В начале этой истории говорится о том, что Норвегией правил Харальд конунг, сын Сигурда Свиньи и Асты, матери конунга Олава Святого[1378]. Харальд конунг был правителем Норвегии в течение двадцати лет[1379]. А когда он стал конунгом в Норвегии, ему недоставало двух зим до того, как ему пошел четвертый десяток[1380]. Он был женат на Эллисив, дочери Ярицлейва[1381]. Он оставил ее в Хольмгарде[1382]. Он пообещал, что приедет за ней, и оставил в залог большое богатство — целую козлиную шкуру, наполненную чистым серебром[1383], — сказав, что она сможет распоряжаться им как своей собственностью, если он не объявится по прошествии пятнадцати зим, и каждый из них поклялся другому в верности. У них была дочь Мария[1384], самая пригожая и лучшая из женщин. А когда конунг обосновался в Норвегии, он женился в другой раз и взял за себя Тору дочь Торберга сына Арни и Рагнхильд дочери Эрлинга сына Скьяльга из Ядара[1385]. Их сыновьями были Олав Тихий[1386] и Магнус[1387], отец Хакона, которого воспитал Торир из Стейга[1388].

Харальд конунг был высок ростом. Он знал, как себя вести, лучше, чем кто-либо другой, был умен и красноречив. При нем было много доблестных людей. С ним был Николас сын Торберга, его шурин[1389], достойнейший из людей. Другой был исландец, Халльдор сын Снорри[1390], а также Бёдвар сын Элдьярна, внук Арнора Старухин Нос[1391], и Одд сын Офейга из Песчаника в Среднем Фьорде[1392]. А еще там были Хьёрт сын Олава и Торарин сын Невьольва[1393]. Конунг их очень ценил. Конунг имел обыкновение разъезжать по пирам[1394], проводя по полгода то на севере страны, то на юге. Однажды осенью ему устраивали пиры на севере.

Одного бонда звали Аслак, он жил на острове, что зовется Торгар[1395]. Остров этот лежит на севере у побережья Норвегии. Аслак был человек очень мудрый. Он был предводителем на этом острове. У него был сын по имени

Бьёрн. Бьёрн был искусен во всем. Конунг велит передать Аслаку оттуда, где он пировал, что желает с ним встретиться. Аслак тотчас же собрался, отправился на встречу с конунгом и предстал перед ним.

Конунг милостиво ответил на его приветствие и сказал:

— Ты должен приготовить угощение для меня и сотни моих людей, и я намерен провести у тебя три ночи.

Тот отвечает:

— Я не в состоянии устроить для тебя угощение, но я готов взять на себя все расходы и дать столько денег, сколько на это потребуется, и сверх того поднести вам подарки, как если бы я принял вас у себя.

Конунг спрашивает:

— Отчего же ты отказываешься устроить для меня пир?

— Не думаю, чтобы у меня было где вас разместить, — говорит Аслак. — И уж больно несведущий я человек, чтобы принимать у себя знатных людей.

Тогда конунг сказал:

— Мы не можем позволить противиться нашей воле.

— В моем доме нет ковров, — говорит Аслак, — и я бы предпочел, чтобы вы не являлись ко мне на пир.

Конунг отвечает:

— Какие бы еще предлоги ты ни выдумывал, я все равно приеду к тебе на пир.

— Раз так, я больше не стану отговариваться, — говорит Аслак. — И когда же вы намерены приехать?

Конунг говорит:

— Не позднее чем завтра.

Аслак сказал, чтобы тот поступал как пожелает.

После этого Аслак поехал домой, а наутро туда явился конунг. Аслак вышел к нему навстречу и приветствовал его как подобает. Конунга и его людей проводили в дом и рассадили. Повсюду в горнице были развешаны щиты, и она была убрана как нельзя лучше. Конунг спрашивает:

— Чего же еще тебе не хватает для пира, кроме ковров?

— Я думаю, — говорит Аслак, — кое в чем нехватка ничуть не меньше. Сдается мне, что и припасов для пира могло бы быть побольше, на тот случай, если бы в них возникла нужда. Но все же мне не пришлось занимать гвозди, чтобы завесить горницу.

Конунг остался доволен его ответом. Аслак устроил для них развлечение, и все говорили, что никто еще не приготовлял для них лучшего угощения.

Проходит ночь, и утром после службы они сидят все вместе и пируют. Конунг беседовал с Аслаком.

Конунг спрашивает:

— Известны ли тебе законы, которые установил святой Олав конунг сын Харальда? Говорят, ты большой знаток законов.

— Думаю, я кое-что об этом знаю, — говорит Аслак.

— А какое наказание, — говорит конунг, — положено в них тому, кто растит своего сына втайне?

Аслак говорит:

— Мне ничего не известно о том, чтобы человек не мог воспитывать своих детей там, где ему вздумается.

Конунг отвечает:

— А мне приходилось слыхать на этот счет кое-что другое[1396].

— И что же такое ты об этом слыхал? — говорит Аслак.

Конунг говорит тогда:

— Что такой человек должен быть объявлен вне закона и может лишиться своих владений и жизни.

— И отчего же он должен быть наказан столь сурово? — говорит Аслак.

Конунг отвечает:

— Оттого, что, если конунгу ничего не известно о ком-то, он не сможет призвать его к себе в войско для защиты страны. А еще он не сможет остерегаться того, кто ему неведом.

— Я не хочу об этом говорить, — сказал Аслак, — меня это не касается.

— Мне докладывали, — говорит конунг, — что ты, дескать, втайне воспитываешь своего сына.

— Кто же это говорит? — спрашивает Аслак.

— Мне об этом сказал Николас сын Торберга, — говорит конунг.

— Неужто ты это говорил, Николас? — спрашивает Аслак.

— Нелегко было мне проплыть между рифом и буруном[1397], — говорит Николас. — Я бы ни за что не осмелился солгать конунгу, но ведь и не скажи я ему об этом, не избежать бы мне тогда сидеть на соломе[1398]. Я же припоминаю, — говорит Николас, — как мне довелось побывать здесь, на Торгаре, когда мне было десять лет отроду. Я тогда считался развитым не по годам, а у тебя в то время был сын по имени Хеминг, и мы с ним играли во всякие детские игры, и я не видал никого, кто мог бы сравниться с ним, и в свои шесть лет он всегда оказывался сильнее меня, десятилетнего. И он оставался здесь после нашего отъезда, но потом я никогда больше о нем не слыхал. Вот об этом я и рассказал конунгу, — говорит Николас.

Конунг спрашивает:

— Что же сталось с этим человеком?

— Николас сказал правду, и у меня действительно был сын, которого звали Хеминг, и я считал его весьма многообещающим, — говорит Аслак, — но вскорости после этого он повредился в уме, и я услал его с Торгара подальше от людей, чтобы никто о нем не знал. И с тех пор я никогда больше не спрашивал о нем, так что мне не известно, жив он или умер.

Тогда конунг говорит:

— Мы не станем тебя дольше обременять, нам пора собираться в дорогу. И тебе не придется принимать нас у себя раньше, чем в это же время в будущем году. Но к тому времени ты должен будешь призвать сюда своего сына, в своем он уме или нет. А если окажется, что он мертв, то я желаю увидеть его кости, — говорит конунг.

— Это мне нетрудно будет сделать, — говорит Аслак.

После этого они расстаются. Конунг уезжает домой и проводит тот год дома, и в стране все спокойно. А спустя год конунг вновь заявляется на пир к Аслаку на Торгар. Аслак принимает их радушно и с почетом. Проходит ночь, и конунг с Аслаком заводят беседу.

Конунг спрашивает:

— Не припоминаешь ли, о чем мы с тобой говорили прошлой осенью?

— Я об этом не думал, — говорит Аслак.

— Сюда должен был явиться твой сын, — говорит конунг, — которого ты долго ото всех скрывал.

— Я об этом и думать позабыл, — говорит Аслак. — Да мне его сюда и не доставить, поскольку для этого имеется множество препятствий.

— Я не стану обрушивать на тебя свой гнев, хотя ты этого и заслуживаешь, — говорит конунг. — Сейчас мы уедем с пира и будем отсутствовать два месяца, и, если к нашему возвращению здесь не будет Хеминга, вам не сдобровать.

Аслак отвечает:

— Вам не стоит относиться к этому с такой горячностью. Ведь я ничего не имею против того, чтобы он явился сюда к назначенному вами сроку.

Все заметили, что конунг был сильно разгневан. На этом они расстаются.

Конунг разъезжает по пирам на материке, пока не проходит первый месяц зимы[1399]. Тогда он направляется на Торгар. Аслак приготовил угощение и встретил их в самом веселом расположении духа, и им казалось, что никогда еще для них не устраивали более великолепного пира. А днем конунг спрашивает Аслака:

— Ну что, прибыл сюда Хеминг, с которым ты так долго не давал мне встретиться?

Аслак отвечает:

— Я опять совсем позабыл об этом деле.

— Теперь у нас разговор будет короткий, и я только скажу тебе, как я намерен поступить. Раз уж ты не удосужился послать за своим сыном заранее, мы будем сидеть здесь до тех пор, пока он не явится. Но коли твои припасы истощатся раньше этого, ни тебе, ни Бьёрну, твоему сыну, уже не придется устраивать пиры.

— Вы можете поступать как пожелаете, — говорит Аслак.

На этом их беседа закончилась.

Как только Аслак ушел оттуда, он тотчас же призвал к себе двенадцать человек из числа своих людей.

— Я собираюсь послать вас с поручением, — говорит Аслак.

Те прерывают разговор и говорят, что охотно отправятся в путь, куда бы он их ни послал.

