- Больше? О чем?

- Не трудитесь зеркалить герцогу. Он уже знает.

Туранн моргнул. - Я... Что?

-Забудьте. Они уже знают. Хотя бы Делианн. Сукин сын.

- Точно?

- Слушайте, девица Хлейлок... три года - это чертовски долго для должности Поборника, не так ли?

- Потому ее и зовут Хрилгет.

- Но три года... Она стала Поборницей до Успения? Или после?

Туранн закашлялся, хмурясь. - Вы о том самом Успении?

- Ага. О котором не любит говорить ваша лучшая половина. О том, когда я разрубил Нашего Возлюбленного Отца надвое и вогнал меч по рукоять прямо в Его Возлюбленные Трахнутые Мозги.

Туранн кашлял так сильно, что пришлось утирать слюну с подбородка. - Не знаю... могу посмотреть для вас, но не уверен, что имею подходящие...

- Пометьте себе: нужно узнать. Ведь если она возвысилась до Успения, а после... ну, это может быть важным.

- Не улавливаю.

- Дело в Завете Пиришанте, и Ма'элКоте, и дне Успения... Это сложно.

Я понял, что снова смотрю на шрамы. - Просто узнайте.

Только это и смог сказать.

- На площади Ткача есть доска объявлений. Сведения будут записаны цифрами на объявлении "Род, вот номер твоего ящика". Поняли?

- Да. Род, вот номер ящика. - Я потер глаза. - Ага, понимаю. Наконец последнее. Нужно кое-что перетереть с местным агентом Монастырей.

- У меня нет никаких офиц...

- Но вы знаете, кто он. Должны. Давайте.

Туранн глубоко вздохнул. - Вам известно, что Монастыри отнюдь не приветствуются на Бранном Поле.

- Ага, наслышан. Ни в одном из кругов любой возможной Преисподней не поверят, что Совет Братьев оставил целую нацию без наблюдения.

- Ну, да. Так... - Епископ склонил голову, будто готов был бежать. - Иногда запретную деятельность легче всего скрыть под деятельностью также запретной, но классом пожиже. Смекаете?

- Отчего у меня чувство, что ваши откровения меня не порадуют?

- Помните, что я говорил о кейнистах?

- Ох. - Я потер глаза. Это явно не к добру. - Ох. Ради всего дрянного.

- Еще хуже.

- Хуже чего?

- Боюсь, что, - сочувственно кивнул Туранн, - вы ее знаете.

Я перестал тереть глаза: продолжив, мог бы случайно загнать пальцы в глазницы по средние фаланги. - Что, издеваетесь, драть вашу...

- Если бы. Мне самому пришлось иметь с ней дело. Не раз.

Он написал адрес на обрывке и передал мне. Я скомкал бумажку в кулаке. - Вывернуть меня наизнанку!

- Мне жаль. Правда.

- Не так, как мне. - Я со вздохом опустил кулак. За окном толстая самка покачивалась на краю уступа. Я глубоко вдохнул, и выдохнул, повернулся к Туранну и начал: - С ним рядом яда капля в чаре с цаплей ...

Он поднял руку. - Я перейду сам, если вы не против. Обычно выхожу лишь в полночь. - Почти извиняющимся жестом указал на окно. - Уже год не пил бренди, не видел вечерних огней.

- А что с епископом?

- Он будет помнить ничем не примечательный ритуал Искупления. - Шпион достал глиняный кувшин и пару кубков. - Не против? Это тиннаранское.

- В другой раз.

Когда я повернулся к выходу, Туранн сказал: - Наверное, это, эгмм, особенное чувство...

Я остановился. - А?

Туранн обвел кувшином круг. - Это. Всё это. Быть здесь.

- Особенное - одно из возможных слов.

- То есть, вы это сделали. Без вас здесь бы ничего не было.

- Не только я. Многие.

- Многие, да. - Туранн плеснул себе бренди до краев. - Кто-то еще жив?

Я смотрел, не мигая. - Пуртин Хлейлок.

- Точно, точно. Город назван Пуртиновым Бродом, но лишь река сделала его возможным; превратила целый угол континента в сад. Знаете, как они назвали реку?

Я опустил взгляд на руки, пытаясь продышаться сквозь кирпич в животе. - Путь Кейна.

- Именно. Путь Кейна. Не могу представить, как это ощущается.

- Я тоже, - отозвался я и встал.

Ночь поглотила вертикальный город.

Когда я притащил утомленную задницу к подножию соборной лестницы, улицы Пуртинова Брода уже были похоронены в тенях; заходящее солнце тянуло тьму вверх, стирая Ад, ярус за ярусом. Утес и город освещались факелами и лампами, так что я шагал в мерцающем, кровавого окраса сумраке.

- без вас здесь бы ничего не было -

Я тяжело присел на гладкий камень скамьи и повесил голову.

Рабская культура. Целые и годные.

- превратила целый угол континента в сад -

Когда-то мне нужно было посмотреть. Когда закончились отговорки.

