Как относительно понятие свободы. Выхожу на балкон – прохлада, скользкий осенний туман, и где-то вдали шум двигателей. До явки ещё четыре часа, а я уже внутренне содрогаюсь от ощущения, будто я бегаю по самолёту, готовясь к вылету, питание, бытовое, уборка… Времени в обрез, а успеть надо так много. Впереди целая ночь на ногах, и не знаешь, кто твои пассажиры сегодня. Да, я определённо буду помнить это, вспоминать с замиранием сердца. Думать, как я с этим справлялась? Я же так боюсь что-то не успеть или сделать не так. Как я работала?! Когда-нибудь я буду думать об этом. А сейчас надо думать о том, как успеть отдохнуть перед рейсом… И как взять себя в руки, собраться и сделать всё правильно. Я на самом деле так устала.
Мне часто бывает страшно. От осознания того, что я тут одна, что у меня никого нет, что мне некуда идти… Многие говорят, что я сильная, смелая – уехала, устроилась на работу, живу в Москве сама. А на самом деле, знали бы они, как мне страшно и одиноко. Не всегда, но накатывает. Бывают моменты, когда я понимаю, что не могу жить иначе. На каждом рейсе по-новому смотрю на людей. Иногда не перевариваю их, иногда радуюсь им, пытаюсь понять, послушать. Сейчас я так вымотана, но, как ни странно, мне хочется лететь. Хочется увидеть новых людей, улыбаться им. Из последних сил. Через себя. Потому что меня по сути нет, у меня нет своей жизни, есть только та, что тащит меня в небо снова и снова. Лишь бы не ночевать дома. Сбежать. Мне не хочется возвращаться домой! Потому что у меня нет дома уже давно, есть только разные углы, в которых я сплю. Я хочу покупать мебель в свой дом, хочу ЖИТЬ в своём доме, хотеть туда возвращаться с работы, а не бежать на работу отсюда… Эти сменные углы, чужие стены, старые шкафы, как я устала! И одиночество. Оно так въелось в меня, оно пожирает меня изнутри. Мне пишут только Рамиля, Маша и Сэр Ёжик. Все остальные пропали, хотя казалось, что у меня так много друзей. Нет, друзей много не бывает, тем более на расстоянии.
Снова очень хочется переехать отсюда. Или чтобы он уехал. Хочется смены обстановки. Может, начать искать? Ну и что я найду? Куда бы я ни пошла, мне придется жить с кем-то. Так надоели чужие люди! Да и просто люди… Хочется приходить домой, раздеваться, где хочу, идти в душ, когда хочу, и спать, не думая о том, что на меня кто-то смотрит. И никому ничего не объяснять, откуда я и что.
Когда-нибудь, когда я уже не буду летать, я хочу помнить многие ощущения – раннее утро, зима, снег или слякоть, и мы с экипажем едем в автобусе к самолёту, все хотят спать, зевают, и лётчик говорит: «Ну и работу вы себе выбрали, девочки! Все спят, а вы на самолёт». Да, это и есть правда нашей работы. Страшно увлекательное сумасшествие! Наверняка, когда я не буду больше летать, я буду вспоминать это время и думать – неужели это было со мной?! Как мне было не страшно общаться с сотнями людей каждый день, мотаться по миру, обращаться с самолётом, с дверями, с оборудованием, брать на себя такую ответственность? Неужели это всё со мной… Как только выхожу из этого ритма хоть на пару дней, начинаю смотреть на всё со стороны, и кажется, что это вовсе не моя жизнь, будто это делает кто-то другой. Да что там. Когда прихожу домой, сплю, просыпаюсь – и кажется, что всё то было не со мной. Сон. Мозг постоянно замутнён, разум туманный, будто в бездумном опьянении. А когда прихожу в себя – будто всего этого не было. Я просто очень устала. И осень.
Сегодня вечером мы летим в Шарм. Джамбо набит до отказа, стоит привычный гул. Со мной на рейсе Таня, с которой мы встречали старый Новый Год на Камчатке. Она работает в начале салона, и нам удаётся немного поговорить только перед встречей пассажиров.
В Шарме мы оперативно готовим борт к новым пассажирам, и я уже невыносимо хочу спать, смотрю на часы и не могу поверить, что дотерплю до возвращения в Домодедово. С трапа дует тёплый ветер, я выглядываю наружу и вижу автобус – вот и пассажиры, я не успела надышаться местным воздухом в ночи.