— Вам нужно будет взойти на корабль, — говорит он, — и грести на север к Снесу[1400] и пристать у мыса, который зовется Фрамнес. Там пятеро из вас должны будут сойти на берег, — среди тех, кого он отправлял в эту поездку, был человек по имени Кальв, и он был поставлен главным над ними. — А остальные пусть остаются стеречь корабль. Вы же покинете обитаемые места и направитесь в лес. Там вы увидите тропу и пойдете по ней, и чем дальше вы будете идти, тем шире она будет становиться. Хотя вы и будете идти быстрым шагом, вам предстоит находиться в пути четыре дня. На исходе четвертого дня вы выйдете из лесу и увидите перед собой долину, запертую между скалами и лесом, так что ее не увидать, пока вы в ней не окажетесь. Там вы увидите перед собой усадьбу, туда и идите. Там всего-то и должно быть народу, что старик и его жена. Они спросят у вас, откуда вы явились, и вы должны сказать им правду. Они предложат вам остаться у них, и вы должны будете принять их приглашение расположиться там на отдых. И пускай со всеми приготовлениями ко сну будет покончено пораньше. Вы уляжетесь спать в покое, где находится очаг, и один из вас должен бодрствовать и стеречь остальных. Я полагаю, что позднее ночью в дом войдет человек, он будет хорош собой, высок ростом и весел. В покое будет разведен огонь, и он усядется у очага. Не скрою от вас, что он куда умнее, чем я рассказывал. Пускай тогда Кальв встанет, поздоровается с Хемингом, передаст ему то, что я велел, и попросит его приехать ко мне. А ежели он станет медлить, скажи, что ему решать, да только речь идет о моей жизни и о жизни Бьёрна, моего сына. Но я-то думаю, что скорее всего будет иначе, и он едва ли захочет поберечься. Скажи ему тогда, что я думаю, если он приедет домой, ему грозит большая опасность. Попроси его поэтому выбрать то, что ему дороже.

После этого он пожелал им счастливого пути.

И вот они отправляются в дорогу и следуют всем указаниям Аслака. Пятеро из них во главе с Кальвом сходят на берег, и об их путешествии нечего рассказывать, пока они не являются к старику. Когда там узнали, кто их прислал, им был оказан радушный прием. Все было приготовлено для ночлега, и они укладываются спать. А муж с женой усаживаются у очага, и она заводит такой разговор:

— Что-то наш воспитанник припозднился, — говорит она.

Старик отвечает:

— Я не богат, но я готов отдать все, что у меня есть, только бы он не приходил домой на этой неделе.

— Отчего же? — спрашивает она.

— Боюсь, что эти люди посланы за Хемингом, — говорит тот.

— Даже не знаю, как быть, если мне придется расстаться с моим воспитанником, — говорит старуха.

— Я бы радовался, — говорит старик, — будь я уверен, что ему это пойдет на пользу. Но это-то и заботит меня, причем ничуть не меньше, чем разлука с ним.

Недолго им пришлось ждать, прежде чем снаружи послышались шаги и в дом вошел человек в алом одеянии, полы которого были подоткнуты под пояс. Его голову обхватывал золотой шнурок[1401], а волосы спускались до плеч. Никогда еще, подумалось Кальву, не приходилось ему встречать человека более мужественного и доблестного с виду. Старик со старухой поднялись и поздоровались со своим воспитанником Хемингом. Он ответил на их приветствие и уселся у огня. Старик спрашивает, удачная ли была охота. Тот отвечает:

— Я всегда вижу множество птиц и могу охотиться на них сколько мне заблагорассудится.

Он спрашивает:

— Как дела?

Старуха отвечает:

— Сюда прибыли люди твоего отца, и мы боимся, что они были посланы за тобой.

Хеминг отвечает:

— Многие сказали бы, что они приехали не слишком рано[1402].

Теперь надо рассказать о Кальве. Он встает, подходит к Хемингу и здоровается с ним. Тот отвечает на его приветствие и спрашивает, откуда он.

— Я послан с поручением от твоего отца. Он призывает тебя к себе и хотел бы, чтобы ты приехал.

— Должно быть, неспроста за мной посылают, — говорит тот, — да только я сам решаю, что мне делать, и я остаюсь дома.

— Я думаю, — говорит Кальв, — самое время сказать тебе начистоту, что Аслак просил тебя решать самому, как тебе поступить.

Тут он рассказывает то, что велел ему передать его отец.

Хеминг отвечает:

— Раз так, отправляйтесь в дорогу завтра же поутру и нигде не задерживайтесь, пока не доберетесь до корабля, — говорит он, — и если вы не увидите, что я тоже туда направляюсь, уезжайте домой и не ждите меня.

На этом их разговор закончился.

Как только наступило утро, Кальв и его спутники собрались в путь, и нигде не останавливались, пока не прибыли на свой корабль. Там они начали готовиться к отплытию, а когда снарядились, увидали, как Хеминг сбегает на берег на лыжах. Он взошел на корабль. Кальв спрашивает у него, когда он ушел из дому.

Тот отвечает:

— Нынче утром.

Ничего не рассказывается об их поездке, пока они не прибыли на Торгар. Аслак радушно встретил своего сына. Тут подошло время идти на утреннюю службу, а когда она окончилась и конунг воротился в покой, к нему явился Хеминг и поздоровался с ним. Конунг ответил на его приветствие и спросил, кто он такой. Хеминг назвал свое имя.

— У меня нет охоты разглядывать кожу, из которой ты вышел[1403], — говорит конунг.

— Не всякий похож на то имя, которым его называют. Я здесь затем, чтобы предложить вам свои услуги во всем, в чем, по-вашему, я могу быть вам полезен. И хотя от меня не много проку, вы можете располагать мной, если сочтете нужным, — говорит он, — и я готов следовать за вами, если вы того захотите. Но если ваше желание состоит в том, чтобы унизить меня, тогда я прошу вас объявить меня вне закона, но пощадить моего отца и прочих родичей, — говорит Хеминг. — Но я не стану скрываться, даже если вы уготовили мне смерть.

Конунг спросил:

— Может быть, ты человек искусный?

Хеминг говорит:

— Так считали старик и старуха, которые меня хорошо знали, а кроме них я никому не показывал, на что способен. Сдается мне, однако, что вам мои умения покажутся незначительными. И все же, думаю, одно я мог бы вам назвать вперед всего, — говорит Хеминг.

Конунг спрашивает:

— И что же это?

— Мне все равно, с кем состязаться в беге на лыжах, потому что никто не сможет меня в этом превзойти.

Конунг отвечает:

— Мы поглядим, как ты участвуешь в играх, и тогда решим, может ли нам быть от этого какой-нибудь прок.

Хеминг отвечает:

— В играх я бы предпочел выступать после тех, кого ты намерен выставить против меня.

— А теперь давай-ка выйдем, — говорит конунг, — и приступим к состязаниям.

Тут к конунгу подходит Аслак и говорит:

— Я распорядился, чтобы корабли были готовы к вашему отплытию, коли вам это угодно, а потому, сдается нам, сейчас не время затевать игры.

Конунг отвечает:

— Сегодня мы не намерены сниматься с места.

После этого все выходят на двор. На острове были густые лесные заросли, и они направились в лес. Конунг взял копье и воткнул его острием в землю. После этого он положил стрелу на тетиву и выстрелил вверх. Стрела повернулась в воздухе, и ее наконечник вонзился в древко копья, войдя в него сверху; стрела так и осталась стоять в нем. Хеминг кладет стрелу на тетиву и стреляет в том же направлении, и его стрела поворачивается еще дольше первой, а затем ее наконечник вонзается в насечку для тетивы той стрелы, которую выпустил конунг[1404]. Тогда конунг взял копье и метнул его с такой силой и так далеко, что все только и говорили об этом. Затем конунг предложил Хемингу сделать то же самое. Хеминг метнул копье вслед за ним, да так, что гнездо его копья легло прямо на наконечник конунгова копья. Конунг взял свое копье и метнул его в другой раз, и оно пролетело дальше копья Хеминга на длину древка.

— Я не желаю больше метать копье, — говорит Хеминг, — потому что мне все равно не послать его так же далеко.

— Нет, ты должен, — говорит конунг. — И призови на помощь всю свою отвагу, чтобы метнуть копье еще дальше, если тебе это удастся.

— И то правда, что у всякого достанет мужества, коли он сражается тем оружием, что у него есть. Я метну копье, а там будь что будет, — говорит Хеминг.

Тут он метнул копье, и оно пролетело намного дальше копья, которое послал конунг.

После этого конунг положил стрелу на тетиву, взял нож и воткнул его в дерево. Затем он выпустил стрелу в рукоять ножа, так что стрела глубоко вонзилась в нее. Тогда достает свои стрелы Хеминг. Конунг стоял рядом с ним.

— Твои стрелы обвиты золотом: похоже, ты весьма честолюбив, — говорит конунг.

— Не я велел изготовить эти стрелы, они были мне подарены, и я не стал снимать с них украшения.

Хеминг выстрелил и попал в рукоять ножа, так что она раскололась, а наконечник стрелы застрял в верхней части клинка, что входила в рукоять.

Тогда конунг сказал:

— Продолжим стрельбу, — и вынул стрелу. В гневе кладет он ее на тетиву и так растягивает лук, что, казалось, концы его вот-вот сойдутся. Стрела отлетела очень далеко и застряла в тонкой веточке. Тут все стали говорить, что им не приходилось видать более искусного выстрела.

Затем выстрелил Хеминг, и его стрела улетела немного дальше и вонзилась в орех. Все, кто при этом присутствовал, очень подивились этому.

Конунг сказал:

— А теперь давай-ка возьмем орех и положим его на голову Бьёрну, твоему брату, и ты должен будешь попасть в этот орех с такого же расстояния, а ежели промахнешься, это будет стоить тебе жизни[1405].

— Моя жизнь в ваших руках, но я не намерен делать этот выстрел, — говорит Хеминг.

Бьёрн сказал:

— Лучше тебе выстрелить, чем принять смерть, потому что каждый должен стремиться продлить свою жизнь, пока это в его силах.

— Сможешь ли ты стоять спокойно и не шелохнуться, если я выстрелю в орех?

— Конечно, — говорит Бьёрн.

— Раз так, пускай конунг встанет рядом, — говорит Хеминг, — и следит, попаду ли я в орех.

Конунг отвечает:

— Я встану рядом с тобой[1406], — а сам призывает Одда сына Офейга. Тот пошел туда и сказал, что для него тяжкое испытание сохранять невозмутимость.

Тогда Хеминг направился к тому месту, где ему велел встать конунг. Там он перекрестился и сказал:

— Призываю Бога в свидетели, что я возлагаю всю ответственность на конунга и я не желаю причинить вред моему брату.

После этого Хеминг делает свой выстрел. Стрела летит[1407] на большой скорости и, пролетая над макушкой, задевает орех снизу, не оцарапав ее. Орех скатился с головы, а стрела пролетела дальше и остановилась, только когда упала на землю. Конунг подходит и спрашивает, попал ли тот в орех.

— Поверишь ли ты тому, что я скажу? — говорит Одд.

Конунг отвечает:

— Тому и докладывать, кто знает, как было дело.

— На мой взгляд, то, что случилось, лучше, чем если бы он пронзил орех, — говорит Одд, — потому что он попал в него снизу, и орех скатился с головы, а мальчику не было никакого вреда.

— Не думаю, что он выстрелил так, как я ему приказал, — говорит конунг.

(...) и проспали всю ночь[1408].

