Я вдвойне рада улетать в командировки, ведь я теперь не единственная хозяйка дома. Иногда мы с Нарине мешаем друг другу собираться на рейс или отдыхать. Две женщины в доме – это непросто! Мы с Нарине часто устраиваем генеральную уборку, но как бы мы ни старались, в квартире быстро становится грязно и пыльно. Может, от того, что всё старое. Ковёр, кажется, скоро сотрётся до дыр, а шкафы просто рассыплются в прах!

Появилась смутная грусть, которая охватывает меня дома, хочется прежнего покоя, уюта, и чтобы всё было по-моему. Даже в этой страшненькой квартире это возможно, я успела полюбить своё увечное жилище. Но, конечно, теперь всё это стало невозможным, и у меня нет другого выбора. Я не так много получаю, чтобы снимать квартиру в одиночку, это непозволительная и необоснованная роскошь. Наверное, свобода меня слишком быстро избаловала – кто бы отказался жить один? Все бортпроводники снимают квартиры по два, три или больше человек, это нормально при нашей работе. Своеобразная, конечно, жизнь – летать, мотаться по свету и приезжать в «общагу», чтобы отдохнуть и привести в порядок форму. Само собой, никакой личной жизни и пространства. Определённо, я стала слишком избалована, эгоистична, или просто одиночество стало мне самым желанным состоянием. В командировках экипаж тоже живёт по два человека в номере, нет шансов для уединения. Причем жить приходится каждый раз с разными людьми, и хорошо, если в экипаже встретится вдруг кто-то знакомый. Привыкаешь ко всему. Раньше я ни за что не смогла бы уснуть, находясь в одной комнате с чужим человеком. А теперь, когда усталость застилает глаза и ноги не держат после рейса, я могу спать хоть стоя в самолёте. Исключение составляет только Хабаровск, в котором я могу спать только днём.

Нарине устаёт куда больше меня, наверное, потому что она постоянно на диетах, хотя и весит как десятилетняя девочка. У неё такие маленькие плечики, что, кажется, она может сломаться под весом форменного пальто. А если ей нужно сходить в магазин, то она делает причёску, макияж, маникюр, занимая при этом ванную комнату на два часа. Как говорит Нарине: «А вдруг я по пути встречу свою судьбу?». Всё возможно, но я не представляю, что можно делать в ванной два часа. Хорошо, если в этот момент мне не нужно собираться на рейс. Но пока что нам везёт, и вылеты у нас в совершенно разное время. Чаще всего я улетаю, когда она спит, а она собирается, когда меня нет. Более того, хоть мы и учились в одной группе, мы ещё ни разу не попали вместе на один рейс. Зато с другими одногруппниками я вижусь довольно часто – уже несколько раз видела Вадима, Асю, Рано. Ася и Нарине, в свою очередь, часто летают вместе, вопреки теории вероятности.

И всё же приятно, что дома есть живой человек, хоть и спящий или летающий. Мы можем поговорить о работе без лишних пояснений, мы живём и варимся в одной стихии. По всей квартире сохнет наша форма, стоят чемоданы, которые никогда полностью не разбираются, обычно они стоят раскрытыми, и видно, что там лежат тапочки, купальники, свитера и косметички. Иногда Нарине готовит вкусный армянский суп, правда, потом портит его пахучей кинзой, или тратит полдня на долму, предварительно съездив в Москву для поиска виноградных листьев. Иногда она просыпается с по-детски беспомощным видом, закутывается от холода в два свитера, и от умиления хочется её обнять. К такому жизнь её, видимо, не готовила. Мы такие разные.

Самое обидное – если меня отправляют в командировку, и Нарине вдруг тоже улетает на несколько дней. Тогда наша тёмная пустая квартира остаётся совсем одна, хотя я или Нарине могли бы в это время наслаждаться личной свободой.

В этот раз Нарине остаётся дома, а я поспешно собираю чемодан. Нарине устало наблюдает за тем, как я мелькаю по комнате и, кажется, радуется за меня – она знает, что я люблю чужие города и гостиницы, даже будь то дырявая будка на краю света, засыпанная снегом.