- Черные Ножи не стоят на коленях -

Извивы ночи сплелись вокруг меня: широкие витые кабели межзвездного мрака распались на жилы, притянув меня к реке, к Шпилю, к Аду над головой и каждому дыханию проклятых и их господ; фрактальная сеть артерий выкачивала тени из этого места в меня, а из меня в это место, из того, что было, в то, что есть.

Ночь пятнала, извиваясь и окутывая меня; глотала меня, принимала, сочась в глаза и рот, нос и уши. Я покачал головой. Безрадостный смешок вырвался из горла. Вот этого я избегал? Вот это пугало меня до усрачки? Невозможно.

Ибо когда же я боялся темноты?

Навеки и аминь

"Отступление из Бодекена", отрывок

Вы Кейн (актер-исполнитель профл. Хэри Майклсон)

Не для перепродажи. Незаконное распространение преследуется.

2187 год. Корпорация "Неограниченные Приключения". Все права защищены

Страдросшь.

Вотмойотте.

Вот.

Мой.

Ответ.

Хуже некуда.

Данедост.

Да.

Не.

Достаточно.

Должоткрыглза.

Должен.

Хррр...

Хрень.

Святая.

Хрень.

Хррр...

Вздох. Всё за вздох.

Воздух это всё но...

Так.

Устал.

Но.

Не нужно дышать для разговора с тобой.

Технологии - адски чудесная штука.

Я просто...

Нужно.

Больше боли.

Ночь.

Должна быть ночь. Нет солнца на коже.

Я могу открыть. Глаза. Могу и открою. Скоро.

Так и будет.

Дыши... дыши.

Матьмоютак.

Ветер... еще дует. Дым костров... запах гнилой крови и сочного мяса, мягкого и голубоватого... похоронные настилы к западу от стоянки... кладут мертвых кучей для жуков и ворон...

Просто.

Дыши.

Выдох.

Не проблема.

Вдох.

Выдох.

Нужны все... хрр... хрррр... условия...

И не могу...

Вот, вот. Так. Я смогу.

Дисциплина Контроля.

Могу.

Могу.

Могу сделать.

Могу.

Окей.

Именно о том.

Сын старомодного бога там, дома, умирал целый день. Не уверен, сколько выпадет мне. Кажется, я в чуть лучшей форме. Или это потому, что я страдаю за собственные грехи...

Или...

Кряхтение, чуждые слова, скрип веревок и намасленного дерева и да, и да, это я, а это они. Да.

Да.

Моя дыба склоняется, крутясь медленно, как звезды, что обязаны быть наверху, клонится назад, словно шезлонг, пока не ложится и перетруженная диафрагма спазматически расправляется с хрипами и сипами, качая воздух в легкие: вот настоящая причина, что я перетерпел того сына того старомодного бога.

Потому что они не хотят, чтобы я умер. Еще нет.

Кислород изгоняет тени из рассудка.

Я открываю глаза.

Мои руки - это мои руки, наверху на посеревших планках Y-образного креста. Похоже, судорога, пальцы скрючились когтями. Чья-то боль. Вижу судорогу, но не ощущаю. Рук и ног нет: куски дерева. Обломки камней. Может, наконец-то перегорел центр боли.

Может, ржавые штыри в запястьях и лодыжках перебили нервы.

Кровь на штырях темная в оранжевом свете походных костров. Набирается розоватости, когда скапливается и течет по коркам, по руслам на предплечьях.

Я не вишу на штырях. Крест сделан для грилла, руки примотаны. Не заслужил изделия по мерке. Штыри лишь не дают рукам выскользнуть из веревок.

Крест иногда опускается, снимая напряжение с рук и голеней, куда тоже вбиты штыри. Сейчас я пытаюсь поднять голову. Посмотреть на палачей. На тощезадых так называемых колдуний.

Сучек.

Нужно было догадаться, что это будут самки. Надо было знать. Как будто не сливался с Барандом. Нужно было знать.

Отец рассказывал историю - о конниках из далеких восточных степей? Или о номадах, не помню ни имени их, ни пустыни - которые приняли на веру, что мужчина годится лишь для войны; что мучения слабых делают мужчину негодным. Так что, когда они хватали человека особо презренного, и лишь бесконечные страдания могли ответить на зов пролитой крови...

Они отдавали его женщинам.

Самки пляшут вокруг в блестящих черных перьях, раскрашенные кровью, сосцы раздуты, и щиплют меня, и тянут за волосы, когтями царапают яйца и дразнят увядшую плоть всеми оскорблениями, какие знают. А когда устают, предлагают мне плевки и мочу в деревянной чаше, и жажда моя далеко превосходит отвращение.

В том и проблема. Страдание - роскошь. Мне не так больно. Недостаточно больно.

Еще нет.

Далеко внизу обширное поле костров заливает равнину озерцами цвета заката. Там Черные Ножи занимаются обычными делами Черных Ножей: готовят и моются и едят и пьют, шутят и пляшут, лежат и поют и борются и трахаются и делают все то, чем огриллоны заняты, когда ничего не происходит.

Мало кто бросает взгляд в нашу сторону.

Мудаки.

Прежде они не были для меня реальными. Даже те, с которыми я сходился грудь к груди. Они были абстрактными. Безличными. Природным бедствием. Потопом, пожаром, лавиной. Тем, с чем нужно разбираться.