Наутро Аслак приходит к конунгу и говорит:

— Я опять приготовил все к вашему отъезду, если вы намерены отплыть на материк.

Конунг отвечает:

— Мы задержимся еще на день.

А когда они закончили пить, конунг сказал, что пора им выходить и идти к морю. Затем он обратился к Халльдору сыну Снорри:

— Я рассчитываю на тебя — что ты сегодня одержишь верх над Хемингом в состязании в плавании.

Халльдор отвечает:

— Тех надо заставлять, кто лучше меня подходит для этого.

Тогда он обращается к Бёдвару сыну Элдьярна.

Тот отвечает:

— Даже если бы я владел всеми искусствами, которыми владеют те, кто тут собрались, я и тогда не стал бы с ним тягаться. Но всего меньше я желал бы соревноваться с ним в том, в чем я ему заведомо уступаю.

Тогда конунг сказал Николасу сыну Торберга:

— Придется тебе состязаться с Хемингом в плавании.

Николас отвечает:

— Не знаю, что из этого выйдет, но если вам угодно, я могу попытаться.

Затем конунг велел им обоим плыть. Хеминг сказал:

— Меня не придется заставлять, поскольку я и сам охотнее всего выбрал бы его себе в противники.

И вот они раздеваются и отправляются плавать.

Николас спрашивает:

— Ну что, поглядим для начала, кто дальше заплывет?

— Идет, — говорит тот, — а ежели ты одолеешь меня в этом, приступим к другим состязаниям[1409].

После этого Хеминг уплывает далеко от берега. Они плывут долго, и наконец Николас спрашивает:

— Тебе не кажется, что пора бы нам повернуть назад?

Хеминг отвечает:

— Я подумал, что прежде, чем заворачивать, вам, конунговым шурьям, захочется продвинуться подальше, — и плывет себе вперед, как ни в чем не бывало.

Николас поплыл помедленнее и спустя некоторое время спрашивает:

— Ты намерен так и плыть дальше?

Тот отвечает:

— Я полагаю, ты в состоянии позаботиться о себе, если тебе захочется воротиться на берег. Что до меня, то я поплыву дальше.

— Я все же рискну повернуть назад.

С этими словами Николас поворачивает назад. Однако не успел он немного отплыть, как начинает тонуть. Хеминг подплывает к нему и спрашивает, как ему плывется.

— Не твоя забота, плыви своей дорогой.

Хеминг отвечает:

— По мне, так поделом тебе, но все же теперь нам будет разумнее держаться вместе.

— Я не против, — говорит Николас.

— Обхвати-ка меня за спину и держись.

Так они и поплыли к берегу. Николас смог сам выйти на сушу, но был в большом изнеможении, а Хеминг уселся на камне на отмели.

Конунг спрашивает у Николаса, чем закончилось состязание в плавании.

Николас отвечает:

— Не пришлось бы мне теперь рассказывать вам новости на берегу, когда бы Хеминг не обошелся со мной более по-дружески, чем вы.

— Выходи-ка теперь против Хеминга ты, Халльдор.

— И не подумаю, — говорит Халльдор. — Похоже, тому, кто состязался тут в плавании прежде, это не слишком понравилось.

Конунг сбрасывает с себя одежду, а Аслак идет к Хемингу и говорит:

— Тебе надо бежать отсюда и спасать свою жизнь. Конунг желает твоей смерти, а тут недалеко до леса, — говорит Аслак.

Хеминг отвечает:

— Орлам пристало когтить друг дружку клюв к клюву, да и, буде на то Божья воля, не худшая выпадет мне доля. Раз ему так хочется, пускай себе приходит.

Тут Хеминг встает с камня. Конунг входит в воду в другом месте, а когда они встречаются, конунг подплывает к нему вплотную и увлекает под воду. Другим не видно было, как они там боролись, только море над ними сделалось очень неспокойным. Стало вечереть и вскоре совсем стемнело. Тут море успокаивается, и конунг подплывает к берегу. Он был в таком гневе, что никто не посмел заговорить с ним. Конунгу принесли сухую одежду. Хеминга же нигде не было видно, и все решили, что он мертв, однако никто не осмелился спросить о нем. Конунг со своими людьми пошел в дом. В тот вечер за брагой ожидалось не много веселья: конунг был хмурым от гнева, а Аслак — от горя. В покое зажгли огни, и конунг уселся на свое сиденье. Тут входит в покой Хеминг, подходит к конунгу и кладет ему на колени нож, который прежде висел у того на ремне. Все поняли, что этот нож он забрал у конунга[1410].

И вот проходит ночь, а наутро Аслак говорит конунгу:

— Мы всё подготовили для вашей поездки на тот случай, если вы пожелаете уехать.

Конунг сказал:

— Мы не станем дольше задерживаться, но только пускай и Хеминг отправляется на материк вместе с нами.

Они снаряжаются и отплывают на материк. Пристав к берегу, они высаживаются у большой горы. Там был крутой обрыв и шла узкая тропа, так что можно было пройти пешком по склону. Внизу лежали глубокие пропасти, а сверху возвышалась гора, по выступу которой мог проехать верхом всего-навсего один человек.

Конунг говорит:

— А теперь потешь нас: мы желаем поглядеть, как ты бегаешь на лыжах.

Хеминг говорит:

— Сейчас не время бегать на лыжах, — говорит Хеминг, — ведь нет снега, гора обледенела и очень тверда.

Конунг отвечает:

— Что ж за испытание бегать на лыжах, когда для этого сложились наилучшие условия?

— Вам решать.

Тут Хеминг встает на лыжи и принимается бегать то вверх, то вниз по склону, и все говорят, что никогда не видали никого, кто бы делал это столь же искусно. Он подбегает к конунгу и говорит:

— Думаю, хватит мне бегать на лыжах.

Конунг говорит:

— Еще один раз, и тебе не потребуется больше этого делать. Теперь ты должен будешь подняться на гору и сбежать вниз. Но берегись: тебе придется очень постараться, чтобы остановиться на краю скалы.

Хеминг говорит тогда:

— Коли вы желаете моей гибели, вам нет нужды с этим тянуть.

— Выполняй что я приказал, — говорит конунг, — либо ты будешь предан смерти.

— Так или иначе, мне недолго придется ее ожидать. Однако каждый стремится продлить свою жизнь, и я поступлю так же.

Аслак подходит к конунгу и предлагает ему все свое имущество за то, чтобы Хемингу была оставлена жизнь. Конунг говорит, что ему не нужно его добро.

— Как бы то ни было, ему не придется больше состязаться, однако этой поездки ему не избежать, — говорит конунг.

Хеминг попросил, чтобы никто за него не заступался. Он уходит ото всех, а с ним Одд сын Офейга. Тот говорит:

— В недобрый час расстаемся мы с большим храбрецом, но мне бы хотелось, чтобы ты знал, что я желаю тебе остаться в живых. У меня тут платок, который прежде принадлежал святому Стефану. Я оберну тебя им, так как мне известно, что нет такого живого существа, которое погибло бы, завернувшись в этот платок. И если ты сбежишь с горы и погибнешь, я буду считать, что этот платок ничуть не лучше любого другого, но если тебе суждено выжить, а мы с тобой больше не свидимся, ты должен будешь рассказывать об этом после, потому что это я дал его тебе.

Тот отвечает:

— Может статься, и не будет никакого проку от того, что ты мне одолжил, но уж лучше иметь хоть что-нибудь, чем вообще ничего.

Затем они расстаются, и никто не узнал, о чем они разговаривали.

Конунг подошел к обрыву, а с ним все его люди. На конунге был короткий алый плащ на застежках, а в руке он держал копье. Он вынул из плаща застежку и воткнул в землю острие копья. Николас сын Торберга встал у него за спиной и обхватил его обеими руками, поддерживая за пояс; и так встал каждый из них, один за другим.

Хеминг поднимается на гору, надевает лыжи и бежит с горы вниз. Он мчится столь стремительно, что и помыслить невозможно. Никогда еще его так не подбрасывало, как если бы под ним и вовсе не было лыж. Вслед за тем он оказывается внизу, там, где они стояли, и у самого обрыва опирается на палки и подпрыгивает вверх. Лыжи соскакивают с него. Он приземляется на ноги на краю над обрывом и сильно раскачивается из стороны в сторону. Тут он хватается за конунгов плащ, однако конунг тряхнул головой и сбросил его с плеч. Тогда Хеминг полетел вниз с обрыва[1411].

После этого конунг сказал:

— Так обреченный умереть расстался с теми, кому предстоит жить.

Одд говорит в ответ:

— Когда бы вы оба погибли, вас ждала бы разная участь.

— И какое же, по-твоему, прибежище уготовано каждому из нас?

— Мне бы хотелось, — говорит Одд, — отправиться в то прибежище, которое, как я считаю, было уготовано Хемингу. И сдается мне, это Христос не пожелал доставить радость дьяволу, не позволив ему забрать тебя к себе этим вечером.

— В этом я не премину тебе поспособствовать, — говорит конунг. — Ты и вправду очень близок к тому прекрасному прибежищу, в которое водворился Хеминг.

Тут он приказывает схватить его и сбросить с обрыва.

Халльдор сын Снорри говорит на это:

— Либо мы, исландцы, нынче погибнем все, либо ни один из нас. Да только мы думаем, что с нами будет не так-то легко справиться.

— Будь по-твоему, Халльдор, — говорит конунг. — Пускай Одд уезжает от меня и живет в мире этой зимой, а весной отправляется в Исландию. Однако как только Одд уедет, я объявлю его вне закона повсюду в Норвегии.

Одд отвечает:

— Все хорошо, что хорошо кончается, и, по мне, так невелика потеря, что мы расстаемся.

Одд тотчас же уезжает. После этого конунг отправляется на пир, который был для него устроен, и остается там некоторое время. А про Одда надо рассказать, что летом он уехал в Исландию, и о нем еще пойдет речь позднее.