Я улетаю в Петропавловск-Камчатский на три дня. У меня почему-то нет настроения. Неожиданно накрывает ностальгия, тоска по дому, по Кате с Вовой, по Рамиле, и вообще хочется плакать. «Давай, радуйся» – твержу я себе, – «это же твой любимый Дальний Восток! Целых три дня!». И я радуюсь, молча, через силу, без улыбки и лишних эмоций.

В автобусе мне становится ещё грустнее – о, как я не люблю это болото, постоянно затягивающее меня в мрачные глубины, и от него не отвертеться, если оно уже успело зацепиться за какую-нибудь слабинку. Тут же начинается: «я самая несчастная и одинокая», «зачем так жить» и «неужели так будет всегда». Ну почему так сложно взять себя в руки? Тоже мне военный сухарь… видел бы меня сейчас папа.

На брифинге меня спрашивают о действиях в случае пожара в багажном отсеке. Для опроса приглашают инструктора, Романа Волынского, он всегда грузит экипаж уточняющими вопросами до момента, пока шеф не скажет: «Простите, нам пора лететь». Он маленького роста, с короткими рыжими кудрями, в узеньких очках, и его взгляд ковыряется где-то глубоко в мозгу каждого, к кому он обращается. Как же хочется выйти и хлопнуть дверью. Слова отлетают у меня от зубов, и сегодня даже это выводит меня из себя – в моей голове теперь нет ничего, кроме самолётов, я даже когда сплю, думаю о них. Так и хочется толкнуть себя локтем в бок и крикнуть: «Эй, учёба уже закончилась, расслабься!». Хорошо хоть Волынский сегодня только на опросе, а не в составе экипажа.

Работать с пассажирами в салоне, когда нет настроения – отвратительно, что для пассажиров, что для самой себя. Ненавижу их за то, что они хотят, чтобы всё было как им надо, и внутренне изнываю от того, что хочу, чтобы всё было как надо мне. И нельзя отпроситься и уйти домой пораньше.

Хорошо хоть нет времени пообщаться с коллегами, а то они подумали бы, что я грубиянка. Когда работаешь в одном коллективе, люди способны иногда мириться со скачками настроения, но, когда каждый рейс ты в новом окружении, не станешь ведь объяснять: «Вообще-то я нормальная, ребят, просто сегодня всех ненавижу». Пассажирам тоже этого не объяснишь, но вот парадокс – обычно никто не чувствует моего плохого настроения, пару раз я даже получала благодарности, непонятно за что.

К концу рейса меня «отпускает». Обычно это происходит также неожиданно, как и начинается. Внезапная радость от розово-молочных призрачных облаков за окном – и вдруг всё заканчивается, проходит чуждая скованность злостью, я снова люблю мир, небо, самолёты и даже людей. Какие они беззащитные, уставшие, вот уже восемь часов сидящие в одном положении. Чаю им что ли предложить.

А тем временем самолёт начинает снижаться. Голос у командира бодрый, несмотря на долгий перелёт: «Мы прибыли в аэропорт Елизово. Погода в Петропавловске-Камчатском хорошая, плюс двадцать два». Какой крошечный аэропорт! Кажется, даже меньше, чем в Одессе. Симпатичное серое здание со стеклянной будкой сверху – наверное, диспетчерская; пара тополей у входа; за лётным полем виднеются исполненные величия горы, испещрённые кривыми дорожками снега, словно кто-то пытался нарисовать на них стволы деревьев, а прямо за нашим самолётом начинается зелёная полоса высокой травы и кустарников, заливающая подступ к горе. И как я могла лететь сюда в плохом настроении?

За перегородкой у здания аэропорта активно толпятся встречающие, всё забито машинами. Думаю, в такую даль часто в гости не налетаешься, потому и встречают с таким нетерпением. Сменная бригада нас уже ждёт у аэровокзала, их яркую форму видно прямо с самолёта, настолько тут всё рядом. Как хочется спать. Воздух здесь необычный, не пойму в чем дело.