В этом рейсе я отвечаю за четвёртую левую дверь, но встречаю пассажиров на второй левой. Когда все пассажиры рассаживаются, я вдруг остаюсь одна около двери. Трап отгоняют, представитель кричит мне: «Закрывайте дверь, быстрее!». Я пытаюсь перекричать шум двигателей и служебных машин: «Не могу, это не моя дверь!». Наземные службы машут мне с земли, мол, закрывайте быстро дверь, и представитель присоединяется к ним снова. Я в растерянности бегу на вторую палубу за шефом – это его дверь, только он имеет право её закрыть. Но шеф читает информацию по громкой связи. Спускаюсь обратно и под натиском наземных служб начинаю закрывать дверь. Что мне остаётся? Опускаю ручку двери вниз и понимаю, что она не идёт дальше. Застряла! Пытаюсь открыть её обратно, чтобы проверить, в чём дело, но обратно она тоже не идёт. И тут я замечаю самое ужасное – в проёме виднеется страховочная стропа, которая крепится в углублениях дверного проёма. Стропа пересекает проём на время стоянки, пока дверь открыта. Я забыла её снять! У меня холодеют руки, сердце бьётся где-то в районе коленок. Пробую ещё раз её закрыть, но она не идёт. Пути назад нет. Мало того, что я схватилась за чужую (за шефскую!) дверь, так ещё и не закрыла её до конца. И не могу открыть её и убежать, чтобы сделать вид, будто ничего не было. В ужасе поднимаюсь на вторую палубу и дрожащей рукой дотрагиваюсь до спины шефа: «Дима… я сломала дверь». Шеф поворачивается и переспрашивает: «Что сломала?». У меня непроизвольно катится слеза по щеке, и я повторяю: «Дима, я сломала дверь. Твою». Дима – высокий кареглазый шатен явно нетрадиционной ориентации, он всегда пытается быть милым и вежливым, но тут его лицо бледнеет, и он резко спрашивает: «Зачем ты вообще её трогала?!». Я уже откровенно реву и объясняю ситуацию. Конечно, сейчас я понимаю, что не должна была трогать дверь ни при каком раскладе, даже если бы президент России дал мне личный приказ, но уже слишком поздно, я не знаю, почему я это сделала!! Мы быстро заходим в кабину пилотов, и я путано рассказываю, что случилось. Командир недовольно фыркает: «Ну ещё задержки не хватало! Паша, иди разберись». И огромный бортинженер Паша идёт с нами вниз. Не глядя на проблему, он изо всех сил давит на ручку и дверь закрывается. Я в состоянии шока наблюдаю за этой картиной, а Паша молча удаляется в кабину пилотов. «Но теперь же надо снимать пассажиров из этой зоны эвакуации?» – тихо спрашиваю я шефа, чтобы не смущать итак засуетившихся пассажиров. Дима отводит меня в сторону и говорит: «Жди здесь». Уходит вслед за Пашей и пропадает. Через несколько минут я слышу голос командира по громкой связи: «Экипажу приготовиться к взлёту». Не может быть! Но как же дверь?! Она ведь теперь не откроется! А если аварийная посадка? Они же задавят друг друга, пока будут бежать к другой двери!
С этими холодящими душу мыслями бегу по салону к своей четвёртой двери и быстро пристёгиваюсь. Коллега по стойке, Саша, уже давно сидящая на соседнем месте, спрашивает меня: «Да что там такое произошло?!». Я смотрю на неё в упор одуревшими глазами и незнакомым мне голосом выдаю: «Я сломала дверь». Она переспрашивает, но я не успеваю ответить, так как самолёт шумно начинает разгон. После отрыва от земли раздаются неуместные аплодисменты пассажиров, и Саша снова спрашивает: «Что ты сломала?». Я вкратце рассказываю всё, что произошло, и начинаю плакать. Пассажиры с ближайшего ряда косятся на меня, и я пытаюсь улыбаться, мол, не обращайте внимания, рядовая женская туфта. У меня трясутся руки, и я боюсь представить, что будет дальше.
Весь рейс я работаю с каменным лицом в предчувствии скорой расправы с моей опальной фигурой. Надо отдать должное Диме, он ни разу не назвал меня дурой или криворукой, хотя я бы на его месте не сдержалась. Он нервничает, ведь теперь ему тоже влетит – как он мог оставить открытую дверь без контроля? Но он трезво рассуждает, что нам делать дальше, как выходить из ситуации.
Мы прилетаем в четыре утра, командир объявляет, что высадка пассажиров будет производиться через первые и пятые двери. То есть не через вторые, как обычно! Значит, он прекрасно понимает, что они не откроются! Меня внутренне берёт злость. Как он мог дать добро на вылет? Он не имел права! Пассажиры покидают борт, мы сдаём самолёт, и экипаж – все, кроме меня и шефа, уезжают домой. Даже лётчики уезжают, делая вид, что сломанный самолёт вообще их не касается! Дима грустно, но спокойно говорит: «Ну садись, давай писать». Теперь уже в тишине и без свидетелей я смотрю на Диму и говорю ему: «Спасибо, ты такой добрый. Я не знаю, что на меня нашло с этой дверью, я никогда не могла подумать, что так лажанусь!». Он понимающе улыбается, хотя нам обоим предстоит нелёгкое разбирательство. Я начинаю писать объяснительную в мельчайших деталях, Дима сидит рядом и пишет свою. На борт поднимаются три британских инженера Боинга, спрашивают, что произошло. Я на английском объясняю им ситуацию, они кивают и, наверное, думают, кто допустил такую двоечницу к самолёту, но на их лицах нет ни грамма осуждения.
Через полчаса начинается возня по ту сторону двери, они ковыряют, долбят, скребут, а мы продолжаем писать. Моя объяснительная выходит на три листа, Димина на два. Через два часа дверь открывается! Уставшие инженеры жестами зовут нас, и мы идём смотреть, как искорёжено крепление стропы в проёме. Я начинаю плакать, не могу понять, как я могла допустить такой промах! Инженер в растерянности хлопает меня по плечу и говорит: «Don’t worry!». Конечно, что мне беспокоиться, меня теперь всего лишь уволят. Может, это и есть выход, который я так искала?
После этого жуткого рейса я таки захожу в «дьюти фри», покупаю коньяк «Hennessy» и текилу «Olmeca» на заказ от коллеги Насти. Сегодня она зайдёт ко мне, чтобы их забрать. Возвращаюсь домой около девяти утра и молча стою на балконе, слушая всё тот же несмолкающий шум двигателей. Я вчера как чувствовала, что это случится. Звоню Наде и первым делом говорю: «Надя, я сломала самолёт». Она смеётся и уточняет: «Который?». И я рассказываю всё, как было. Какой позор. Я была отличницей в группе!…
Засыпаю, как ни странно, спокойным глубоким сном чуть ли не до вечера. Сплю даже когда Максим приходит с работы. Просыпаюсь только когда он начинает шуметь посудой на кухне. Если бы была уверена, что он не станет выставлять меня дурой, я бы рассказала ему о произошедшем. Но кто его знает?
08 ноября 2009 г.
Элиана сегодня возвращается из кругосветки, а Рита улетает в Иркутск на неделю. Завтра у меня выходной, надеюсь, сможем увидеться с Элианой, и я высыплю ей на голову весь огромный ворох своих проблем, а она их как-нибудь мастерски решит.