Теперь надо рассказать о Хеминге — о том, как он падал вниз с обрыва. С ним произошло то же, что и со всеми, кто прыгает вниз с большой высоты: с него стало срывать всю одежду. И вот платок надувается, его относит к скале, и он застревает там, зацепившись за выступ. Хеминг повис на нем в беспамятстве. Опомнившись, он преисполнился тревоги и ужаса. Однако по мере того, как к нему возвращалась способность соображать, страх выходил из его груди. Тут он сказал самому себе:

— Как могло случиться, что я оказался здесь? Верно, Господу ничуть не труднее вызволить меня отсюда, чем перенести сюда целым и невредимым. Коли так, я приношу обет и клянусь пожертвовать всем, чем я владею, и это — половина всего имущества, которое только есть на Торгаре. Я разделяю его на три доли. Одну треть я обещаю отдать святому Олаву конунгу, другую пожертвовать на паломничество и нуждающимся, а третью я отдаю святому Стефану, и эти деньги я вложу в дело, чтобы они приносили доход до тех пор, пока я не повстречаюсь с Оддом сыном Офейга. И я намерен отправиться в паломничество в Рим, если Богу будет угодно, чтобы я ушел отсюда, и, надеюсь, мне еще доведется стать свидетелем смерти конунга, подобно тому как он полагал, что присутствует нынче при моей гибели.

Стояла ночь, и была непроглядная тьма, когда он увидал над собой яркий свет и человека, шедшего по скале. Тот человек берет Хеминга за руку и вытаскивает его наверх на скалу. Он говорит ему:

— Сюда явился Олав Святой, чтобы встретиться с тобой, потому что я не желаю, чтобы ты погиб и это усугубило вину Харальда конунга. Ты должен исполнить свой обет и отправиться в паломничество. И когда бы ты ни повстречал незнакомых людей, покуда Харальд жив, ты должен говорить, что тебя зовут Лейв[1412]. Ты также получишь то, о чем просил, и ты будешь присутствовать при том, как будет умирать Харальд конунг, однако, я сочту, что ты плохо отблагодарил меня за то, что я даровал тебе жизнь, если ты станешь в это вмешиваться. А теперь мы расстанемся.

Тут Хеминг видит, как конунг удаляется от него ввысь вместе со светом. Хеминг раздобыл лодку и поплыл на Торгар. Он подошел к церкви и увидал, что внутри горит яркий свет и там молятся Аслак и Бьёрн[1413]. Когда Хеминг появился в церковных дверях, Бьёрн сказал:

— Отец, — говорит он, — приключилось великое чудо: здесь мой брат Хеминг.

Хеминг говорит на это:

— Ничего тут нет чудесного, поскольку, как видите, я жив, — и рассказывает им обо всем, что с ним произошло. Они несказанно обрадовались этому.

Хеминг оставался там втайне всю зиму. Весной он разделил свое имущество, как обещал, а затем отбыл в Англию, прихватив с собой треть денег, которая принадлежала святому Стефану, и отдал ее там на сохранение на время своего отсутствия, а сам отправился в паломничество в Рим.

Об Одде сыне Офейга

В Англии тогда правил конунг, которого звали Ятвард Добрый, сын Адальрада[1414], у него не было детей. К нему приехал Лейв, и конунг хорошо его принял. И после того как он пробыл там некоторое время, он тайком послал весть Одду сыну Офейга, чтобы тот приехал к нему, как только сможет. Как только Одд узнает об этом, он снаряжает свой корабль и отправляется в плавание, сперва на Оркнейские острова, а затем в Англию, и там встречается с Лейвом в Лундуне[1415]. Тот радушно принял Одда, и он остался там на зиму. Одд велел отлить два колокола, а еще он забрал те деньги, которые Хеминг отдал святому Стефану за то, что тот спас ему жизнь, а впридачу и платок. Хеминг попросил Одда построить на эти деньги церковь.

Незадолго до того как Одд приготовился уезжать, он побывал на многолюдном тинге, который устроил конунг. Там он увидал рослого человека в плаще, в руке у него был украшенный золотом меч. Одд подошел к этому человеку и спросил его имя, а тот назвался Адальбригтом.

Одд сказал:

— Откуда у тебя эти дорогие вещи — меч и плащ? Я знаю, что ими владел мой брат, но он отплыл на одном корабле в Исландию, и с тех пор о нем ничего не известно.

Тот отвечал, что купил эти сокровища.

Тут подошел Лейв и сказал:

— Ты должен сказать правду, поскольку у конунга есть меч, который зовется Выводящий-на-Чистоту, и тебе будет нанесен удар этим мечом, а у него такое свойство, что он разит всякого, кто лжет, однако не причиняет вреда тому, кто говорит правду.

Адальбригт отвечает:

— В таком случае, он сразит меня, так как нас было много на корабле, и мы захватили один корабль, а те люди защищались храбро, но все же мы убили их всех. И я не стану скрывать, что это я умертвил того человека, о котором ты говоришь[1416]. А теперь я отдаю себя во власть Господа и вашу.

Одд сказал:

— Я не желаю отнимать у тебя жизнь, однако во власти конунга решать, оставаться ли тебе в стране. Но ты должен будешь заплатить мне сотню марок чистого серебра[1417].

Адальбригт с радостью на это согласился.

Затем Одд снарядился в путь. Конунг и Лейв проводили его с большими почестями, и он вышел в море. Ветер пригнал его корабль в Норвегию, и они зашли в пролив, который назывался Эйкундасунд[1418], и простояли там несколько дней.

Однажды поздно вечером туда прибыл Харальд конунг с пятью кораблями. Конунгу стало известно о приезде Одда. Была темная ночь. Конунг приказал поставить свои корабли поперек пролива перед кораблем Одда и связать их вместе. Сам он находился в шатре на берегу, а Одд оказался заперт в проливе. Люди его опечалились.

Одд сказал:

— Не стоит печалиться, потому что я скажу вам правду: Хеминг жив, а ведь он подвергался куда большей опасности, чем мы. Так что и нам с вами надлежит искать спасения там же, где и он, — у всемогущего Бога. Я приношу обет, что велю построить церковь на хуторе Песчаник[1419], как мне было указано, и дать деньги на ее содержание, заложить там монастырь и пожертвовать на него все добро, что находится теперь здесь на корабле. И вам всем также следует что-нибудь пообещать.

Они так и сделали, и как только с этим было покончено, ветер стих. Одд приказал им поднять якорь и поставить парус. Тут задул легкий ветерок. Те, кто находились на берегу, принялись смеяться и спрашивать: куда это, мол, Одд вознамерился плыть — на сушу или к кораблям. Одд же провел свой корабль прямиком по канатам между их кораблей и вышел в открытое море. Он приплыл в Средний Фьорд и поехал к себе домой в Песчаник. Там он велел воздвигнуть церковь и посвятил ее святому Стефану[1420], и в ней и по сей день хранится тот платок, который был на Хеминге.

Теперь надо рассказать о том, что в Нортумбруланде[1421] правил ярл, которого звали Гудини. Он был женат на Ингирид, дочери Торгильса Хруст-в-Ноге, она приходилась сестрой Ульву, отцу Свейна, конунга датчан[1422]. У Гудини было много детей. Одного его сына звали Харальдом, другого — Тости Деревянное Копье, третьего — Мёрукари, четвертого Вальтьовом. Имя его дочери было Вейгерда[1423]. Однажды осенью Ятвард конунг отправился верхом в Скардаборг[1424] на пир к Гудини ярлу. Конунг пригласил к себе Харальда, и тот сопровождал конунга, а когда конунг прибыл домой, он усадил Харальда на второе почетное сиденье подле Лейва.

— Он владеет множеством искусств и обучит им тебя.

Лейв принялся со всем рвением учить Харальда всяческим сноровкам, и тот был единственным человеком в Англии, кому была известна вся правда о жизни Лейва. По прошествии пяти зим Харальд не уступал Лейву ни в чем, кроме силы, и когда он показывал другим свои умения, все дивились тому, где он только смог всему этому обучиться, поскольку никто не знал, что Лейв был столь сведущ в разнообразных искусствах. Харальду было восемнадцать лет[1425], когда он уплыл из Англии на запад в Валланд[1426] на двенадцати кораблях. Там тогда правил Родберт ярл Руды[1427]. У него был сын, которого звали Вильяльм, прозванный Незаконнорожденным[1428]. Он был выше ростом, чем большинство людей. У Вильяльма была жена по имени Моольд[1429], их сыновья звались Хейнрек и Родбьярт[1430], последний был весьма обходительный и рослый человек. Вильяльм пригласил к себе Харальда, и тот провел там зиму. А весной они заключили союз и договорились о том, что отныне станут сообща владеть всем полученным или еще не полученным к тому времени имуществом и всеми отошедшими к ним или подчиненными ими землями. Каждый из них должен был оказывать другому поддержку во всяком деле и отомстить за другого, как за своего брата[1431]. Затем они отправились в военный поход, взяв с собой двадцать пять кораблей, и поступали так ежегодно в течение шести лет. У Харальда было больше друзей, чем у Вильяльма.

Одного ярла в Англии звали Хейнреком из Глотести[1432]. У него был сын по имени Хельги, человек рослый и сильный. Был он умен и честолюбив. Он собрал войско и стал разорять владения Ятварда конунга. Конунг также собрал войско и выступил против него. Во главе конунгова войска стоял человек по имени Йон. Они сошлись у Валуна Бонольва и там разгорелась жаркая битва. Ярл одержал тогда победу, а Йон пал, обращенные же в бегство воины явились к конунгу. После этого конунг поставил во главе войска предводителя, которого звали Отти, он был сыном Биргира Бертакаппи[1433]. Тот выступил против ярла. Они встретились у Хрутссерка[1434] и бились там два дня. Отти пал, а ярл подчинил себе страну. Это стало известно конунгу. Он посылает людей за Харальдом сыном Гудини и Лейвом, а сам тем временем собирает войско. Гонцы являются к Харальду и передают ему послание от конунга. Харальд говорит Вильяльму, что намерен оказать поддержку конунгу.

Вильяльм говорит в ответ:

— Я не хочу расставаться с моим войском.

Харальд отвечает:

— Раз так, давай разделим наше имущество и воинов.

Вильяльм отвечает:

— Поезжай, если тебе так хочется, однако раздела не будет.

Харальд отвечает:

— Одно из двух: либо мы разделим то, что нам принадлежит, либо оба отправимся сражаться.

Дело закончилось тем, что они разделили свое имущество. Поговаривают, что между Харальдом и Моольд, конунговой женой, была слишком большая привязанность, однако когда Вильяльм обвинил в этом Харальда, тот все отрицал, а после Моольд и Харальд сговорились, что он посватается к ее и Вильяльма дочери. Было решено, что их помолвка состоится прежде, чем он уедет в Англию, и что свадьбу сыграют в Рауде спустя двенадцать месяцев, и в тот раз они расстались друзьями[1435].

