Да, я знала, что всё изменится, я чувствовала, но не могла подумать, что это будет именно так. Может, не было другого способа оторвать меня от неба?
В авиации не принято говорить «последний рейс», никто не спросит: «Какой был твой последний рейс?», спросят только: «Какой был крайний». На этот раз у меня не было крайнего рейса, был именно последний.
Сделала бы я что-то иначе, если бы знала, что он последний? Мне кажется, я итак провела его прекрасно. Вообще последние мои рейсы были прекрасными, я была так счастлива. Видимо, это были прощальные рейсы, может, я предчувствовала это?
Нет, конечно, мне и в голову никогда не приходило, что всё может закончиться именно так. В эту холодную февральскую ночь, стоя под бортом самолёта в ожидании грузовой службы, я ещё не знала, что это был мой последний рейс в качестве бортпроводника. На лётном поле было так тихо, никто не торопился делать свою работу и отпускать экипаж домой. Три часа на холоде в лёгкой форме после жаркого Бангкока сыграли большую роль в моей дальнейшей судьбе. Стоит оговориться, большую роль также сыграла хваленая российская медицина. В течение пяти дней у меня держалась температура 39.8, но врачей это не сильно волновало, они отмахивались от меня как от назойливой мухи, которая просто не знает чем ещё заняться, кроме как обивать их пороги с просьбами хотя бы сделать рентген. В результате его сделали, и оказалось, что ждали не зря. Дождались того момента, когда рентген показал пневмонию. Срочная госпитализация.
Снова больничный. И я не полетела ни в какую Пунта Кану. Мой отдых теперь только на жёстком лежаке возле океана боли и страдания.
Я провела в небе 1389 часов, это 57 дней. Почти два месяца чисто в небе. Два месяца над землей. Два года с чемоданом в руках. И вот я здесь.
Мой дом находится недалеко от госпиталя, как, в общем-то, и всё в Авиагородке, так что сходить туда обратно можно за двадцать минут. Но у меня температура почти 40, тяжело дышать, хочется спать, совсем нет сил, а ещё надо собрать вещи и дотащить их обратно вместе со своим больным телом. Сердце нервно пляшет в груди от резкого поворота событий, от страха и чрезмерной нагрузки на ослабший организм. Столько раз я проходила очередной медосмотр в этом здании, запыхавшись, моталась по кабинетам, пытаясь собрать все подписи и печати в один день, чтобы скорее снова пойти летать. Здесь же я первый раз волновалась за дверью в кабинет терапевта в ожидании заключения – буду ли я летать вообще. А теперь я должна остаться в этих стенах неизвестно на сколько, в бетонной коробке со скрипучими кроватями и мало ободряющим видом на морг.
Тропинка до перекрёстка никак не заканчивается, и светофор, кажется, никогда не загорится зелёным. Только бы лифт работал, на девятый этаж мне ни за что не подняться самой. Вдруг становится обидно – это вам не командировка, а больница, а квартплату придётся платить также, хоть меня и не будет в квартире. Но сейчас не до обид, так и быть. Галина Анатольевна встречает меня как обычно с разговорами и причитаниями, и, наверное, лучше сначала собраться, а потом объяснить, в чём дело, иначе придётся складывать вещи под несмолкаемые комментарии и сожаления. Кладу в рюкзак несколько футболок, спортивные штаны, зубную щетку, мыло, полотенце и вдруг начинаю плакать. То ли от жалости к себе, что так долго врачи ничего не делали и ждали госпитализации; то ли от одиночества, которое теперь станет ещё более удручающим; то ли от досады, что я такая слабая, всего несколько часов под бортом и аж целая пневмония – вместо очередного рейса приходится собирать сумку в больницу!