На прошлой неделе я написала пожелание на новогодний рейс – чтобы меня отправили в Магадан. Учитывая последние события, как бы меня не отправили на Колыму насовсем.
Тем временем, я снова лечу в Египет, на этот раз в Хургаду. На огромном Джамбо мне сегодня достаётся пятая дверь, по соседству со мной работает Таня. В ожидании пассажиров мы стоим в конце салона за небольшой перегородкой, и она спрашивает, что же случилось на прошлом рейсе. Я уже чуть более спокойно передаю все детали того обескураживающего события, и мы вместе рассуждаем, чем это может кончиться. Раз я лечу сегодня в составе экипажа – может, всё нет так плохо?
В конце моего салона не работает одна из лампочек аварийного освещения. Интересно, ради неё кто-нибудь придёт? Мне немного страшно. Вдруг я опять накосячу?! Конечно, за полтора года кто угодно может один раз накосячить, но всё равно я нервничаю. Все инструкторы уже, конечно, в курсе, что вчера одна ненормальная сломала дверь Джамбо и теперь будут проводить внеочередные проверки. Так что о сломанной лампочке докладываю в обязательном порядке. И да, её приходят чинить.
10 ноября 2009 г.
Катастрофа моей репутации, наконец, докатилась до руководства. В коридоре службы висит унизительный выговор с лишением премии, адресованный мне. Теперь все в курсе, что я не знаю, как правильно закрывать дверь! Позор, страшный ужасный позор, и что толку, что у меня всегда были пятерки по АСС, конструкции и всем остальным дисциплинам? И какая разница, что это моё первое упущение за полтора года работы? Злобно отворачиваюсь от стенда и в сотый раз внутренне ругаю себя за оплошность.
Вдруг чувствую у себя на плече огромную тяжёлую руку, поднимаю исстрадавшиеся глаза и вздрагиваю от неожиданности: «Михаил Сергеевич? Доброе утро». Его командирский голос сегодня непривычно мягок: «Пойдём, Катенька, поговорим». Я плетусь по коридору, как провинившаяся ученица, а он придерживает меня за спину, как ребёнка, который может упасть. Мы заходим в инструкторскую, садимся за дальний свободный стол, и он с минуту молча смотрит мне в глаза. «Ну что, расскажи хоть, как тебя угораздило? Это правда вообще?». Я описываю всё, как было и прибавляю: «Михаил Сергеевич, я всё понимаю! Я прекрасно знаю, что нельзя было трогать дверь. Вы не думайте…». Но он перебивает меня, хлопая по плечу: «Кать, успокойся. В общем так. Вчера было собрание по твоему вопросу. Естественно, тебя хотели уволить. Собирали мнения, кто с тобой летал, что думают, как вела себя в рейсе, адекватная ли. Твоя новая инструктор Людмила заступилась – говорит, я с ней летала недавно – отличная девочка, знает свою работу, невозмутимая, ответственная», – Михаил Сергеевич на всякий случай делает иронический тон, чтобы я не приняла его за слишком доброго дядю. «Я хотел сначала сказать, что ты больно уж дерзкая. Но проблем у тебя, вижу, итак хватает. Рассказал про наш многострадальный Сахалин, как ты мужественно держалась, как ты хорошо знаешь АСС и конструкцию, что на все мои вопросы и придирки ответила блестяще. В общем, как ты уже видела на стенде, тебя лишили премии, но ты и сама понимаешь, что это ерунда по сравнению с возможными последствиями. В ближайшее время тебя, возможно, поставят в эстафету на Пхукет с начальником отделения, он хочет посмотреть, кто ты есть. Кстати, шрам у тебя на лбу стал светлее, почти незаметно!». Я смотрю в пол и киваю. На последней фразе даже пытаюсь улыбнуться. За один день вдруг сразу два человека, о которых я думала не самым лестным образом, оказались моими первыми защитниками. Людмила и Михаил Сергеевич. Мне становится стыдно, и я вытираю слёзы. Михаил Сергеевич строго приказывает мне прекратить слёзы, а то не успею на брифинг. Он смотрит на меня по-отечески.
Я бегу на брифинг, который уже в разгаре, шеф бросает в меня молнии глазами, а дежурный инструктор тихо говорит ей: «Светлана, всё в порядке, она разговаривала с инспектором». Инструктор смотрит на меня то ли с сочувствием, то ли с подозрением. Теперь у каждого инструктора при виде меня будет крутиться вопрос в голове: «На сколько же она адекватна?». Несмотря на моё падение в глазах всей авиакомпании, шеф ставит меня работать в стойку. Очень мило, спасибо… И снова Вена, надеюсь, в этот раз без наркоты и полицейских.
13 ноября 2009 г.
Наконец, у нас обеих с Элианой выходной! Прихожу к ней ещё до обеда, и мы открываем шампанское за долгожданную встречу. Она рассказывает о кругосветке, о том, каково это не жить дома две недели, как здорово было в Бангкоке и какой дружный у них был экипаж. Мы садимся на маленький диван смотреть кино и улыбаемся, вместе всё-таки хорошо. Вдруг Элиана резко поворачивается, будто вспомнив что-то, и спрашивает меня, слышала ли я про то, что кто-то сломал дверь на 47-м. Я смеюсь и говорю: «Точно, мы же с тобой ещё не виделись, ты ничего не знаешь. Элиана, это была я!». На мгновение её глаза округляются, но она тут же закатывает их и цинично отвечает: «О, я должна была догадаться». Мы смеёмся и смотрим кино дальше. Мне уже не хочется обсуждать эту тему после разговора с Михаилом Сергеевичем.