Харальд отправляется в Англию и едет на встречу с Ятвардом конунгом. И вот конунг собирает войско, выступает в поход против Хейнрека ярла, и они сходятся у реки, которая зовется Додда[1436]. Между ними сразу же завязывается жаркая битва. Замысел конунга состоял в том, чтобы Харальд со своими людьми ударил по войску ярла сбоку. Спустя некоторое время после начала битвы Харальд с большим полком нападает на воинство ярла с тылу, и там полегло множество людей. Вслед за тем войско ярла обратилось в бегство, а сам ярл был захвачен в плен, а с ним сотня его людей. Затем ярл был убит, и с ним еще тридцать человек, а другие обращены в рабство.

Один бонд подошел к конунгу и сказал:

— Вот человек, он молод и силен. Я хочу, государь, чтобы вы отдали мне его, а я сделаю его своим рабом.

Конунг отвечает:

— По его виду не скажешь, что тебе удастся принудить его работать, и если он сбежит, тебе придется за это расплачиваться. Но если тебе не будет от него никакого проку, приводи его назад ко мне.

Бонд отвечал, что не опасается того, что не сможет усмирить его. Затем они отправились домой. Бонд сказал тому человеку:

— Давай заключим сделку: я буду хорошо с тобой обращаться, а ты за это — много работать.

Гест[1437] отвечает:

— Я не собираюсь работать.

Бонд сказал:

— Если ты не станешь работать, тебя запрут одного в доме и ты умрешь там с голоду.

— Поступай как знаешь, — сказал Гест.

Бонд запирает его в доме и морит голодом. А еще он калечит Геста, так что тот едва способен ходить, и то и дело избивает его, да так сильно, что кровь заливает землю. Иногда он предлагает ему деньги, если тот согласится работать, но Гест отказывается. Как-то раз Гест сказал бонду:

— Перестань мучить меня и заставлять работать. Говорю тебе раз и навсегда, что ни тебе, ни всем твоим домочадцам все равно не добиться, чтобы я сделался рабом.

Бонд отвечает:

— Раз так, я отведу тебя к конунгу.

Гест отвечает:

— Конунг преуспеет в этом не больше твоего, хотя и можно было бы ожидать, что ему скорее, чем тебе, удастся обратить меня в рабство.

Бонд отвечает:

— Очень скоро ты почувствуешь на себе его благодеяния.

— Я не собирался, — говорит Гест, — просить тебя о чем-либо, однако я бы хотел сам решить, когда нам явиться к конунгу.

Бонд согласился на это.

Гест сказал:

— В таком случае, пусть это будет на Рождество, когда конунг пойдет к обедне.

Они так и делают.

Бонд приветствует конунга и говорит:

— Вот человек, которого вы мне отдали осенью, и мне не удалось сделать его своим рабом, поскольку было бы легче растопить твердый камень, чем его сердце.

Конунг сказал:

— Раз так, убей его.

Гест сказал:

— Сегодня мне должна быть дарована пощада.

Конунг направился в церковь.

Гест сказал:

— Иди-ка ты домой, хозяин, и самое лучшее, коли мы с тобой на этом расстанемся.

А когда отслужили мессу, Гест предстал перед конунгом и сказал:

— Мне рассказывали, что вы даруете мир всякому, кто придет к вам на Рождество, даже если вы считаете, что он немало провинился перед вами.

Конунг сказал:

— Что ж, ты получишь пощаду, если найдется кто-нибудь, кто захочет взять тебя под свою защиту.

Гест входит в палату вместе с конунгом, направляется к Хемингу и просит его о защите. Тот так и поступает и добивается для Геста пощады на время Рождества[1438].

А когда Рождество проходит, Гест просит помощи у Хеминга.

Хеминг отвечает:

— У меня мало охоты просить за тебя, покуда мне не известно, кто ты такой.

Гест говорит:

— Если у меня не много надежды на твое заступничество, пока ты не знаешь, кто я, то ее и вовсе не останется, когда ты узнаешь, что я за человек.

Хеминг отвечает:

— Я не стану тебе помогать, коли, по-твоему, ты слишком хорош, чтобы открыть мне свое имя.

Гест сказал:

— Тебе решать. Меня зовут Хельги, и я сын Хейнрека ярла. Во время бегства я поменялся оружием с моим оруженосцем, и он пал, а они решили, что убили меня.

Хеминг идет к конунгу и просит его разрешить Гесту остаться в стране, и конунг соглашается на это ради него.

И вот идет время, и в начале зимы Ятвард конунг заболевает и лежит больной вплоть до Рождества. Потом он приказывает созвать многолюдный тинг и велит отнести себя на эту сходку. Он сказал:

— Всем вам ясно и заметно, какая мною овладела болезнь и что от этой хвори мне уже не исцелиться. Поскольку же я хочу, чтобы после меня эта держава управлялась хорошо и рачительно, и я не знаю в моем королевстве никого, кто больше бы годился на то, чтобы стать вашим верховным правителем, чем Харальд сын Гудини, который находился при мне некоторое время и показал себя достойнейшим мужем во всех испытаниях и опасностях, которые нам выпали, и заслужил уважение благодаря своим доблестям и умениям, в чем, как я считаю, он не уступает большинству конунгов и прочих предводителей, я сегодня целиком и полностью наделяю его ранее принадлежавшим мне королевским достоинством и обращаюсь к каждому из вас, чтобы вы отныне воздавали ему положенные конунгу почести и выказывали ему должное повиновение.

Вскоре после этого конунг скончался[1439].

После смерти Ятварда конунга правителем в Англии стал Харальд сын Гудини, как об этом рассказывается в саге о Харальде сыне Сигурда. Там также говорится о том, что Тости и другие братья Харальда сына Гудини желали править в Англии вместе с ним, однако не получили власти. Тогда Тости ярл отправился в Данию повидаться со Свейном конунгом, своим родичем, и ему был оказан радушный прием. Тости спросил Свейна конунга, не собирается ли тот претендовать на власть в Англии.

Конунг говорит в ответ:

— Не буду скрывать, что прежде я думал об этом, однако теперь мне кажется, что все хорошо устроилось, раз правителем там стал Харальд конунг, мой родич, поскольку мы с ним двоюродные братья[1440].

Тости отвечает:

— Многие там в стране и в его совете поговаривают, что я и мои братья владеем третью страны.

Конунг отвечает:

— В таком случае сдается мне, что Харальд не единственный конунг в Англии, раз треть ее принадлежит вам.

Тости сказал:

— Ежели вы пожелаете пойти войной на Англию, я и мои братья[1441] окажем вам поддержку и всю ту помощь, какая только в наших силах, в случае если вы захотите возглавить поход, но при условии, что, когда мы завоюем страну, вы поставите нас править ею. Мы будем платить вам подать и передадим вам страну, если вы этого потребуете.

Конунг отвечает:

— Я обдумаю свой ответ, — и говорит, чтобы тот остался у него на зиму.

Тости не терпелось поскорее узнать, увенчалась ли успехом его поездка.

Как-то раз осенью конунг поехал верхом на пир, а с ним и Тости. Случилось так, что они сделали привал у одного моста, чтобы поесть. У конунга была пастушья собака, и он захватил ее с собой. Ей дали кусочек хлеба. Собака убежала на мост и увидала свое отражение в воде, и ей показалось, что там другой пес, а в зубах у него другой кусок хлеба. Тогда она прыгает с моста в воду, чтобы отнять хлеб у того пса, но, оказавшись в воде, теряет свой хлеб и выбирается на берег ни с чем.

Конунг сказал Тости:

— Ты видал, что произошло с моей собакой?

Тости сказал:

— Я не следил за ней.

Конунг сказал:

— Ей показалось, что она увидала в воде другую собаку и что у той в зубах был кусок хлеба, и она решила, что сумеет отобрать у нее хлеб, и прыгнула за своей тенью, а потом вернулась на берег без обоих кусков[1442]. И теперь я знаю, что со мной может произойти, если я отправлюсь в Англию. Я увижу там свою тень, но когда я ворочусь оттуда, может статься, что Харальд конунг[1443] опередил меня, и тогда я не смогу сохранить и этой державы. Я даю тебе нынче свой ответ: я не поеду в Англию, поскольку намерен оставаться конунгом в Дании, пока это угодно Богу, и мне не следует притязать на большее. Так что ты, Тости, поезжай к Харальду конунгу.

Тот так и сделал.

Осенью, еще до приезда Тости в Норвегию, Ториру из Стейга приснился сон[1444]. Он поведал о нем своим людям и попросил их истолковать его. Он рассказал, что ему казалось, что он стоит на тинге, на котором был Харальд конунг. Он восседал на таком огромном престоле, что тот занимал собой всю Норвегию, сам же конунг был настолько велик, что тело его не вмещалось в этот престол и торчало из него во все стороны.

— Мне привиделось, что к нему подошел какой-то человек и облобызал его, и мне показалось, что при этом изо рта того человека в рот конунгу вылетела огромная муха, походившая на ворона. Вслед за тем мне привиделось, что у конунга вырос вороний клюв и этим клювом он принялся клевать в голову всех, кто был на тинге, кроме нас, людей из Стейга. Многие, как мне показалось, умерли от этого, а все прочие были ранены. Я испугался, что так он может заклевать и нас, людей из Стейга. Тут я проснулся, и теперь я могу сам истолковать этот сон. Когда мы стояли на тинге и конунг сидел на престоле, этот престол был его державой, когда же он перестал вмещаться в свой престол, это произошло оттого, что он сделался жаден до власти и возжелал распространить ее за пределы своих владений. А когда мне привиделось, что у него вороний клюв, я испугался того, что он сделается добычей воронов и они будут пить его кровь. Когда же мне показалось, что он клюет в голову людей, то я догадываюсь, это было к тому, что им не сносить головы и многие из тех, кто отправятся вместе с ним, найдут там свою погибель. И мы, люди из Стейга, не последуем за ним.

Осенью, прежде чем Тости прибыл к Харальду конунгу, конунг послал Торарина сына Невьольва и Хьёрта на восток в Хольмгард за козлиной шкурой, которую он оставил Эллисив, конунговой жене, о чем рассказывалось прежде[1445], и наказал им не возвращаться назад без этой шкуры и богатств, что лежали в ней. Они воротились уже после того, как Тости успел пробыть у конунга некоторое время. Хьёрт предстал перед конунгом и повторил свое приветствие трижды, поскольку конунг был настолько поглощен беседой с Тости, что не обратил внимания на их приход и не слышал его. Тогда Хьёрт сказал вису[1446]:

— И как же мал будет этот кусок земли? — спрашивает конунг.

— Он будет не больше, — говорит Хьёрт, — чем тебе понадобится, чтобы лечь[1449].

Конунг улыбнулся и спросил:

— Как дела, исландец?

