы. Но кто-то вложил серьезные деньги в нейрохирургию, и вместо потешного суда за убийство Вило я помещен к политзаключенным. Вместо дознавателей-социков ко мне шлют старого доброго Рабебела с беседой о сотрудничестве. Что означает: в Доме дела идут хреново и некто считает, что я нужен, что я могу разгрести ваше дерьмо. Так начинай целовать мне задницу - или шли воздушный поцелуй и до свиданья. - Я картинно помахал ресницами. - Выбор твой.

Губы уже не дергались, он показал подобие оскала. - Дело не только в вас, Майклсон. Мы знаем о вашей дочери и где она сейчас...

- Саймон, Саймон, Саймон. - Я тоже умел оттопыривать губы, и зубы мои оказались повнушительнее. - Ты точно хочешь замешать в дело мою семью?

Нижняя его губа отвисла.

Я чуть склонил голову набок. - Не то чтобы я тревожился насчет нее; Вера защищена так, как вы и вообразить не можете. Но если вы решили устроить шоу "мы-перебьем-твою-семью" из принципа, я не против. Похоже, ты не видел тот кубик и не знаешь, чем кончил Уинсон Гаррет.

Его брови сошлись, губы пытались сложиться в ироническую улыбочку. - Угрожаете мне?

- Не. Просто подумал, знаешь, эти поручни похожи на рычаги, а койка приделана к полу, настоящая стабильная платформа. Идеально - отсюда я смогу пинком снести твою дурацкую голову с плеч. Начисто. Как чайный катыш. Хряссь. Блям-блям-блям.

Правое веко дрогнуло. Румянец стек со щек под бороду. - Я читал ваше досье... ноги - ваши ноги не...

- Ага, Саймон. Верно. Мои ноги не. Ты веришь всему, что читаешь?

Резкий звук - придыхательное ки-йя - и сжатие мышц живота, чертовски сильных, подбросили подгузник ему в лицо, и нервные руки взлетели голубями, он дернулся в сторону так сильно, что упал со стула и плюхнулся задом об пол, и вскочил злее медведя, которого опрыскали слезоточивым газом. Потому что мои ноги, разумеется, даже не поднялись выше поручней.

- Резвлюсь как ребенок. - Я усмехнулся. - И наврал, будто можно пинком снять голову. Вот такая я задница.

Он сделал шаг ко мне, рука сжалась в кулак, кулак поднялся над плечом. И застыл. Завис, пока на лбу не выступили синеватые вены.

Что доказало: все мои догадки были совершенно верны.

Улыбка моя стала гаже. - Можешь валить, Феллер. Не приходи, пока Упсы не захотят реальной сделки.

Жилы на лбу шевелились. Но кулак разжался, рука опустилась.

Он понурил голову. - Не знаю, чего ожидал. Почему сейчас должно было стать не как раньше?

Он почти упал на стул и вяло оперся о край стола. - Ты ничуть не меняешься, да? Ни на кроху. И зачем бы тебе? Быть таким - это всегда помогало тебе получать что хочешь.