В диспетчерской не протолкнуться: прилетел 747-й, и весь его экипаж, судя по всему, хочет узнать, как мы шутим, свой «гороскоп» на неделю. Бегло просматриваю список нарядов на ближайшие дни, вижу многие знакомые фамилии в сочетании с заголовками «Актау, 737» или «Торонто, 747», страшно хочется найти свою в списке экипажа на Мальдивы или Гоа. Однако нахожу себя в составе бригады на Сахалин. Тоже отлично. Зимнее утро, свежий воздух Охотского моря, уютная гостиница, я уже мысленно глажу местного кота, сидя у камина. Но с нами летит инспектор, значит, рейс будет не из простых, и путь к камину может оказаться нервным. Проверять он будет всё вдоль и поперёк, об этом я наслышана. У меня есть сутки, чтобы повторить все мелочи и нюансы любимого 767.

Особенное счастье на этом рейсе выпадает именно мне – работать в стойке бизнес-класса вместе с инспектором. Михаил Сергеевич – суровый мужчина лет сорока пяти, лысый, высокий, статный, с выправкой бывшего военного. Любит сарказм, чёрный юмор и делать из всех идиотов. Придётся показать, что дочь старшего прапорщика тоже не лыком шита.

Пассажиров бизнес-класса на прямом рейсе у нас не так много, так что Михаил Сергеевич внимательно осматривает каждый сантиметр самолёта и придирчиво следит за моей работой, вставляя едкие комментарии на каждое моё движение. Иногда молча улыбаюсь, иногда пытаюсь умничать и острю в ответ. Но при этом стараюсь держать строгий контроль над своими действиями, ошибка будет непростительна. Я редко работаю в «бизнесе», но внутреннее волнение и растерянность в основном удаётся скрыть, переключив внимание инспектора на вопросы по аварийно-спасательному оборудованию или конструкции, об этом я могу говорить часами. Боинг 767 настолько оптимален во всём, что не изучить его значит проявить неуважение к разработчику.

Если кто-то из пассажиров вызывает меня, стараюсь провести максимум времени в салоне, чтобы отдохнуть от колкостей Михаила Сергеевича. По десять раз пою всех соком, чаем, вином, коньяком, укрываю всех пледами, закрываю шторки иллюминаторов, желаю приятного отдыха. И что интересно, людям это, похоже, нравится, никто не нервничает, не возмущается, приятно работать. Даже создаётся ощущение, что мы уже стали знакомыми за эти несколько часов. И я рада, что они так сладко спят, укутавшись в два или три пледа – «бизнес» находится в передней части самолёта, а там обычно очень холодно.

Инспектор отправляет меня к лётчикам спросить, что они будут кушать. Внимательно следит за корректностью моих действий – нельзя просто так вломиться в кабину пилотов, есть определённая схема.

Мне нравится кормить пилотов, они ведь такие беспомощные там, в кабине, не могут сами прийти на кухню и выбрать, что поесть. Вот я скажу им «говядина с рисом» и они согласятся, не зная о том, что на деле сёмга с картофелем выглядит куда аппетитнее. Им вообще не оторваться от приборов, и я с радостью несу подносы с горячей рыбой, салатом, тёплыми булочками. Командир даёт мне свою кружку-термос и просит налить ему зелёный чай с лимоном. Шеф вообще на этом рейсе отдыхает, заполняя документацию, так как инспектору явно больше нравится изматывать меня самому.

В стойке мнусь секунд десять в нерешительности и, наконец, спрашиваю с наивным выражением лица:

– Михаил Сергеевич, там такой рассвет, розовый-розовый! Можно я посмотрю минуточку?

Михаил Сергеевич хотел было съязвить в ответ, но, увидев, что я сняла свою маску дочери старшего прапорщика, еле заметно улыбается и говорит:

– Ну, иди, если капитан не против.

Широко улыбаюсь, беру с собой маленький поднос с выбранными лётчиками пирожными, чай и иду в кабину. Вообще я не люблю ни о чём просить. Но не попросить посидеть минутку в кабине пилотов, глядя на восхитительный дальневосточный рассвет – это тщеславное преступление против себя.