Хьёрт произнес:

После этого конунг велел внести это сокровище, и его принесли в козлиной шкуре и положили перед конунгом. Тогда он спрашивает, неужто она отдала им это богатство, ничего не сказав. Торарин отвечает, что она не проронила при этом ни слова.

Конунг сказал:

— В таком случае я спрошу у того, кто больше склонен говорить правду. А что ты скажешь, Хьёрт?

Тот отвечает:

— Я скажу, что она произнесла вису.

Конунг сказал:

— Какую же?

Хьёрт сказал:

Тогда Тости сказал:

— Подобными предсказаниями они стараются убедить вас поехать в Англию. Неужто, конунг, на это не стоит надеяться?

— Отправляйся к раке святого Олава конунга и поклянись, что скажешь всю правду о силе (...)[1451], и тогда я соберу войско для похода в Англию. Но я желаю, чтобы во главе его стоял я один.

Тости пообещал принести клятву:

— Однако если что-то помешает вашей поездке, пускай тогда эти клятвы падут на вас.

Конунг отвечал, что пусть так и будет. Затем конунг рассылает письма[1452] во все концы Норвегии и велит созвать ополчение. К конунгу тогда явился Эйстейн Тетерев сын Торберга, сына Арни[1453], и обручился с Марией, дочерью Харальда конунга и Эллисив, дочери Ярицлейва конунга из Хольмгарда. Ее матерью была Ингигерд, дочь конунга Олава Шведского[1454]. Николас сын Торберга управлял тогда сюслой[1455] ближайшего тинга в Халогаланде. Все войско собралось на островах Солундир[1456]. Туда прибыли конунг с Тости ярлом и пятью десятками лендрманнов[1457].

Однажды утром, когда конунг ждал попутного ветра, он рассказал Тости свой сон. Ему привиделось, что на его корабль поднялся какой-то человек, и показалось, что он узнал в нем Олава конунга, своего брата.

— Он был в большом гневе, — сказал он, — и произнес вису[1458]:

Тости отвечает:

— Не мог Олав конунг сказать эту вису. Сдается мне, это скорее ворожба английских колдунов.

— Не думаю, — говорит конунг, — чтобы кто-нибудь был настолько сведущ в ворожбе, чтобы принять облик Олава конунга.

— Хорошим человеком был Олав конунг, — говорит Тости, — и все же колдуны принимали облик не менее святых людей, чем он.

Конунг отвечает:

— Я готов поехать с тобой в Англию, но лишь с тем, чтобы помочь тебе искать примирения с конунгом[1461].

Тости отвечает:

— Если ты откажешься от военного похода, на тебя падет кара за принесенные клятвы.

Конунг говорит:

— Я буду стараться, чтобы этого не случилось.

Рассказывают, что когда конунг плыл вдоль Трандхейма, (...)[1462] к его кораблю в лодке какой-то человек и попросил конунга пристать к берегу и оказать помощь его больной жене. Конунг спросил, что у нее за хворь. Бонд сказал, что она уснула у ручья (...) привиделось, будто у нее во рту (змея), и с тех пор она постоянно хочет пить. Конунг отвечает, что корабль причалит к берегу:

— Вы убедитесь, что в вашем конунге нет высокомерия, хотя про него и говорят, что он суров и скареден.

Конунг сходит на берег, а с ним Тьодольв скальд[1463]. Они приходят к этой женщине, и конунг распоряжается, чтобы ее отнесли к тому самому ручью, где она заболела. Там он велит положить ее ничком, губами к ручью. Конунг уселся подле нее с клещами в руках и велел развести рядом с ним огонь. Женщина горько плакала и просила дать ей пить, но конунг не позволял ей дотянуться до воды. Тогда мучившая ее боль переместилась выше, в горло, ее рот раскрылся и из него показалась голова змеи. Конунг ухватил голову змеи клещами, вытащил живую змею и швырнул в огонь. Затем женщину отнесли домой, и она быстро поправилась[1464]. После этого конунг возвращается на корабль и плывет на юг вдоль берега со всем своим войском, которое он собрал на севере страны.

Рассказывают, что, когда конунг стоял у островов Солундир, туда прибыл корабль из Гренландии. Кормчим на этом корабле был человек по имени Трупный Лодин, прозванный так оттого, что он по просьбе святого Олава конунга доставил со Стоянки Финна, что находится к востоку от гренландских ледников, тела Финна Веселого и его команды[1465], поскольку Финн был сыном Кетиля Теленка из Хрингунеса в Хейдмёрке и Гуннхильд, сестры Олава конунга[1466]. Они спустили лодку и подошли на веслах к кораблю конунга. Лодин поздоровался с конунгом.

Конунг спросил:

— Как долго вы были в плавании?

Лодин отвечает:

— Семь ночей.

Конунг спросил:

— Не заметили ли вы чего-нибудь необычного?

Лодин отвечает:

— Не припомню ничего такого.

Тут его спутники развернули лодку. Тогда конунг сказал:

— Похоже, твои люди считают, что ты говоришь неправду. Расскажи все как есть.

Лодин говорит в ответ:

— По прошествии двух ночей после того, как мы покинули страну, мы заметили огонь, и он простирался так далеко, что ему не было видно ни конца, ни края. Он был голубым, как зажженное пламя. Дул попутный ветер, однако нам было невозможно миновать этот огонь. Тогда я принял решение направить корабль в то место, где пламя было пониже. Мы (...) жаром от огня, и оба края паруса обгорели (...) А когда мы плыли (...) наш корабль окутало густое облако. Сделалось так темно, что люди не различали собственных рук. Затем мы услыхали сильный грохот, и я посмотрел вверх. Тут облако раскололось и из него полил кровавый дождь (...) точно из огромного водопада, и этот поток крови обрушился на наш корабль, и я велел подставить (щиты) (...) и эту кровь можно увидать и теперь, и она свернулась, когда остыла, а когда лилась на нас, была горяча. А после того, как мы плыли еще три дня, мы услыхали страшный шум и увидали множество птиц, чьи названия были мне известны в Норвегии. Те из них, что летели всего ближе к нам, были (самые большие)[1467]. Они громко кричали и радостно клохтали. Они летели так в течение трех часов, и все это время на небе не было просвета, и все же мы ни разу не заметили над собой одной и той же птицы. После этого мы плыли еще два дня, прежде чем пристали к берегу вчера вечером. Тогда мы увидали тех же птиц, летящих назад с запада (...), самых больших птиц с ними не было, и все они летели молча и, казалось, были печальны, а долетев до берега, разлетелись в разные стороны и уселись каждая в своем месте. И больше мне нечего вам рассказать.

Конунг сказал:

— Ты хотел скрыть это от меня, когда сказал, что ничего не видал.

Лодин отвечает:

— Я сказал так, государь, поскольку счел, что в этом нет ничего странного, коли, как мне стало известно, вы приняли решение уехать из страны.

— Это отчего же? — спросил конунг.

Лодин сказал:

— А оттого что вам не суждено воротиться назад, и всегда следует ожидать чудесных знамений перед гибелью таких больших предводителей.

Конунг сказал:

— Не хочешь ли отправиться со мной?

Лодин отвечает:

— Тебе решать. Но я готов разыскивать тела твоих людей, которые там полягут.

— Я больше нуждаюсь в людях, пока я жив. И тебе следует отправиться со мной, поскольку ты сказал, что тебе известно все о наших делах.

Затем конунг сказал:

— Не кажется ли тебе это удивительным, Тости?

Тости говорит:

— Случись такое с правдивым человеком, это и впрямь можно было бы счесть весьма необычным.

Лодин говорит:

— Было бы куда лучше, когда бы ты, Тости, произносил не больше лживых слов, чем я.

Конунг разрешил Лодину уехать[1468].

Сон Хуги священника

Одного священника звали Хуги, он служил в Авалснесе на острове Кёрмт[1469]. Ему приснилось однажды ночью, что он будто бы глядит на кладбище и видит, что все, кто там были похоронены, восстали. Среди них был человек, которого они все толкали и перебрасывали от одного к другому. А по другую сторону от церкви был другой человек, и они тянули его каждый в свою сторону. Оттуда вышла женщина и направилась к священнику. Она была совершенно нагая. Священник спросил, отчего такая суматоха.

Она отвечает:

— Завтра, когда солнце будет на юго-востоке, в церковь должен прибыть труп, и никто не желает его принимать. А в полдень ожидается другой, и все хотят забрать его к себе. Я бы хотела, чтобы тот труп, что прибудет раньше, был похоронен на восточной стороне кладбища, а тот, что позже, — на северной, у церковной стены в том месте, где сходятся неф и хоры. Там вы найдете человеческие кости, и я желаю, чтобы вы обложили ими со всех сторон труп, потому что это мои кости.

— Скажи мне теперь, — говорит священник, — что произойдет с нашим конунгом, когда он уедет из страны.

Она отвечает:

— Он падет.

Священник спросил:

— И что за человек тогда станет править в стране?

— Он будет миролюбив, — говорит она.

— Как долго он будет править? — спрашивает священник.

— Семь зим и еще двадцать, — отвечает она.

— А каков будет тот, кто станет править после него? — говорит он.

— Потом к власти придет человек воинственный, — говорит она.

— И долго ли он будет править? — спрашивает священник.

— Десять зим, — говорит она.

— А что будет потом? — говорит он.

— Добрый Правитель, Милосердный Правитель и Суровый Правитель, — отвечает она.

— И кто из них просидит дольше всего?

— Суровый Правитель, — говорит она.

— Как же долго он будет править? — говорит священник.

— Пять зим и еще двадцать, — говорит она, — а после него будет много всякого злодейства. И больше я тебе ничего не скажу.

Священник просыпается, а днем туда, как она и говорила, приносят покойника. Тот же, кого она назвала миролюбивым, это — Олав Тихий, а тот, кого воинственным, — Магнус Голоногий. Добрый Правитель — это Эйстейн, тот же, про кого она сказала, что он Милосердный Правитель, — это Олав, а Суровый Правитель — Сигурд Крестоносец. И это Бог запретил ей говорить о тех злодействах, которые произойдут после[1470].

Харальд Суровый высаживается в Англии

Теперь надо рассказать о том, что Харальд конунг выходит со своим войском в открытое море. Первым делом он приплывает на Оркнейские острова и оставляет там Марию, свою дочь[1471], а также много другого народу. Оттуда конунг направляется в Англию. Они приплывают к Скардаборгу. Тут ветер стих, и они остановились там на ночь. Ночью люди пробудились от того, что сверху раздавалась песнь, и каждому из них показалось, что это было прямо над кораблем конунга. Все посмотрели вверх и увидали, что по небу верхом на волке едет великанша. На коленях у нее было корыто, наполненное кровью и кусками человеческих тел. Она произнесла три такие висы:

Конунг спросил у Тости, бодрствует ли он. Тости отвечает:

— Меня разбудила эта песнь.