Оглядываю комнату напоследок – всё так чисто, аккуратно, уютно, а мне надо оставить это местечко и лежать на неудобной кровати среди других, неизвестных мне людей. Я возвращалась сюда после Новосибирсков, Екатеринбургов, Вен и Бангкоков, здесь разбирала чемодан и сушила форму, здесь ждала звонка на новый рейс, а теперь меня силком вырывают отсюда. Меня охватывает неприятное ощущение, вроде предчувствия, нехорошо это, что мне надо ложиться в больницу, это не просто пара дней отдыха, это что-то страшное, отталкивающее, отбирающее у меня самолёты и небо. Они будут взлетать и садиться без меня, пока я снова не получу медицинский допуск и не вернусь к ним. А что, если они меня забудут? Галине Анатольевне знаком этот взгляд – наверное, также на неё смотрел муж, бывший лётчик, когда его отстранили от полётов по негодному состоянию здоровья.
Уже на пороге она спохватывается, куда это я – с сумкой, но не в форме. Слова даются мне непросто, приходится выдавливать их, скрывая обиду и злость, заворачивая их в обертку дружелюбия. «Я ложусь в госпиталь». Да, она определённо видела уже эти глаза, полные страдания и вынужденного одиночества без неба. Её муж давно умер, так и не смирившись с земной жизнью, не сумев понять её скромных радостей, несмотря на окружавшую его полноту счастья – любящая жена, красивая просторная дача в тихом районе рядом с Никольской церковью, природа, свежий воздух, лес, «фронтовые» друзья по вечерам за чаем. Он не смог, он до самой смерти жил небом, воспоминаниями о нём, о великолепии рассвета над Дальним Востоком, о тёплом чувстве власти, пробегающей по венам, когда по громкой связи можно сказать: «Вас приветствует командир воздушного судна». Небо – это другая жизнь. Вкусивший её всегда будет её жаждать, возвращаться к ней мыслями, загадочно глядя в голубую высоту, отливающую розовым блеском на фюзеляже улетающего самолёта. И Галина Анатольевна привыкла не ревновать его к небу, она всегда ждала его с любовью. А однажды он пришёл с грустными глазами и сказал, что больше никуда не полетит. И потянулись пустые, серые, одинаковые дни земной рутины, в которой он не умел существовать, которая была чужда ему, и скоро он умер, так и не приняв её. И Галина Анатольевна перестала ждать, это он теперь ждал её в одном и том же месте. А в его комнате со временем поселилась я, продолжая его страстное авиационное дело. Может быть, на какое-то время дом снова ожил, встрепенулся забытыми словами «ночной рейс», «сегодня Караганда», «на пару дней в Петропавловск-Камчатский». И сегодня этот трепет, это волнение перед новым рейсом, это благоговение перед открытым небом, перед высотой, перед набором высоты – снова поставлены под угрозу. Внутри меня всё обрывается, ожидание нового звонка диспетчера сменяется страхом перед неизвестностью, напряжённым волнением – как же так, почему это случилось именно со мной?
За мной закрывается тяжёлая дверь, и я теперь одна в глухой тишине подъезда. Можно сбежать куда-нибудь, и никто не узнает. Вещи у меня с собой, документы тоже. Ну что за глупости, я должна это сделать, просто пойти в госпиталь и предаться в руки врачей. Это же не навсегда! Просто дать им сделать свою работу, вернуть мне здоровье и идти летать дальше. Да и далеко ли я сейчас уйду с такой температурой.
Я никогда не ношу дома тапочек, так что надо ещё зайти в магазин и купить их. В маленьком продуктовом магазине, который находится по соседству с хозяйственным, пахнет свежеиспеченными слойками с клубникой, которые я люблю покупать по пути на прогулку в лес. Теперь никаких прогулок минимум недели две. Покупаю единственные в хозяйственном тапочки – страшные, тёмно-серые, с уродливыми рожицами. То, что нужно.
От кабинета терапевта, к которому я ходила каждый день на приём с начала болезни, всего метров десять до двери в стационар. Десять метров между небом и землёй, а мне всегда казалось, что больше. В палате пять коек, моя – сразу справа, в углу. Вдруг приходит долгожданное облегчение – я понимаю, что можно просто спать. Не бежать к врачу, не стоять в очереди и никуда не лететь. Просто лежать и спать. Безнаказанно болеть. Меня словно переключили в другой режим работы. Теперь от меня требуется только спать и выздоравливать. Почти как в эстафете! Только без бассейна.