Элиана уезжает вечером на свидание, так что я возвращаюсь домой. Максим зовёт меня пить чай и заводит разговор о том, что его мама мечтает скорее его женить и нянчить внуков. Она часто расспрашивает его о той девушке, что живёт с ним в одной квартире, и считает, что вообще-то она неплохой вариант – высшее образование, симпатичная, работящая, да ещё и готовить умеет. Невероятно, не хватало ещё предложения руки и сердца посреди кухни от человека, с которым я пытаюсь совместно существовать вот уже три месяца. Я ловко перевожу разговор на другую тему и ухожу спать.
Надо срочно переезжать.
14 ноября 2009 г.
Вечером лечу в Актау. Отвратительное полупростывшее состояние. Болеть некогда. Залягу спать до самых сборов на рейс.
15 ноября 2009 г.
Дико рада тому, что удалось не разболеться, хотя ночью на борту было холодно и ноги у меня были ледяные. Элиана снова улетела на несколько дней, и мне выть хочется от одиночества. Вечером еду в Москву, долго сижу с Катей и Вовой за разговорами, рассказываю о приключениях в Вене и сломанной двери. Катя смеётся, она помнит, что когда я жила у них, то всё время что-то ломала. Да нет же, я не такая! Это подлости судьбы.
Уютно здесь, с ребятами. Они всегда со мной в любую минуту, будь то минута триумфа при получении свидетельства бортпроводника или минута постыдного провала со сломанной дверью.
Утром ухожу, пока они спят. Почему-то не могу долго спать в их квартире, встаю в 6 утра без будильника. Медленно иду по любимому мосту, наблюдаю за людьми на платформе в ожидании электрички. Уже на подходе к станции метро издали замечаю человека в форме нашей авиакомпании – это же Надя! Улыбаюсь во все лицо и бегу ей навстречу.
– Что ты тут делаешь?! – кричит она мне, обнимая.
– Я была в гостях у друзей тут недалеко.
– И где они живут?
Говорю Наде адрес, и она делает ещё более круглые глаза:
– Так это же рядом с моим домом!
Мы зависаем в ближайшем кафе за обсуждением деталей. Как приятно встретить знакомого человека невзначай! Я столько раз была у Кати с Вовой и подумать не могла, что рядом живёт Надя! Надо их познакомить по возможности.
18 ноября 2009 г.
Предложений об аренде жилья в Авиагородке не так уж много, и все они расходятся в течение дня поступления. Несколько квартир, которые мне ни за что не потянуть одной, уходят у меня из-под носа. И я начинаю задумываться, а не снять ли мне комнату? Тогда не придётся бояться за квартиру, оставленную без присмотра на время эстафеты, да и стабильности больше, когда хозяин сам живёт в квартире. И комнату мне проще потянуть в финансовом плане. Решено.
20 ноября 2009 г.
Вот и настал торжественный день сбора вещей для очередного переезда, я переезжаю от Максима! Определённо, жить с ним оказалось проще, чем могло бы показаться в данной ситуации, но всё же это не вариант. Максим пробует расспросить меня, почему я уезжаю, но я ведь имею полное право хранить молчание. Кто он мне?
На этот раз я снимаю комнату у одной милой бабули. Дом находится совсем рядом с остановкой, торговым центром и местом отправления маршруток в Москву. Сижу на чемоданах радостная, в ожидании Элианы и Риты, которые помогут мне перевезти вещи. Не знаю, буду ли потом хоть как-то вспоминать тот период, что прожила здесь, в такой тесной для двоих квартире на краю городка. Надеюсь, это время просто выпадет из моей жизни.
Очень смутно представляю, что будет дальше. Вижу переезд, вижу мою жизнь там, на новом месте. Но не знаю, что дальше. Работать здесь вечно? Я очень скучаю по родным. Хочу домой, очень хочу. И мне очень одиноко. Зато сейчас есть время подумать о жизни, обо всём, пока я одна. Но иногда мне страшно от того, что я не вижу ничего впереди. Будто шагаю в никуда. И часто хочется плакать, но нет слёз. Я практически кожей ощущаю, как моя жизнь проходит мимо. Проходят ночи в небе, проходят месяцы, и все они рассыпаются как паззл в неосторожных руках. От них ничего не остаётся в моём существовании. Я счастлива, но это счастье рассеивается по окончании каждого рейса.
Я правда рада, что жить буду с бабушкой, с Галиной Анатольевной, она добрая и заботливая, похожа на мою бабушку. Мне кажется, это внесёт хоть какую-то домашнюю теплоту в мою жизнь, такую холодную и неуютную.
Раздаётся звонок, и я внутренне ликую от того, что Рита и Элиана успели прийти до Максима. Мы втроём закидываем пакеты в такси, водитель недоуменно спрашивает: «Вы что, втроём жить будете?». Мы выносим последние пакеты как раз к приходу Максима, я вручаю ему ключи, улыбаюсь и как можно быстрее убегаю в такси, чтобы он ничего не успел сказать.
Девочкам очень нравится моё новое жилище и бабуля. Мне не хочется сразу браться за распаковку, уже нет сил, и мы идём в гости к девочкам. Оживлённо болтаем полночи и пьём красное вино за мой побег от Максима, хотя им он очень нравился.
26 ноября 2009 г.
Сегодня Элиана улетает на Канары на две недели. Мне этот рейс никаким боком не светит, так как у меня нет Шенгенской визы. Готовлю суп из свинины под рассказы Галины Анатольевны о том, какая знатная петрушка растет у неё в огороде, и сейчас она к моему супу достанет её в замороженном виде. Давно мне не было так хорошо. Чувствую себя, как в гостях у моей бабушки в деревне. Ещё бы не лететь никуда ночью, а то третья Алма-Ата за месяц.
Галина Анатольевна чуть не до слёз умиляется, когда я собираюсь на рейс. Говорит, её муж был лётчиком, и она вот также провожала его из этой самой квартиры. По вечерам она что-то читает в большой книге, надев на голову платок, и даже не отвлекается, если я захожу на кухню. Но я всё же тихо шепчу ей «до свидания», стоя на пороге в форменном плаще. Наверное, именно этого ощущения мне не хватало, чтобы быть «дома» – это когда кто-то остаётся тебя ждать.