По пути в гостиницу начинает болеть голова и слегка мутит. За окнами мелькают частные дома, пустыри, деревья. Местами облака скрывают верхушки гор, и снег словно свисает с неба тонкими струйками. Проезжаем реку Авача, рельефные холмы, густо покрытые зеленью, словно маслом на холсте.

Наша гостиница с виду обычный двухэтажный дом, серый и неприглядный. Но вокруг так красиво, что можно жить и в палатке – размашистые ели во дворе, подвесной мост, ведущий к настоящему термальному источнику, который остаётся горячим даже зимой, и целое море незабудок. Просто фантастика, неужели я на Камчатке! И это я не про заднюю парту на лекциях.

Мне достаётся кровать в двухместном номере, со мной заселяется Ольга, весёлая коренастая девушка с мужским характером. По традиции, спустя полчаса мы все собираемся в столовой, где для нас накрыт настоящий русский стол с домашними котлетами, голубцами, пельменями, отварной картошкой и, конечно, красной икрой. За обедом командир говорит, что недавно Карымский вулкан выбросил пепел, поэтому в воздухе такой кисловатый запах, болит голова и тошнит. Так вот в чём дело!

Кстати говоря, вид на вулкан из нашей гостиницы просто великолепный. Как старый седой индеец, он таинственно смотрит на нас, покуривая свою трубку и выпуская белый призрачный дым. Его лицо покрыто глубокими морщинами снега, и всё вокруг повинуется его голосу.

Ольга поёт нам песни под гитару, оказывается, у неё приятный низкий голос. Лётчики у нас в этот раз просто чудесные, компанейские, Фёдор Валентинович всё время что-то рассказывает, он летает уже больше двадцати лет и лётных историй у него неиссякаемый источник. Да и на Камчатке он, судя по всему, не впервые, знает многих местных рыбаков и охотников, так что впереди серия историй про медведей и лосось. Редко удается пообщаться с пилотами, обычно они держатся в стороне и общаются с нами только по делу. Так что сегодня у нас обед смахивает на семейные посиделки, душевно и уютно.

До вечера мы расползаемся по номерам и сладко спим, а потом самое интересное – купание в термальном источнике! Фёдор Валентинович говорит, что температура воды здесь около 30°С, она насыщена кремниевой кислотой, и как бы сильно нам тут не понравилось, дольше получаса лучше в воде не сидеть. Уж не знаю, чем насыщена эта вода, но после нескольких заходов меня дико тянет спать, и мы снова расходимся по номерам, на этот раз сплю почти десять часов.

Голова так и не перестаёт болеть, Ольга говорит, что у неё тоже. Но всё же мы едем вместе с командиром в город, чтобы посмотреть чучела медведей, поделки из кости, а также встретиться с другом Фёдора Валентиновича, местным рыбаком, и закупить у него несколько килограмм красной икры. Колоритный мужик этот рыбак, что и говорить: высокий, широкий, как советский шифоньер, с длинными седыми усами, в болотных сапогах, панаме, а в багажнике его машины столько банок икры, что можно накормить все Набережные Челны.

К вечеру начинается сильный дождь, и мы проводим время в маленьком холле, собравшись в кружок вокруг Фёдора Валентиновича и второго пилота, и слушаем потрясающие истории про рыбака дядю Лёню, его встречу с бурым медведем на берегу реки, про штормовое предупреждение и посадку с третьего захода в Южно-Сахалинске, про то как он чуть не опоздал на рейс с Кубы в Москву, уговаривая местного продавца сигарами сделать ему скидку… Последний раз мне было так интересно, когда бабушка рассказывала нам с сестрой про приключения геологов из книги «Тайна реки злых духов».

Я думала, что барский стол нас ждал только в честь прибытия, но нет – в столовой нас кормят как на убой три раза в день: первое, второе, третье и компот. Вот это работа! Ешь, спи, купайся в термальных источниках, слушай невероятные истории двух бывалых лётчиков и романсы под гитару… Если бы не постоянная головная боль и тошнота, всё было бы даже слишком идеально.

Обратно мы летим уже как большая дружная семья, хотя перед вылетом из Домодедово все были не знакомы, а я ещё и ненавидела всё на свете.