Уже почти неделю я в больнице с пневмонией. Сначала было отчаяние. А теперь просто отдыхаю. Все работают, а я отдыхаю. Ну и болею между делом. Ко мне часто приходят Элиана, Надя, Люба, с которой мы встречали Новый Год во Владивостоке.
Люба принесла мне книгу про какие-то духовные беседы со старцем. Пролистала её пару раз и отложила в сторону. Ну правда, не умираю ведь я ещё, чтоб такое читать.
Дни проходят всё незаметнее. Я плохо сплю и много размышляю о жизни. Всё ещё надеюсь выздороветь до своего дня рождения и попроситься куда-нибудь в эстафету.
21 февраля 2010 г.
Мою соседку сегодня выписали. Стало немного пусто, но вроде не грустно, хорошо, когда выписывают домой, а не в морг, как мужика из соседней палаты, который тоже поступил с пневмонией.
Скоро собираюсь выздоравливать. Болеть надоело.
Элиана часто приходит ко мне, приносит фрукты, сыр, хлеб. Она пытается поддержать меня, говорит, что скоро я поправлюсь, и мы вместе будем открывать новый сезон Анталий. Но я уверена, что для меня не будет никакого нового сезона. Для меня всё кончено. Я чувствую это, но головой не могу примириться с этим. Кажется, будто это происходит не со мной. Я не хотела уходить вот так! Я хотела… чего, собственно, я хотела?
24 февраля 2010 г.
Контрольный рентген показывает, что пневмония прошла. Но теперь новая печаль – она дала осложнения на кишечник. Возможно, это от огромного количества вколотых в меня антибиотиков. Я ничего не могу есть, меня сразу рвёт… Состояние ещё хуже, чем во время пневмонии. Врач выписывает мне лечение и диету – кисель, отварной рис, обезжиренный творог, вода и сухари. Чисто чтобы не умереть.
И, наконец, меня отпускают домой! Но с открытым больничным, так что на день рождения я точно никуда не лечу. Итого я провела в больнице один месяц. Завтра мне 25.
11 марта 2010 г.
День рождения начинается ужасно. Отвратное самочувствие и никакого настроения что-либо делать. Иду в кино, но это не помогает. Захожу в огромный торговый центр и покупаю себе простенький фотоаппарат. Зачем он мне теперь? Ну, пусть будет. Вечером еду к Кате с Вовой. Там меня все ждут, дарят цветы, преподносят специально приготовленный диетический торт из обезжиренного творога с цифрой «25» и кисель. Постепенно всё входит в норму. Мой абсолютно трезвый юбилей. Как тепло и радостно с моими друзьями…
И всё же я слишком долго не работаю. Мне пора лететь! Иначе я схожу с ума, мне плохо, грустно, я скучаю!
12 марта 2010 г.
Болезнь меня просто вымотала. До сих пор питаюсь сухарями и киселём. Чувствую себя ссохшимся деревом, которое не в состоянии никуда сдвинуться. Поэтому, чтобы немного встряхнуться, еду с Элианой в Питер на несколько дней. Мы много гуляем, разговариваем, она изо всех сил пытается мне помочь. Но в моей голове, помимо усталости, вертится вопрос: «Что дальше?».
Возвращаюсь домой ещё более несчастная, чем перед отъездом. Галина Анатольевна, видя мои страдания, снова советует мне сходить в церковь. И я не нахожу больше причин не идти.
На следующий же день захожу в маленькую церковь Авиагородка, где мы когда-то были с Любой. Здесь приятно находиться, но я не знаю, для чего.
01 апреля 2010 г.
Больничный закрыт. Моё состояние становится терпимым, так сказать, пригодным для жизни. Хотя я всё ещё получаю лечение и сижу на строгой диете. Но самое грустное – меня отстраняют от лётной деятельности на два месяца до полного восстановления здоровья и физической формы. Я долго реву, услышав эту новость. Звоню маме, плачу в телефонную трубку… Я измождена. Я в тупике.
10 апреля 2010 г.