27 ноября 2009 г.
На сегодняшнем рейсе в Хургаду я получаю допуск на новый для меня тип самолета Ту-214, первый «не Боинг» в моём списке. Встаю пораньше, чтобы ещё раз пролистать лекции по его конструкции. Как много в нём заморочек! Уже начинаю делать макияж, как раздаётся звонок диспетчера: «Екатерина, доброе утро. Вы сняты с рейса в Хургаду, Ту-214 сломался. Летите сегодня в Екатеринбург, вылет в 23:10». Потрясающе, он сломался! Хорошо хоть не со мной на борту.
Итак, у меня свободный день! Смываю начатый макияж, беру бутерброды, одеваюсь и иду гулять в лес. Пожухлая трава уже покрыта тонким слоем снега, деревья жалко и сиротливо поглядывают на меня своими голыми ветками, и только шум самолётов остаётся неизменным. Дохожу до озера и застываю, созерцая начало зимы. Расстилаю маленькое покрывало на скамейку и усаживаюсь кушать бутерброды. «Моя последняя зима на борту», – почему-то проносится в моей голове. Я дала себе слово не думать о прекращении полётов и довериться естественному течению событий. Так что не заостряю внимание на этой внезапно промелькнувшей фразе. И всё же в голову пробирается следующая непрошеная мысль: «А вдруг я скоро умру?». Ну умру так умру, что мне теперь бросить здесь бутерброд и разреветься?
Дома меня ждёт Галина Анатольевна со свежесваренным супом и рассказами о своей давно прошедшей работе в роддоме. После обеда я ложусь спать, чтобы к вылету быть в отличной форме. Ха-ха, отличная форма для ночного рейса. Даже если проспать трое суток подряд, после ночного рейса будешь дохлой рыбой.
На маленьком Боинге 737—500 нас, бортпроводников, сегодня всего трое – шеф, я и Рано́, моя одногруппница. Меня назначают старшей эконом-класса, Рано со мной. Пассажиров ожидается всего сорок три, так что рейс будет несложным.
Рано́ во время учёбы была умницей и отличницей, а теперь ещё и набила руку на практике. Мы быстро и слаженно обслуживаем пассажиров питанием, собираем посуду, пломбируем телеги, и у нас даже остаётся время на свой ужин, хотя рейс короткий, и нас всего двое, то есть помимо стойки я ещё работаю в салоне.
Мы приземляемся в Екатеринбурге поздней ночью, пассажиры покидают борт, отгоняется трап, и мы закрываемся в своём самолётике на стоянку. Три часа до рассвета. Свет выключен, в салоне прохладно, и только огни аэродрома нарушают полный штиль на нашем борту. Я медленно прохожу по салону, перебирая рукой спинки кресел. Пахнет недавно разогретой едой, свежей уборкой. Сажусь в центре салона на крайнее кресло. Я буду скучать.
29 ноября 2009 г.
«Мечта» любого бортпроводника – дневной Тель-Авив на Боинге 737—800! Даже не знаю, что хуже – восемь часов на борту с не спящими пассажирами, тесная стойка «восьмисотки» или очередной женоподобный шеф, от которого совсем не разит доброжелательностью. Удивительно, что в одном и том же салоне может быть уютно и мирно, а может твориться безудержный хаос. После недавнего Екатеринбурга рейс кажется мне пляшущим и звенящим в ушах. Но каким бы ни был Тель-Авив, он всегда готов загладить любые трудности рейса своим нежнейшим ванильным мороженым во время стоянки.
01 декабря 2009 г.
Я всё же решаюсь сделать портфолио. Нахожу в интернете фотографа, визажиста, и отправляюсь в центр Москвы в студию. Мне делают шикарный макияж, укладку. За фотосессию я меняю четыре образа и через два часа выхожу уставшая, как после рейса. Улыбаюсь своему чудачеству и иду к станции метро. Зачем мне эта афера?
03 декабря 2009 г.
В моей новой комнате хорошо, спокойно. Здесь большой шкаф, в который без проблем умещаются все мои вещи вместе с чемоданами. Широкий диван в середине комнаты, небольшая тумбочка рядом, яркие жёлто-синие шторы в вертикальную полоску и выход на маленький балкон. Комната находится в дальнем конце коридора, так что там всегда тихо. Или не всегда? Просыпаюсь от незнакомого мужского голоса в коридоре. Этот голос настойчиво и очень громко старается быть услышанным: «Это моя квартира и я буду решать, кто здесь будет жить, а кто нет!». Это ещё что значит?! В голове проносится ужасающая картина с выдворением меня на улицу прямо в пижаме. Набрасываю халат и выглядываю в коридор. Там стоит печальная Галина Анатольевна и какой-то молодой человек неприятной наружности. Бабуля вздыхает и обращается ко мне: «Катенька, это мой внук Ян». Я не психиатр, но с этим мальчиком явно что-то не так. Нервный взгляд исподлобья, неровная речь, и говорит он так громко, что слышно на весь подъезд. Сгорбленный, с тёмными кругами под глазами, с чересчур длинными пальцами. Я растерянно киваю и ухожу обратно к себе в комнату. Через минуту слышу, как закрывается входная дверь, и снова выхожу в коридор. Галина Анатольевна как раз ждёт меня для объяснений:
– Катя, понимаешь, моя дочь прописала ко мне своего сына. Как видишь, он не очень здоров, болтает ерунду, не обращай на него внимания. Всё хочет меня выселить из квартиры и поселиться тут с мамой. А это моя квартира, понимаешь! Её купил мой муж на честно заработанные деньги!