Командир прикрывает газетой часть окна слева от себя и пьёт чай, расхваливая тёплое пирожное. А оно и правда чудесное, я такое пробовала, особенно густой ванильный крем сверху. Второй пилот говорит:

– Да посиди подольше, не съест он тебя.

Инспектор в смысле. Не уверена, что не съест. Так что ровно через минуту иду обратно, по пути бьюсь головой об дверь, так как не могу оторваться от вида. Возвращаюсь в стойку счастливая, но меня тут же осаживают: «Ну, ты как стажёр». Надеваю обратно надменную маску и утончённо язвлю в ответ. Осталось лететь часа три, надо потерпеть. Ни за что не дам ему вывести меня из себя.

Аккуратно выкладываю на большие подносы тарелочки с омлетом, фруктами, сыром, наливаю апельсиновый сок, открываю шторки иллюминаторов. В салоне теперь тоже настало утро, сонные пассажиры стягивают пледы, стало немного теплее. Не знаю, догадываются ли они, что я с ними особенно милая, потому что в стойке меня ждёт настоящий тиран. В принципе, я неплохо пережила этот рейс, держалась стойко, не разрыдалась и не убежала работать в «эконом». Скоро уже можно будет сменить форму на «гражданку» и вкусно пообедать в экипажной гостинице. Эта гостиница ассоциируется у меня с абсолютным порядком, чистотой, элегантностью, свежим воздухом, уютом, а потому я всегда рада оказаться там снова. Сейчас там вот уже вторые сутки отдыхает экипаж, который сменит нас на обратном рейсе. Хотя сейчас, наверное, экипаж уже едет в аэропорт. Все эти мысли поднимают мне настроение, и я улыбаюсь пассажирам даже когда они не отдают посуду на снижении. Только Михаил Сергеевич подозревает меня в нечестности и посматривает укоризненным взглядом бывалого подполковника (вообще был ли он военным?). А что в этом нечестного? Хочу и улыбаюсь.

Мы снижаемся, но кружим подозрительно долго. В стойке напряжённое молчание, нет сил выжимать из себя ещё какие-то едкие ответы на замечания. Время подсказывает, что мы уже должны бы сесть. Но вдруг я чувствую, что мы снова набираем высоту. Командир объявляет, что в связи с сильным туманом нам не дают посадку, и мы держим курс на Хабаровск. Сахалин всегда такой непредсказуемый, моментально может случиться непроглядный туман или сильный ветер. Конечно, дополнительный час полёта меня не сильно радует, я устала, и хочется закончить этот непрекращающийся допрос.

Хабаровск принимает нас, и мы два часа ждём разрешения на повторный вылет в Южно-Сахалинск. Пассажиры сидят вместе с нами на борту. Определённо, нет ничего хуже, чем стоянка с пассажирами на борту. Тем более с уставшими и голодными пассажирами. И уж тем более, если экипаж тоже голоден и устал. Два часа постоянных вопросов: «Когда мы прибудем на Сахалин?». Никто ничего не знает. Я вот уже двенадцать часов на каблуках, с тянущей волосы прической, капитальным вечерним макияжем и не спала около двадцати двух часов. Люди, я тоже хочу на Сахалин, правда.

Наконец, хоть какое-то решение – пассажиров снимают с борта и увозят в гостиницу отдыхать. Пассажиров, но не нас. Мы продолжаем ждать разрешения на вылет, но теперь хотя бы без лишних вопросов и шума. Надо отдать должное нашим лётчикам, они не бросают нас, сидят рядом в салоне и терпеливо ждут указаний. А ведь им, возможно, скоро снова поднимать самолёт в воздух, их надо беречь больше всех.

Проходит три часа. Кто-то успел немного поспать, кто-то мужественно ждал вылета – если уснешь, потом ещё труднее собрать последние силы и внимание.

К самолёту, наконец, подгоняют трап. Невысокий мужчина с инеем на усах рапортует:

– Поступило указание доставить экипаж в гостиницу.

Свершилось! Уже через полчаса мы прибываем в гостиницу «Онега» и быстро расходимся по номерам. У нас всего четыре часа на отдых. Оперативно меняю форму на спортивные шорты, футболку и бегу кушать. Даже не ощущаю вкуса еды, которую накидываю в себя с голоду. А теперь спать, срочно спать!