На втором рационе, к моменту, когда мы уже заканчиваем разливать соки пассажирам, старший эконома вдруг делает большие глаза и объявляет нам: «У меня сгорели касалетки во второй печи». Обалдеть, их же там порядка сорока штук, чем теперь людей кормить?! Благо, Лёша не из числа закомплексованных социофобов, он тут же взваливает на себя бремя ответственности за содеянное и выходит в салон.

– Уважаемые наши товарищи! – в голосе Лёши на самом деле слышится уважение, и даже просьба о понимании. – У меня на кухне случилась беда. – Пассажиры смотрят на Лёшу с тревогой. – Я готовил вам незабываемый ароматный кофе, и совершенно забыл про картофель с куриной грудкой, который грелся в печи. Сорок порций сгорело. Да, согласен, это полностью моя вина. Я, разумеется, отдам свою порцию любому из вас, но этого не хватит, чтобы все были сыты. Я прошу вас войти в моё отвратное положение и помочь накормить женщин и детей. Кто согласен отдать свою порцию – пожалуйста, сообщите бортпроводнику вашего ряда, и он передаст её тому, кто больше голоден. Дорогие мои, мне так жаль!

Как он это делает! У многих чуть слёзы не навернулись! В салоне начинается оживлённое обсуждение, и ведь никто, НИКТО не имеет ничего против! Никто не обвиняет Лёшу в халатности. Да, такое бывает, с каждым могло случиться. Но что тут начинается – люди передают свою еду по рядам, словно от этого зависит чья-то жизнь. Как трогательно! Даже шеф, узнав о сложившейся ситуации, передаёт оставшиеся в бизнес-классе порции, в итоге на всём борту не остаётся ни одного голодного пассажира, они либо делят порции, либо отдают горячее другим, а взамен получают салат или хлеб с маслом. Также мы раздаём оставшиеся в бизнесе булочки с джемом.

Вот это да, не ожидала от людей такой отзывчивости. Сегодня я вдруг поверила, что человечество вовсе не потеряно.

Скоро начнётся снижение. Атмосфера на борту непринужденная, спокойная. «Оленька, чайку сделай» – ласково говорит Фёдор Валентинович по интерфону, и Оленька с доброй улыбкой, как для родного отца, делает ему зелёный чай с лимоном, тихо напевая «А напоследок я скажу…».

24—28 июня 2008 г.

* * *

Нарине куда-то улетела, я не видела её со дня вылета на Камчатку. Сегодня у меня последний рейс в этом месяце, Ларнака. Мой организм всё ещё в шоке от перемены часового пояса, какой-то сумбур в голове, во время взлёта засыпаю на откидном кресле, и мне снится лосось. Дядя Лёня изо всех сил тащит его за хвост в старую деревянную лодку, но хитрый лосось выскальзывает и шустро скрывается в бурной реке, а потом героически умирает в лапах огромного лохматого медведя с мыслью: «Может, дядя Лёня хотел просто поговорить».

Со мной на рейсе Ася, но нам так и не удается поговорить, она работает через два салона от меня. Хорошо, что сегодня я отвечаю за груз-багаж: не надо бегать по салону, пересчитывая пледы и проверяя бумажные полотенца в туалетах, нужно просто считать паллеты, которые загружаются в багажный отсек. Пассажиры заходят в автобусы, а недалеко от самолёта море загадочно переливается разными цветами: от персидского зелёного до искрящегося аквамарина. В такую погоду просто преступление заниматься чем-то, кроме отдыха на пляже. Полный самолёт туда и обратно, сотни голосов и глаз. Какой-то скандал около автобуса – ох и любят это дело туристы после отдыха. Докладываю командиру об окончании загрузки, пристёгиваюсь на своём кресле и снова засыпаю на время взлёта.

Как хорошо, что Авиагородок рядом, к тому же сегодня меня подвозит коллега на машине. Итак, мой налёт за июнь составил сто часов ровно. Пойду посплю.

29 июня 2008 г.

* * *

Опять Анталия, ну конечно. Лучшее начало месяца.

Ещё пятьсот двенадцать претендентов на главный приз. Но всё же, надеюсь, обойдется без депортации.

01 июля 2008 г.