Конунг сказал:

— Как, по-твоему: достойно ли это доверия?

— Ничуть, — говорит Тости.

— Коли так, у тебя мертвое сердце, — говорит конунг. — Я побывал во множестве сражений, однако никогда прежде не видывал подобных знамений.

Они пристают к берегу в месте, что называется Кливленд[1480]. Конунг спрашивает у Тости:

— Как зовется холм к северу отсюда?

— Не всякому холму здесь было присвоено имя.

Конунг говорит:

— И все же у этого должно быть какое-нибудь имя, и ты должен сказать мне его.

Тости говорит:

— Это курган Ивара Без Костей[1481].

Конунг отвечает:

— Немногим из тех, кто впервые ступил на берег у его кургана, удалось покорить Англию.

Тости говорит:

— Нынче нечего доверять всяким россказням, которые ходили в старину.

Они сходят на берег со своим войском, а некоторые остаются стеречь корабли.

Братья Мёрукари ярл, Вальтьов ярл и Аки, их зять, как только узнают о прибытии войска норвежцев, собирают войско. Они встречаются у реки, которая зовется Уса[1482], и там между ними начинается жаркая битва, и она продолжается до трех часов пополудни. Затем Эйстейн прорвался сквозь строй английских ополченцев и сразил Аки Высокого. Видит он тут, что Мёрукари зашел в тыл воинам Тости, тогда он разворачивается и нападает со своими людьми сзади на отряды Мёрукари. А когда Мёрукари ярл замечает это, он призывает своих людей обратиться к ним лицом и доблестно защищаться. Дело закончилось тем, что они были обращены в бегство и устремились к реке. Мёрукари ярл пал там вместе с большей частью своих воинов, а многие утонули. В это же самое время Харальд конунг захватил в плен Вальтьова ярла.

Тости подходит к конунгу и говорит:

— Пускай обоим братьям будет одна дорога.

Конунг отвечает:

— Убивай тех, кого ты сам захватил, а как поступить с ним — решать мне.

Конунг сказал Вальтьову:

— Я готов даровать тебе пощаду, если ты поклянешься никогда впредь не сражаться против меня, а еще давать мне знать о предательстве в тот же день, когда тебе станет об этом известно.

Вальтьов говорит:

— Не стану я клясться ради того, чтобы избежать смерти, и не перестану поддерживать Харальда, моего брата, пока это в моих силах. Однако я готов известить тебя, если узнаю о готовящемся предательстве, и согласен на этих условиях сохранить себе жизнь, но я не стану приносить клятву, поскольку не похоже, чтобы Тости собирался выделить мне большое наследство.

Конунг отпустил Вальтьова с миром, и разрешил ему отправляться куда тот захочет.

Тости говорит:

— Неразумно отпускать этого человека, да еще и решив, что он слишком хорош, чтобы взять с него клятву!

Конунг сказал:

— У меня больше доверия к его обещанию, чем к соглашению с тобой, хотя мы и ударили по рукам[1483].

Тости сказал:

— Давай теперь пойдем на Лундун с нашим войском и разорим страну огнем и мечом. Не будем давать пощады никому — ни женщинам, ни детям.

Они так и делают и возвращаются на свои корабли, а после этого направляются на юг вдоль побережья и останавливаются у Хравнсейра[1484]. Они не обнаружили в тамошних деревнях ни людей, ни скотины, поскольку все бежали от них.

Однажды, когда конунг стоял в одной бухте, сверху на берег спустилась верхом какая-то женщина и спросила, кто из них норвежский конунг. Конунг назвал себя. Она сказала:

— Я хочу подарить тебе шатер.

Тости сказал:

— Прими от нее шатер, а после вели сжечь его.

Конунг сказал:

— Сжигай то, что дарят тебе. Да только я не заметил, чтобы твои земляки оказывали тебе какие-нибудь почести.

Он приказал поставить шатер, и все в один голос говорили, что никогда не видывали такого красивого шатра. Конунг спрашивает, какую награду ей бы хотелось получить за шатер.

Она говорит:

— У меня двое сыновей и я хочу попросить пощады для обоих.

Конунг сказал, что обоим ее сыновьям и скотине будет сохранена жизнь, если он узнает, где они. После этого она уезжает прочь, а конунг проводит ночь в этом шатре, а наутро говорит Тьодольву скальду, что он думает, Тости был прав, когда сказал, что шатер этот скорее всего заговоренный — «потому что до сих пор у меня было семь разных замыслов, как в каком случае поступать, а теперь, сдается мне, я не припомню ни одного»[1485].

Тьодольв отвечает:

— Как бы то ни было, мы собираемся осуществить то, что вы решили.

Конунг сказал:

— Теперь мы изменим наши планы. Сойдем на берег с двадцатью тысячами человек, а еще шестьдесят тысяч пусть остаются на кораблях, и их предводителями будут братья Эйстейн и Николас[1486]. А Тости пусть сопровождает меня.

Конунг так и поступает, сходит на берег и принимается жечь и разорять все на своем пути, а когда он подходит к городу, который зовется Йорк, горожане отправляют ему весть, что желают сдаться на его милость и готовы связать себя клятвами. Конунг соглашается на это. Затем он отправляется на свои корабли, с тем чтобы заночевать там, а утром сойти на берег и занять со своими людьми город. А когда наступил день, конунг стал собираться в город. Они захватили с собой щиты и надели шлемы, но никто, кроме сотни самых проворных, не надел на себя кольчуги[1487].

Тости сказал:

— Величайшая это глупость — чуть ли не безоружными отправляться прямиком в руки к своим недругам, потому что вам не стоит доверять англичанам, когда вы находитесь в их власти. Как видно, дурно сказался на тебе, конунг, подарок той женщины, что поднесла тебе шатер.

Конунг сказал:

— Чего ж ты на этот раз опасаешься, Тости?

Тот говорит:

— Меня куда больше страшит, что ты решился ума, чем те висы, которые были сказаны о нас.

— Как бы то ни было, мне решать, — говорит конунг.

Норвежцы так плохо относились к Тости, что никто не желал прислушиваться к его словам.

В тот же самый вечер, когда Харальд конунг с норвежским войском отправился к своим кораблям, Харальд конунг сын Гудини явился с юга Англии и подошел к Йорку с непобедимой ратью и там узнал, как обстоят дела с норвежцами. Как только горожане прослышали о прибытии конунга, они нарушили свои обещания, которые дали норвежцам, и примкнули к войску Харальда конунга. И как только наступило утро, конунг выступил со своим войском к Стейнфордабрюггьюру, который теперь зовется Стэмфорд[1488], и они двинулись навстречу друг к другу.

Харальд конунг сын Сигурда сказал:

— Что это там виднеется вдалеке: вихрь или пыль от конских копыт?

Тости отвечает:

— Конечно, пыль от копыт, и теперь вы сами сможете убедиться, каково это — доверять моим землякам.

Конунг велит своим людям остановиться и подождать, и вскоре видит, что на них движется в полном вооружении несметная рать. Тут подъезжает какой-то всадник и спрашивает Харальда конунга. Ему говорят, где он.

Тости сказал:

— Сюда прибыл Вальтьов, мой брат. Убей его.

Конунг запрещает делать это.

Вальтьов подъезжает к конунгу и приветствует его. Он просит его не теряя времени поворачивать к своим кораблям:

— Поскольку на вас идет Харальд конунг, мой брат, с несметной ратью, и вам было бы не под силу противостоять ему, даже если бы вы были вооружены, а теперь тем более.

Конунг сказал:

— Поезжай с миром, Вальтьов, и поддержи своего брата. Ты честно сдержал свое слово[1489].

После этого конунг спросил, как им поступить, и большинство стало просить конунга возвратиться на корабли к оставшимся там воинам[1490].

Конунг отвечает:

— Мне никогда еще не приходилось бежать, уклонившись от сражения, и я не сделаю этого и теперь. И я не позволю англичанам одержать победу, не только убив меня, но еще и обратив в бегство.

Затем он посылает людей на корабли сказать Эйстейну Тетереву, что нуждается в подкреплении, а сам велит трубить и выстраивает своих воинов в боевом порядке. Войско англичан также останавливается и начинает строиться. А когда расстояние между ними было немногим более двух полетов стрелы, к строю норвежцев подъезжают три человека[1491] и спрашивают, услышит ли то, что они намерены сказать, Тости ярл. Один из них, тот, кто говорил, был невелик ростом и с виду человек щуплый, держался он очень обходительно. На нем был золоченый шлем, и он держал красный щит, на котором золотом был нарисован ястреб. Второй был человек высоченный и могучего сложения, он был очень хорош собой. Третий был человек рослый, узкий в поясе и широкий в плечах. Он ехал последним.

Тости велел первому рыцарю говорить то, что он намеревался сказать. Тот сказал:

— Харальд, твой брат, шлет тебе свой привет и предлагает тебе примирение.

Тости говорит:

— А что он предлагает сверх того, что уже предлагал прежде?

Рыцарь говорит:

— После всего, что произошло, он считает, что теперь ты заслуживаешь меньшего.

Тости говорит:

— Так или иначе, мы не намерены за это платить. Так что же он предлагает?

Рыцарь говорит:

— Он предлагает тебе пятую часть Англии и не станет требовать возмещения за своего брата[1492]. Однако он сказал, что ты должен будешь возместить тот вред, который ты причинил стране.

Тости говорит:

— На это я не пойду.

Рыцарь говорит:

— Коли так, я не стану скрывать самого важного, что он велел передать: он скорее предпочел бы предложить тебе пол-Англии[1493], чем чтобы вы стали решать в сражении, кому носить звание конунга.

— А что он предлагает Харальду, конунгу Норвегии?

Рыцарь отвечает:

— Раз уж он не пожелал удовлетвориться собственными владениями, я дам ему в Англии три с половиной локтя земли или несколько больше[1494], так как ростом он будет повыше других людей, однако на большее ему тут нечего рассчитывать.

Тости сказал:

— Слишком поздно поступило это предложение. Мне частенько приходилось слыхать, как норвежцы говорили, что если бы мне было сделано хорошее предложение, я тотчас отказался бы от участия в их предприятии, но этого не будет.

Рыцарь сказал:

— В таком случае конунг возлагает всю вину за то, что случится, на тебя, — и поворачивает прочь.