Три часа сна кажутся одной минутой, никаких сновидений, только ощущение прострации. Полчаса на сбор. Причёска, макияж, форма. Я снова стюардесса. Правда, какая-то потрёпанная и разбитая. В автобусе снова засыпаю и даже не любуюсь снежным Хабаровском за окнами.

Здравствуй, малыш – наш 767 стоит такой одинокий посреди аэродрома. За то время, что нас не было, его отключили от наземного питания, и он полностью промёрз, ведь на улице минус тридцать. Поднявшись на борт, понимаем, что в салоне ещё холоднее. С трудом соображаю, какое сейчас время суток. Пытаемся готовиться к вылету, но это совершенно бессмысленно, самолёт слишком холодный. Нам снова подключают наземное питание и проводят в салон огромные гофрированные трубы с тёплым воздухом.

Проходит полчаса. Температура в салоне никак не меняется. Мы ходим по салону туда обратно, чтобы не замёрзнуть окончательно. А разрешение на вылет всё не дают. То ли всё ещё из-за тумана, то ли потому что взлетать на промёрзшем самолёте не благорассудно.

Воды в самолёте нет, баки никто не заправлял. Питание тоже не загружали. Вообще наш рейс никто не ждал в Хабаровске, поэтому и обслуживание ненавязчивое. Нам разрешают поспать на пассажирских креслах минут по десять, пока ждём решения. Кресла холодные, но всё же проваливаюсь в глубокий сон всего на пять минут и, проснувшись, не понимаю, где я. Неужели всё ещё в самолёте? Вот уже сутки как мы вылетели из Домодедово, а наш рейс не достиг пункта назначения.

Проходит ещё два часа. Изо рта идёт пар, все двери самолёта закрыты, трапы отогнаны. Мы словно заперты в ледяной клетке, и нельзя ничего сделать, только ждать. Мы собираемся в хвостовой стойке и включаем печь, держа около неё окоченевшие руки. Всем страшно, что скажет Михаил Сергеевич, если увидит такое безобразие. И, конечно, он заходит в стойку. Мы готовы к любому наказанию, к выговору и прочему, но мы не хотим замерзать до смерти. Михаил Сергеевич сурово смотрит на нас с полминуты, потом командует всем разойтись. Я чуть не плачу от отчаяния, мои руки не успели согреться. Желудок отчаянно требует еды. Но, к нашему удивлению, через минуту инспектор зовёт нас обратно – около печей он соорудил «стол» из телег и говорит всем девушкам сесть на них, чтобы весь жар печи шёл на нас. Мы радостно взбираемся на телеги и начинаем оттаивать в тёплом воздухе. Парни из экипажа стоят рядом, лётчики спят где-то в салоне. Скоро я начинаю чувствовать пальцы ног. Есть и плюсы в этой всей истории – мы с экипажем очень сдружились в этих испытаниях.

Проходит три часа. Сахалин превращается в сказочную мечту с тёплой гостиницей, мягким зелёным одеялом, горячим обедом… Временами меня берёт злость. Почему они медлят? Если взлетать нельзя, почему не оставить нас в гостинице подольше? Мне страшно жаль командира – он, скрючившись, спит в пассажирском кресле.

Михаил Сергеевич греет нам чай в печках, приносит мне один из стаканов и протягивает со словами: «Так что всё-таки случилось у тебя с лицом? Откуда шрам?». Думаю, не стоит сильно откровенничать с таким важным человеком. Кратко отвечаю, что вьетнамская пуля зацепила. Он улыбается, поняв, что подробностей можно не ждать. А он добрый, я теперь вижу по глазам. Ему меня жалко.

Четыре часа проходят как вечность. Мы вымотаны, но хоть немного согрелись. Самолёт, наконец, поддаётся массовым мерам наземных служб по согреванию и начинает оттаивать. Слышится шум – неужели привезли пассажиров?! Точно, у трапа стоит автобус. Бегу в бизнес-класс открывать двери и встречать. На этот раз без шампанского.