Тут она начинает плакать, и я обнимаю её. Да, нет в мире совершенства. Почему не может быть все хорошо, везде подводные камни? Она ещё два часа рассказывает мне про дочь, внука, покойного мужа, квартиру, сложные отношения с родственниками. И что самое обидное – у её дочери родились мальчики-близнецы, один совершенно здоровый, а другой Ян. И тот, второй, умер в полгода от воспаления лёгких. Мне жаль её, но я эгоистично думаю – вот я влипла, теперь мне ещё этого парня терпеть.
К вечеру у меня поднимается температура, и я закутываюсь в два одеяла, напившись горячего молока. Утром иду к врачу и беру больничный. Вечно я на больничном. Как будто все силы из организма вычерпаны. Устала, дико устала.
04 декабря 2009 г.
Я всё ещё на больничном. Постоянно сплю, еле живая. Что-то странное со мной. Нет никаких сил. Ничего не хочется делать. Может, просто надо выйти на работу, и всё снова будет хорошо?
Галина Анатольевна очень заботится обо мне, жалеет меня, даёт мне к чаю замороженную малину со своего огорода. Вчера вечером осторожно спросила меня, хожу ли я в церковь. Я честно ответила, что вообще-то не любитель, но иногда бывает. Оказывается, она по вечерам читает молитвы и каноны из большой книги. Говорит, стоять уже нет сил, поэтому читает сидя. Наша семья никогда не была особо религиозной, так что я не знаю ни одной молитвы, кроме «Отче наш», но и её никогда не читаю. Не так давно моя мама начала ходить в церковь и всё время пилит меня, что я тоже должна. Но чем больше она меня пилит, тем меньше моё желание туда идти. Теперь ещё Галина Анатольевна. Она, правда, не заставляет меня никуда идти, но рекомендует начать читать молитвы утром и вечером и ещё подготовиться к исповеди. И что, от этого моя жизнь как-то изменится? Я любезно улыбаюсь ей в ответ и, конечно, не собираюсь ничего этого делать.
Кое-как выбираюсь из дома и еду в Москву, сдаю портфолио в модельное агентство. Ну не зря же я его делала? Потом еду к Кате с Вовой и остаюсь у них аж на два дня.
У меня какой-то дурдом внутри. Революция. Столько всего накопилось, и всё это бесхозно валяется внутри, как будто в душе бардак, и мне некогда разложить всё по полочкам. Должно что-то случиться, измениться, подтолкнуть меня. А сейчас апатия. Моя жизнь бессмысленна.
Может, и правда сходить на исповедь? Усмехаюсь этой нелепой мысли и поворачиваюсь к окну вагона метро. Сейчас мы выедем на поверхность, и резко подует ветерок в щели вагона, люблю этот момент.
11 декабря 2009 г.
Элиана возвращается с Тенерифе! Я еду встречать её в аэропорт, мы обнимаемся, и я помогаю ей тащить чемоданы к автобусу. Канары явно осчастливили её, она светится, разбирая два своих чемодана с духами, новыми платьями, фруктами и консервированным тунцом. Я сначала веселюсь вместе с ней, думая, что её радость и мне принесёт радость, поможет забыть про мои мрачные думы. Но заканчивается тем, что мы с ней впервые ругаемся. Точнее я с ней. Меня вдруг раздражает, что она матерится – видимо, жизнь с бабулей быстро меня отучила слышать такое. Потом я предлагаю Элиане пойти ко мне, посмотреть, как я обжилась, но она не хочет – устала. Потом я включаю свой любимый фильм, но она говорит, что это скукота, и уходит на кухню делать чай. Что-то идёт не так. Может, от своей депрессии и нескончаемого больничного у меня уже едет крыша. Я говорю ей, что она эгоистка, что она меня не понимает и не уважает, и вообще я пошла домой к своей бабуле. По пути домой плачу и жалею себя, чувствую себя подростком, для которого весь мир враждебен.
Галина Анатольевна растерянно встречает меня зарёванную, печальную и понимающе гладит по спине: «Девочка, ну конечно, одной в городе, без мамы, как тут не заревёшь!». Будь я в обычном своём состоянии, я бы съязвила что-то вроде «Я уже давно не в том возрасте, чтобы держаться за мамину юбку», но сейчас мне на самом деле хотелось бы домой, к маме, чтобы меня пожалели, накормили и уложили спать.
Ужасное состояние. Снова поднимается температура, усиливается кашель, и я лежу, завернувшись в одеяло, вся такая несчастная и одинокая, при свете тусклой настольной лампы.
12 декабря 2009 г.
Приходит смс от Элианы, она просит прощения. Но желания её видеть это мне не прибавляет. Я понимаю, что дело не в ней. Мне просто надо побыть одной. Послезавтра Элиана с Ритой улетают на Кавказ в гости к родителям Элианы, можно бы пойти попрощаться. Но я не хочу никого видеть.
Надя звонит и приглашает сходить в кино с ней и её парнем. Вообще я не планировала выходить из дома ближайшие пару лет, но еду. Фильм – откровенная галиматья. Уходим все вместе с середины, я еду обратно в Авиагородок, захожу на почту, покупаю конверты для новогодних открыток. Дома весь вечер старательно их подписываю под «Лунную сонату».
Скоро Новый Год. От этой мысли и грустно, и волнительно. Грустно, что снова я снова буду встречать его одна. Волнительно потому, что вокруг будет такая суматоха, все будут что-то планировать… А я буду молчать. Я рада, что моё пожелание на Новый Год подписали, несмотря на историю со сломанной дверью – я полечу в Магадан, подальше от всего этого безумия! Все будут счастливы, все мечтают побыть дома, с семьями. А мне даже мечтать не о чем. Нет ни единого шанса попасть домой, в Челны. И в Москве мне делать нечего. Как ужасно регулярное сознание того, что ты – ОДИНОК. Хотя в этом есть своя прелесть. Я ни от кого сейчас не завишу. Никому не надо звонить, писать, подстраиваться под настроение, объяснять что-то. Я свободна. Свободна даже от друзей. У меня наконец-то есть дом, в котором мне хорошо, куда хочется возвращаться и где хочется быть. И никто мне тут не нужен. Если захочется перекинуться парой слов с живым человеком – есть бабуля.