Сейчас иное дело.

Сейчас я вижу их. Чую.

Знаю.

И если мне будет не слишком больно...

В том и проблема. Страдание - роскошь.

Это вам не Баранд. Совсем иной мир. Его и парней взяли далеко за пустошью; их жестоко использовали на месте. Там была горстка, далеко забежавшие налетчики. А тут совсем иной мир.

Что-то вроде затраханного альтинга.

И больше.

Мы не нужны им для вечеринки. Нас захватили про запас. Вопли и стоны, самую приятную музыку для ужина, издают другие огриллоны. Преступники. Трусы. Пленные из других родов. Да всякая хрень.

Но суть - острый конец кола в жопе... В том, что они пришли не ради нас. Они пришли сюда.

Вот. Не ради нас. С самого начала. Они шли сюда.

Вот дерьмо.

Дерьмо.

Мы точно могли бы убежать.

Ахх, вот оно. Начинаю мучиться.

Хорошо. Хорошо. Мне нужны муки. Потому что кое-что начало проясняться.

Потому что этот альтинг больше, чем альтинг - крещение-конфирмация-бар-и-бат-мицва-ритуал-траханого-перехода. Чаша-арена у стены, где мы размещали лошадей... видите, как она забита?

Это щенки. Видите? Их детишки. Дети Черных Ножей. Сотни. Своего рода ясли: все вместе, от потеющих кровью младенцев до подростков-самцов. Отделены стеной от лагеря.

Детская тюрьма. Вроде того.

А на линии крестов подо мной висят огриллоны... черт, опять молодые самки - вроде тех, что следят за детьми - бредут толпой за жирной стервой в короне взлохмаченных вороньих перьев, за той, что имеет вид, будто правит всей треклятой планетой. Выражают покорность, кланяются как бабуины на жаре, а Драная Корона подходит к распятым пленникам, по одному, и засовывает когтистый большой палец в зады...

Ага. Вот вам, любители науки: у огриллонов-самцов простата на том же месте, что у людей.

Выдоив очередного самца, она поднимает пригоршню к лику ночи и что-то воет на местном вар-вар, а потом выливает в руки следующей сучки: вот главный пункт процесса ритуальной экзогамии путем искусственного осеменения, вот лезвие меча - то ли ужасаться, то ли восхищаться.

Мне ли восхищаться? Я смотрю, хотя умираю на гребаном кресте.

Самое смешное, что вы, похоже, ничего не видите. Хотя глаза открыты.

Останься я в Боевой Магии, мог бы показать: меня учили превращать визуализацию в видение, воображение в галлюцинацию. Но если бы я остался в Боевой Магии, не понял бы смысла.

Вот эта штука здесь. Я знаю, что она значит. Моя грань. Разница между мной и Барандом.

Монастырское обучение.

Вот чего вы не увидите моими глазами:

Драная Корона вздымает кулаки с гоблиновой спермой и заводит волосатым голосом молитву-призыв, и вокруг ее руки - вокруг головы, гривы вороньих перьев, вокруг ряда сосцов, болтающихся пальцами без костей, вокруг пышных задних щек - собирается значимость, реальность, живая и ясная как мечта интенсивность, и она заставляет всё в вопящей кровавой ночи выцветать, словно оно уже не здесь.

Повторяю: всё.

Распятых огриллонов. Молодых самок. Стоянку Черных Ножей и череду скованных, ожидающих своей очереди жертв. Даже Кесса, который еще дергается и бьется на мясницких крюках, пока муравьи и мухи жрут выпотрошенные кишки в грязи, между обрубков ног...

Даже меня. Даже новую боль, мною найденную.

Мы сейчас не в счет.

Сейчас мы лишь детали. Мы не важны. Всё, что важно - кулак спермы, из которой вырастет супергерой Черных Ножей. Сильный. Быстрый. Физически безупречный. Полностью лишенный страха. Идеальный воин.

Откуда я знаю? Знаю так, как вы знаете что-то во сне. Просто знаю. Вот реальность, что превращает нас в сон. Вот за что Драная Корона платит нашей болью.

В точности как сон. Ибо это и есть сон. Но не мой сон.

Вот почему я должен страдать. Нужно привлечь внимание сновидца.

И я могу. Вот побудительный пинок. Вот стимул. Вот отчего я смеялся бы, если бы мог. Вот почему страдание - роскошь.

Потому что их демон не Связан. По крайней мере, ими.

Вот, словно в ответ на мольбу, они тащат еще двоих.

Это Марада и Тизарра.

Покрытые потеками и пятнами крови и грязи. Во ртах толстые узлы-кляпы. Губы Тизарры разбиты, глаза чуть не вываливаются из синяков. Золотистая кожа Марады безупречна под коркой крови и слизи, ибо Хрил еще любит ее. Похоже, она билась с ними даже здесь, очнувшись на стоянке: ее сковали цепями, годными для дракона, тогда как Тизарра стянута простой веревкой, хотя ужасно туго; руки раздулись так же, как веки, и готовы почернеть.