Пассажиры уставшие, невесёлые. Оказывается, они страшно долго ждали заселения в гостиницу, и их даже не покормили за всё это время. Но они не жалуются – видят, что мы тут тоже не на курорте.

Самолёт готовится к вылету. На разбеге всё хрустит, скрежещут замёрзшие детали. Стараюсь скрыть ужас в глазах. «Не долетим» – думаю в панике. Но вроде набираем высоту. Может, и получится.

Обшариваю все углы в поисках хоть какой-то еды. Нахожу несколько булочек, пару кусков хлеба, три маленьких упаковки с джемом, немного винограда. Чем богаты, как говорится. Грею в печке чайник с минералкой и разливаю по кружкам, которые, как могла, оттёрла с помощью осибори (небольшое полотенце для рук, которое обычно подаётся пассажиру, смоченное горячей водой). Водой самолёт так и не заправили, её нет ни в туалетах, ни в кипятильниках. Булочки и хлеб тоже грею в печке и раскладываю по маленьким тарелкам с фирменными салфетками. Это, наверное, выглядит жалко, но с улыбкой предлагаю пассажирам поесть. А они так благодарны, греют руки об чашки, едят вчерашние булочки. Вот такой сегодня выдался бизнес-класс.

Долетаем быстро, на снижении очень трясёт и сносит влево, но мы всё же вписываемся в ВПП и садимся. Пассажиры покидают борт, благодарят экипаж. И это искренне, я чувствую.

Осталось чуть-чуть потерпеть, и нас сменит экипаж, который уже третьи сутки ждёт обратного вылета. Бессильно падаю в кресло бизнес-класса и засыпаю. Скорее бы всё это закончилось. Просыпаюсь от сообщения по громкой связи: «Пассажиры!». Что?! Какие пассажиры? Вламываюсь в стойку и чуть не кричу на Михаила Сергеевича: «В смысле пассажиры?!». Он опускает глаза и спокойно говорит: «Через полчаса аэропорт снова закрывают. Нам надо улетать, а то застрянем, сменить нас не успевают». Ещё минут пять не могу осознать, что не будет никакого тёплого одеяла, пения птичек и свежего воздуха у гостиницы.

– То есть как не успевают сменить? – чуть не навзрыд спрашиваю я.

Но объяснять нет времени. На борт поднимаются пассажиры. Не могу поверить. Нам быстро загружают питание, я со слезами на глазах начинаю разливать шампанское. Михаил Сергеевич хлопает меня по спине и с сочувствием говорит:

– Ну потерпи, быстро долетим, командир обещал за восемь сорок. Потом два выходных будет, я договорюсь.

Язвить уже нет сил, я плачу и наливаю напитки в стаканы. Михаил Сергеевич тоже осунулся, видно, что он устал, и решение о вылете принадлежит не ему.

Молча раздаю апельсиновый сок и шампанское. Наверное, стоит шире улыбаться, но я не могу, плохая из меня актриса. На взлёте плачу от досады. Никак не могу поверить, что с нами так поступили. Сменный экипаж останется на Сахалине на четвёртые сутки. А мы вторые сутки почти не выходим из самолёта. Я уже приросла к каждому элементу, чувствую себя как в квартире.

На первом рационе просыпается второе дыхание, но быстро угасает. Снова хочется ныть и жалеть себя. Весь оставшийся рейс проходит в попытках собраться, выжать последние силы. Невероятно, что нас отправили выполнять этот рейс. Просто дикость, никак не могу прийти в себя. Михаил Сергеевич больше не язвит. Молчит и сам заполняет накладные на питание. Сам кормит лётчиков и не просит меня ни о чём, а шефу разрешает поспать два часа.

Мы приземляемся по расписанию. Странно, что пассажиры не пишут жалоб – ведь я не вложила и пяти процентов любви в обслуживание. Надеюсь, они просто не заметили.

Сажусь в автобус, меня штормит и мутит. Почти двое суток в самолёте. Домой. Спать. В КРОВАТИ. Двое суток.

Спокойной ночи, Сахалин…

Через два дня обещанных выходных узнаю, что Михаил Сергеевич написал благодарность всем членам экипажа. От него ещё никто не получал благодарностей.

08—10 декабря 2008 г.