На глаза сегодня попались открытки из Твери. Даже не стала их смотреть. Разревусь ещё.
Под вечер мне звонят из модельного агентства и приглашают принять участие в новогодней фотосессии для одного парфюмерного магазина. Это так неожиданно! Но я отказываюсь, не раздумывая. Новый Год – праздник не на моей улице. Не хочу.
14 декабря 2009 г.
Из чувства долга всё же иду провожать Элиану с Ритой в аэропорт. Им так весело вместе, они летят в гости к родителям, а мне даже не предложили полететь за компанию. Еле сдерживаюсь, чтобы не высказать Элиане всё, что думаю. А что я думаю? Что Рита для неё ближе и важнее меня? Так и есть, они ведь дольше знакомы и живут вместе.
Мне просто хочется быть кому-то нужной.
На улице настоящий дубак. Поэтому принимаю решение не плакать по пути домой. Захожу на почту, отправляю телеграмму деду в Башкирию, у него сегодня юбилей. Заодно отправляю родне и друзьям стопку открыток с Новым Годом.
15 декабря 2009 г.
Как только я закрываю больничный, мне поступает сразу три наряда – завтра сухопутный тренажёр, послезавтра Хургада и послепослезавтра водный тренажёр. По прошествии болезни самое то! Закреплю эффект от лечения.
20 декабря 2009 г.
В такой холод пассажиры, наверное, отказались бы эвакуироваться даже с горящего самолёта. Но группа бортпроводников, проходящая переподготовку, отчаянно скатывается по трапам «Александра», кричит команды на холодном ветру и промерзает насквозь, стоя на крыле в ожидании окончания «эвакуации». Я стою, укутавшись в тёплый шарф по самый нос, и с ужасом думаю, что могу снова заболеть. Только не это, ну пожалуйста…
21 декабря 2009 г.
Я не летала почти месяц! На утреннюю Хургаду уже толпится экипаж в ожидании окончания другого брифинга, чтобы занять комнату. Со мной в экипаже Надя, и мы болтаем в коридоре, пока есть время.
Мне предстоит проходить рейсовую проверку, и это меня нервирует. Кажется, любой инструктор будет первым делом с издёвкой при всех меня спрашивать, как правильно закрыть дверь и чью дверь можно закрывать.
На брифинге меня назначают ответственной за питание бизнес-класса, это со мной случается так редко, что я начинаю паниковать ещё сильнее. Лихорадочно вспоминаю, что там делать с фарфоровыми касалетками, бокалами и подносами. Инструктор начинает опрос и обращается ко мне:
– Екатерина, расскажите мне порядок закрытия двери на Боинге 747.
Ну конечно, я и не сомневалась. Коллеги нервно хихикают.
Работать мне предстоит на второй палубе, в стойке и салоне бизнес-класса, вместе с шефом и инструктором. Для человека, только что вышедшего с больничного, это уж как-то слишком. Но инструктор не давит меня в рейсе, напротив, помогает и общается со мной как с человеком, а не как с дурочкой, которая каждый рейс ломает двери. Под конец обслуживания она даже говорит мне:
«Кать, расслабься уже, я поняла, что ты адекватная, работаешь чётко. Просто сама понимаешь, было указание за тобой понаблюдать».
Понимаю. Поворачиваюсь к ней, чтобы объяснить, как всё произошло, но тут же понимаю, что это лишнее, все уже и так всё знают. Репутация у меня теперь что надо…
Во время стоянки инструктор задаёт мне вопросы по аварийно-спасательному оборудованию, и я вдруг теряюсь и забываю, где что лежит. Заикаюсь, по два раза повторяю слова, мямлю что-то про страховочную стропу… Она смотрит на меня с подозрением – может, я и правда…
22 декабря 2009 г.
Ранним декабрьским утром я отправляюсь через весь город в Шереметьево. Дежавю, припоминаю такую поездку прошлого года. В бассейне всего пара знакомых бортпроводников, остальные, кажется, новички, уж больно много веселья. Прямо как на нашей первой водной подготовке. У меня нет настроения носиться по бассейну, но я с удовольствием ныряю за спасательным жилетом, надуваю его и плыву к «берегу». Держусь за бортик и с ухмылкой наблюдаю, как на мели плещутся пять девчонок. Нет, ну кто постоянно допускает к полётам людей, которые не умеют плавать?! Зачем тогда спрашивать об этом на собеседовании?
В конце занятий несколько молодых девчонок прыгают с вышки, а инструктор командует им покинуть бассейн, так как все уже разошлись. Раньше я бы тоже прыгала вместе с ними. А сейчас боюсь простудиться и снова заболеть, поэтому как можно скорее иду греться в раздевалку. За два года так много изменилось…
23 декабря 2009 г.
Поздним вечером мы вылетаем в Магнитогорск. Пассажиров мало, и они примерно спят, не тратя наши нервы.
По прилёту у нас стоянка пять часов, и вместо ночлежки прямо в самолёте, как это бывает с Екатеринбургом, нас приглашают на выход с вещами – можно поспать в гостинице. Аэродром занесён снегом, а наш самолёт стоит на самой дальней стоянке. Никакого экипажного автобуса не ожидается, и мы бредём по встречному ветру в сторону аэропорта, закутавшись в форменные пальто и шарфы. Идти оказывается недалеко, гостиница «Орбита» находится прямо за зданием аэропорта. Нас селят по два человека в двухкомнатный номер, очень уютный и опрятный. Принимать душ и смывать макияж некогда, я только снимаю форму и ложусь спать. Странно вот так оказаться в другом городе среди ночи на несколько часов и увидеть только его ночной безлюдный аэропорт. Мне снится что-то про башкирские горы, и я просыпаюсь в уверенности, что нахожусь в гостях у бабушки. Улыбаюсь, ёжусь от холода и вспоминаю, что пора собираться.
