Вторая за этот месяц Варна. На брифинге меня спрашивают о том, какую команду должен сказать по громкой связи командир самолёта при неподготовленной посадке на воду. Надеюсь, мне никогда не придется услышать её вживую, так как после такой команды мы все, скорее всего, умрем. Звучит она так: «Говорит командир, это аварийная посадка, сгруппируйтесь». Больше говорить нет смысла, всё равно никто ничего не успеет. Да и что тут говорить? Удачные приводнения воздушного судна в истории авиации можно пересчитать по пальцам одной руки.

В середине рейса начинается сильная турбулентность, у меня даже падает телега в стойке. Шеф немедленно читает информацию о том, что нужно пристегнуться, и это очень вовремя, так как через полминуты самолёт резко бросает вниз. Раздается дружный хор криков в салоне, женский визг, детский плач! Это самая сильная турбулентность за всё время моей работы! Редко трясёт настолько сильно, что даже экипаж идёт пристегиваться, но сейчас как раз такой случай. Я пытаюсь пробраться к своему креслу, но самолёт снова кидает так, что я отрываюсь от пола сантиметров на десять, а потом резко падаю. Прокатывается новая волна испуганных криков в салоне, а я потираю ушибленное колено и цепляюсь за сидение кресла. Трясучка не прекращается, сильная вибрация проходит по всему фюзеляжу, и снова воздушный прыжок, меня отбрасывает в сторону, но я всё ещё держусь за сидение. Наступает несколько секунд затишья, я успеваю сесть на кресло и пристегнуться пятиточечным ремнем, и тут же самолёт бросает вправо, я ударяюсь рукой о короб для трапа, находящийся в двери. В салоне творится несмолкающая паника, люди крестятся, плачут и пытаются писать смс – наивные, всё равно на такой высоте нет сети. Мельком смотрю на коллегу, сидящего слева от меня – у него разбита бровь, видимо, тоже упал. На очередной воздушной кочке нас подбрасывает с такой силой, что пассажиры подпрыгивают на сидениях, со стороны это смотрится на самом деле страшно. И это ещё Джамбо!! Такой большой и устойчивый, а как бы нас сейчас мотало в 737? Наверное, мы бы уже упали в море. Вдруг я понимаю, что ничего не слышу. Вижу, что рты людей всё ещё открыты, значит, они кричат, но у меня в ушах полная тишина. Поворачиваюсь к коллеге и прошу что-нибудь мне сказать, но не слышу ни своего голоса, ни его ответа. Жестами показываю, что у меня пропал слух, и нас тут же подбрасывает с новой силой. Меня начинает тошнить, и я закрываю глаза. Так проходит ещё десять минут, но я уже не слышу воплей и плача из салона. Открываю глаза от того, что самолёт ощутимо выравнивается. Кажется, всё закончилось. Я вижу шокированных пассажиров, заплаканных детей, но всё это происходит в полной тишине, будто меня поместили в вакуум. Коллега показывает мне, что надо идти проверять салон перед снижением, и я выхожу с подносом конфет.

Мы приземляемся по расписанию. Пассажиры всё ещё плачут и чуть не бегом покидают самолёт. С трапа я вижу, как трое мужчин целуют асфальт. Когда мы заканчиваем досмотр борта, я нахожу шефа и говорю ему, что у меня пропал слух. Я не слышу своих слов, поэтому на всякий случай показываю ему это жестами. Шеф кивает и пишет мне на бумаге: «Работай в стойке, как-нибудь надо долететь домой».

И я работаю весь обратный рейс в кухонной стойке, ошарашенная произошедшим.

По прилету шеф сразу отправляет меня к врачу в службе, и тот выписывает мне направление в медсанчасть на завтра. От рейсов меня сразу отстраняют.

Прихожу домой и ещё долго сижу на диване в темноте. Прислушиваюсь, но нет ни единого звука. Мне страшно…

15 июня 2009 г.

* * *

Помимо всего прочего у меня поднимается температура, и я отправляюсь с уймой своих проблем в санчасть. Меня осматривают, отправляют на проверку слуха и выписывают больничный. Придётся немного отдохнуть от Анталий.

Мне выписывают лечение, и я возвращаюсь домой. Нарине страшно боится заразиться от меня и откровенно радуется, получив наряд в эстафету на Гоа. Я не знаю, есть ли у неё основания бояться, может, температура – это просто дополнительный симптом от происшествия с ушами, но всё же рада, что она улетает. Вдруг я и правда заразна? Остаюсь дома одна, пью литрами чай, сплю и даже немного радуюсь возможности побыть в одиночестве. Слух не возвращается, и временами я откровенно паникую.

16 июня 2009 г.

* * *

Вот уже три дня я прохожу лечение, в том числе физиотерапию. Врач говорит, что уже должны быть улучшения, но я всё ещё ничего не слышу. Тогда он отправляет меня на повторную проверку слуха – подозревает, что во время турбулентности могли лопнуть барабанные перепонки. Меня ещё раз проверяют вдоль и поперёк – перепонки целы. Но на проверке слуха врач грустно пишет мне на бумаге о том, что у меня какое-то костное изменение слуха и возможно он уже не восстановится. По коже бегут мурашки. За эти три дня у меня уже случались приступы паники от этой звенящей тишины в ушах. Я не смогу жить так постоянно!

Выхожу в коридор и начинаю плакать. Неужели вот так всё закончится?! Пишу маме длинное смс и плачу ещё сильнее. Наверное, она сейчас тоже будет плакать.

19 июня 2009 г.

* * *

Просыпаюсь от звонка в дверь. Встаю и, шаркая тапочками, иду открывать. Постойте, звонок в дверь?! Я слышу его!! Открываю дверь – это Нарине, я от радости обнимаю её и говорю: «Скажи что-нибудь!», она ошарашенно говорит: «Привет, ты чего?». Я улыбаюсь потому, что слышу её. Туманно и далеко, но слышу, как будто из-под воды. Значит, не всё потеряно!

20 июня 2009 г.

* * *

Мне становится гораздо лучше, температура падает, но слух всё ещё слабый. Тем не менее, сегодня мы вместе с Катей и Вовой идём на рок-концерт в одном из московских клубов в центре Москвы. Ну а чем ещё заняться на больничном?

Ночевать я остаюсь в Москве у Кати с Вовой. Утром, как обычно, встаю раньше всех и еду на Красную Площадь. Эдакая привилегия жителей столицы – можно просто проснуться и поехать на Красную Площадь. Там я захожу в Казанский Собор, скоро начнётся служба. Нет, я не буду стоять на службе, я хочу как раз таки успеть постоять в тишине до её начала. Но люди уже начинают приходить, ставить свечи, толкаться и мешать мне думать. Вот вечно так.

21 июня 2009 г.

* * *

На очередном осмотре врач довольно улыбается: «Я рада, что слух у вас восстанавливается! Только вот левое ухо мне всё равно не нравится. На нём показатели гораздо хуже, но посмотрим, как будет развиваться процесс». Для меня главное, что я вообще слышу, я больше не просыпаюсь в холодном поту от звона и давления в ушах, такого никому не пожелаешь.

25 июня 2009 г.

* * *

* * *

Врач выписывает меня на работу, несмотря на лишь частично восстановившийся слух в левом ухе. Правое ухо слышит нормально, а левое все еще как из-под трех тонн воды. Но врач говорит, что, возможно, это уже никогда не пройдет.

28 июня 2009 г.

* * *

Почему-то даже после закрытия больничного меня не назначают ни в один рейс ещё целых три дня. Итак, вторая половина июня у меня совершенно пустая, не хочу даже думать, какую получу зарплату.

Сегодня летим в Хургаду. Рейс дневной туда и обратно. Салон полный, среди пассажиров в этот раз аж четыре младенца – зачем тащить их в Египет?! Для одного из них я достаю специальную люльку, которая крепится к стенке средней кухонной стойки. Получается очень удобно, ребенок спит в подвесной люльке рядом с креслом своей мамы.

Мы прибываем в Хургаду в самую жару. Хорошо, что я сегодня не за груз-багаж. Местные мужчины из службы уборки разглядывают нас и что-то говорят на своём языке. Женщины в Египте не работают, их задача – это дети и домашний очаг. А их мужья делают все, чтобы прокормить семью, как правило, многочисленную. И вот, кто-то из них убирает самолёт, кто-то загружает чемоданы, кто-то считает бортовое питание. Вообще, мне кажется, в этом есть несомненно правильная идея. Женщина не должна думать, на что жить и кормить семью. В России многие мужчины так не считают, и это печально…

01 июля 2009 г.