24 декабря 2009 г.
Из ночного резерва хорошо улетать, если удается поспать хоть несколько часов. Но в этот раз мне не удаётся. В номере я сегодня одна, неспешно иду на ужин, делаю маникюр, сижу в интернет-кафе на первом этаже, а когда решаю лечь спать – звонят из диспетчерской.
Рейс в Хургаду, который должен был вылететь в 15:00, всё ещё ждёт своего часа. Из-за погодных условий вылет сильно задерживается, и, чтобы не менять экипаж полностью, из резерва вызывают трёх бортпроводников для «усиления» экипажа. С 15 до 20 часов экипаж был направлен в гостиницу, но теперь вот уже три часа они ждут вылета на борту. Подразумевается, что, если нас будет больше, мы не так сильно устанем. Занимательная логика, будто за счёт нас экипаж резко перестанет чувствовать усталость и легко выдержит ещё полсуток в самолёте, но вот мы трое, призванные спасти засидевшихся коллег, едем к самолёту. Все обязанности в рейсе, конечно, уже распределены, так что двери мне не достаётся. Зато девочка, которая изначально работала в стойке, уже вымоталась от ожидания и подготовки, и меня ставят на её место.
Вторая кухонная стойка на Боинге 747 находится посреди салона, прикрытая перегородками между рядами с креслами и шторками со сторон проходов. В ней не так уютно, как в хвостовой части, но всё же это стойка! И я в ней буду работать. На телеги с питанием уже разложили сухой лёд, чтобы оно не испортилось. Всё уже готово – чай «накручен», лимоны разложены, даже касалетки уже в печках. Самое обидное в таких случаях – замена борта. Но, к счастью, это не наш случай. Командир недовольным голосом объявляет по громкой связи: «Доложите о готовности салонов». Он тоже устал, это понятно. Виноватых нет, есть только недовольные.
По трапу поднимаются пассажиры, тоже раздосадованные и ворчащие. Радует хотя бы то, что пассажирам обратного рейса успеют заранее сообщить о задержке вылета, и они спокойно будут ждать в гостинице, а не психовать и напиваться в аэропорту.
Я выбрасываю сухой лед с телег и грею питание, пока в салоне шуршат сумками и шлёпками недовольные люди. Шлёпками! На дворе декабрь, господа! Эту страну не победить.
Когда всё готово, выглядываю в салон – пассажиры всё ещё заходят, видимо, опоздавшие. Вижу, как по трапу идёт высокий мужчина с ребенком, сидящим на шее. Перед моими глазами рисуется неизбежная картина, как девочка ударяется головой о верхнюю часть дверного проема, но я не успею подбежать. Шеф громко говорит ему: «Снимите ребёнка!», но уже слишком поздно. Мужчина шагает внутрь самолёта, и ребёнок ударяется головой. Сидящие рядом пассажиры дружно ахают, шеф и бортпроводницы тоже. Я вижу, как у девочки по лбу течёт кровь. Шеф ещё раз, но более строго говорит: «Мужчина, снимите ребёнка!». Бедная девочка даже не плачет, поэтому, когда папа снимает её с шеи и берет на руки, его лицо слегка передёргивается от увиденного. Но только слегка! Я была бы в ужасе на его месте. Шеф подходит к нему и говорит, что мы сейчас вызовем скорую, и их с ребёнком доставят в аэропорт. На что горе-отец с высоты своего роста заявляет: «Я заплатил за путёвки, и мы летим, ясно?». Теперь ясно, так как голос у него пьяный. Шеф начинает причитать вокруг него: «Но как же девочка! У неё разбита голова!». Мужчина, как ни в чём не бывало, отвечает: «Ну у вас же есть аптечка, перевяжите». Мы с коллегами бросаемся за аптечкой и перевязываем малышке голову, тем временем шеф сообщает командиру о происшествии и вызывает скорую помощь. Через пять минут врачи прибывают на борт и проходят к пострадавшей, которая так ни разу и не заплакала. Они настаивают на отказе от полёта, ведь у девочки может быть сотрясение мозга или кровоизлияние в мозг, но папа твёрдо заявляет: «Я с самолёта никуда не уйду, у нас всё оплачено». Врачи заставляют его написать отказ от госпитализации, а шеф приносит ему бланк для написания заявления, в котором мужчина берёт на себя всю ответственность за перевозку травмированного ребёнка. Отец с недовольным лицом подписывает всё, что нужно, и к тому моменту рейс задерживается ещё на сорок минут. Однако, грандиозных скандалов никто не закатывает, так как большинство видели, что случилось. Женщины осуждающе качают головами, мужчины делают вид, что ничего не произошло. Мы вылетаем.
После набора высоты я прохожу по салону и как бы невзначай смотрю на девочку: она спит, положив голову на колени папе, а он пьёт виски прямо из бутылки. Возвращаюсь в стойку и сообщаю шефу, чтобы направил туда службу безопасности. Через пару минут бутылку изымают, что вызывает новый всплеск недовольства.
После обслуживания питанием свет в салоне приглушается, мужчина засыпает, а я аккуратно подхожу к девочке и проверяю пульс – мало ли что? Девочка жива, сладко сопит, обняв плюшевого зайца. Мне вдруг становится её так жалко, хочется унести к себе в стойку и держать на руках до самой посадки. Но у неё есть папа.
Обратный рейс проходит мирно. Мы прилетаем в Домодедово в 10:10. Притом, что я не спала с прошлого утра, стоит ли описывать моё состояние. Зато это был мой последний (крайний!) рейс перед новогодней эстафетой в Магадан.
26 декабря 2009 г.