Харальд конунг сын Сигурда разъезжал верхом на вороном коне с белой звездой во лбу и, пока они разговаривали, давал указания своим полкам. Тут конь под конунгом упал, и это повторилось трижды сряду. Конунг сказал:

— С чего бы это, брат Олав? — говорит он.

Тости рассмеялся и сказал:

— Ты думаешь, это Олав конунг уронил под тобой коня?

Тот отвечает:

— Если он отвернется от меня, я буду обязан этим тебе, как никому другому[1495].

Он спешился и встал в строй. Конунг сказал Тости:

— Кто был тот рыцарь, что говорил с тобой?

Тости говорит:

— Харальд конунг, мой брат.

— Отчего ж ты сказал об этом так поздно? — говорит конунг.

Тости говорит:

— Я не хотел предавать его, ведь подъехав к нам, он оказал мне доверие.

— Он человек обходительный и видный и хорошо стоял в стременах, однако ему осталось недолго управлять страной[1496]. А кто были те, что стояли по обе стороны от него?

Тости говорит:

— Один был Хельги сын Хейнрека, а другого зовут Бьярлейв[1497].

— Не ожидал я увидать здесь этого человека. Он мне знаком, и я не отправился бы в этот поход, знай я, что он жив.

Тости говорит:

— Нам не должно быть дела до этого человека.

Тут Харальд конунг сын Гудини спрашивает:

— Лейв, кто тот рослый муж, под которым упал конь?

Лейв отвечает:

— То был норвежский конунг.

Конунг говорит:

— Он суров на вид и ему недолго осталось жить, так как похоже, что его дни сочтены.

Конунг Норвегии так построил свое войско, чтобы те его люди, которые были вооружены щитами, стали по кругу и прикрывали остальных — «а те, у кого нет защиты, пускай встанут за ними и сражаются из-за них».

Но когда оба войска сошлись, англичане окружили строй норвежцев. Прежде чем идти в бой, Хеминг открыл свое имя и рассказал обо всем, что ему довелось пережить. Тут англичане издали боевой клич.

Харальд конунг сын Сигурда сказал тогда вису:

— Это было плохо сочинено, — говорит конунг, — надо бы сложить получше.

Харальд конунг сын Сигурда приказал своим людям, чтобы те не кидались в бой очертя голову, но стояли крепко и ничего не страшились. Англичане нападали на них, однако норвежцы защищались так хорошо, что те ничего не добились. Тогда Харальд конунг сын Гудини сказал Хельги сыну Хейнрека:

— Что бы нам такого предпринять, чтобы сломать их строй? Ведь надо ждать, что к ним вот-вот подойдет подкрепление с кораблей, и тогда от наших нападений будет еще меньше толку, чем теперь, когда у них всего-то горстка людей.

— Нам следует, — сказал Хельги, — нападать на них еще отважнее, а если и это не поможет, отойти назад, и тогда, может статься, они решат, что мы обратились в бегство. Вот тогда-то их строй рассыплется и они бросятся преследовать нас, а мы как можно скорее повернем им навстречу.

Они так и поступили. И когда норвежцы увидали, что те повернули прочь, они бросились за ними, а когда те обратились против них, они уже не смогли построиться в другой раз[1505]. Теперь битва была не на жизнь, а на смерть, однако в том месте, где стояли Харальд конунг и Тости, ничего не происходило. Тогда Харальд конунг сын Гудини сказал Хемингу:

— Что толку от твоего везения и меткости, если ты не посылаешь стрелу в конунга, когда только ты можешь узнать его?

Хеминг говорит:

— Я не собираюсь скрывать, что узнал его, но я не осмеливаюсь выстрелить в него из-за Олава конунга.

— Не знаю тогда, — говорит Харальд конунг, — зачем ты явился сюда, коли не желаешь сражаться. Пометь его своей стрелой, чтобы я смог узнать его, и тогда я сам застрелю его, поскольку мне Олав конунг не помеха.

Тогда Хеминг выпустил в конунга стрелу без наконечника, и она вонзилась ему в щеку и повисла. Конунг тотчас же выдернул ее, но после этого его стало легко узнать. После этого Харальд сын Гудини выстрелил и попал Харальду конунгу в горло. Конунг опустился на землю. Он сказал Тьодольву скальду:

— Подойди сюда, сядь и поддерживай мою голову, ведь и я долго держал высоко твою.

Тости подошел к конунгу и спросил, не ранен ли тот.

Конунг отвечает:

— Мне был послан всего лишь маленький кусочек железа, и все же я жду, что он не напрасно был вынут из горна. Я хочу, чтобы ты принял предложение своего брата и примирился с ним, я же приму ту часть державы, которая была мне предложена нынче утром.

Тости говорит:

— Сегодня вечером мы оба будем в гостях у одного хозяина.

Конунг говорит:

— Хотелось бы мне, чтобы тот хозяин, на которого ты намекаешь, никогда не оказывал мне гостеприимства.

После этого конунг умер[1506].

Затем англичане издают боевой клич. Они говорят, что норвежский конунг пал, и предлагают Тости мир. Тогда Тости схватил знамя и заявил, что покажет им, что еще не все предводители норвежцев погибли — «пока я в состоянии сражаться».

После чего битва продолжается еще некоторое время.

Тут Хеминг сказал:

— Отчего ж вы теперь не побуждаете меня сделать выстрел, государь?

Конунг отвечает:

— Оттого что я не желаю выносить смертный приговор моему брату.

Хеминг отвечает:

— Достойно удивления, что вы охотно позволяете убивать ваших людей. Но я бы послал ему кое-что на память, если только вы не станете мне запрещать.

Конунг говорит:

— Я не стал бы мстить, даже если бы ему был причинен серьезный вред.

Тогда Хеминг выпустил стрелу, и она попала Тости в глаз. А Тости, когда в него вонзилась стрела, сказал:

— Бог узнает меня по этой отметине, — и сразу же умер[1507].

После этого Харальд конунг предлагает норвежцам мир. Как раз в это время подошел Эйстейн Тетерев и спросил у Тьодольва скальда, как обстоят дела. Тьодольв сказал[1508]:

Эйстейн сказал:

— Пойдем на них со всей отвагой и не станем прикрываться щитами, поскольку у нас тут не может быть другой цели, кроме как лечь костьми.

Их натиск был так силен, что все войско англичан повернуло вспять. Они говорят конунгу, что те, с кем им пришлось иметь дело, — не люди. Конунг отвечает:

— Это люди, и все они смертны.

Они долго бились, а потом Николас сказал:

— Мы так устали, что уже не в состоянии больше нападать на них.

Эйстейн отвечает:

— Твоя правда, и нам надо принять какое-то решение. Побежим к лесу: вряд ли много англичан бросится нас преследовать, так как они будут рады любой передышке. А мы там сбросим с себя броню и потом возобновим свой натиск, и каждый из нас будет биться ради славы, а не для того чтобы продлить себе жизнь.

Все сказали, что желают того же, и решили принять этот план. Тут англичане стали кричать и предлагать норвежцам мир. Тогда Эйстейн с другими норвежцами опять ринулись вперед и сказали, что те скоро убедятся, что норвежцам не нужна пощада. Сражение возобновилось вновь, и англичане сотнями бежали, покинув конунга. Николас сын Торберга бился с Хельги сыном Хейнрека, и так теснил его, что Хельги ничего не оставалось, как отскочить назад, защищаясь. Эйстейн Тетерев напал на конунга и Вальтьова. Битва была такая жаркая, что с тех пор в Англии всякий опасный бой стали называть Сечей Тетерева[1509]. Многие были убиты там, и больше всего норвежцев, поскольку они сражались без доспехов. Видит тут Хеминг, что Николас одолевает Хельги. Тогда он выпускает стрелу Николасу под ребра, так что она пронзает его насквозь и выходит с другой стороны. Тогда пали Николас, Тьодольв скальд и множество норвежцев. Эйстейн продолжал сражаться и настолько приблизился к конунгу, что убил его знаменосца. Хеминг увидал это и выпустил стрелу Эйстейну под руку, она попала ему в сердце, и он пал, стяжав себе большую славу. Как только Эйстейн пал, норвежцы, все, кто только мог, обратились в бегство, но англичане не стали их преследовать. Когда Харальд конунг поехал после сражения в Лундун, его сопровождало не более пятисот человек. Он отрядил людей перенести в церковь тела тех, кто был убит, как своих воинов, так и норвежцев, а еще он разрешил Олаву сыну Харальда и всем оставшимся в живых норвежцам отплыть из Хравнсейра.

Вильяльм Незаконнорожденный

Как было сказано прежде, в Валланде правил Вильяльм Незаконнорожденный[1510]. Он узнает о походе Харальда конунга в Англию. Он посылает гонцов во все концы своей державы и созывает большое войско. Он обращается к ним с речью и говорит:

— Вам известно, что вышло из нашего союза с Харальдом сыном Гудини. Мне только что доложили, что на его страну совершено нападение. Я хочу отправиться с этим войском, с тем чтобы отомстить за него, если с ним что-нибудь случилось[1511]. Кроме того, сейчас самое подходящее время отомстить Харальду за тот позор, который он на меня навлек, и потребовать себе Англию. Даже если он и одержал победу, все его самые доблестные воины должны быть изранены и изнурены боем.

В тот самый день, когда Вильяльм готовился выехать из Рудуборга и уже сидел на коне, к нему подошла его жена, схватила его за стремя и хотела заговорить с ним. Однако он пришпорил коня, и она упала прямо перед ним, так что конь затоптал ее и она умерла на месте[1512]. Он сказал:

— Чем хуже начало, тем лучше конец[1513], а потому надо ожидать, что наш поход будет удачным.

Затем они взошли на корабли и поплыли в Англию, и как только высадились там, принялись разорять страну. Говорят, что, прежде чем приступить к разграблению страны, он приказал сжечь Ивара Без Костей[1514]. Харальд конунг узнает об этом и созывает своих людей. Люди его были сильно изранены. Конунг предлагает им оставить страну, если они считают, что не в состоянии его поддержать, однако они все сказали, что желают следовать за ним.

Конунг говорит:

— Если вы не готовы служить мне верой и правдой, уж лучше оставьте меня.

Те заявили, что никогда не расстанутся с ним.

Он выступает со своим войском навстречу Вильяльму, и между ними завязывается жаркая битва. Это произошло спустя девятнадцать ночей после того, как пал Харальд конунг сын Сигурда[1515]. Там полегло множество англичан, поскольку многие из тех, кто участвовал в этой битве, ни на что не годились. Они сражались весь день, и вечером Харальд конунг сын Гудини пал, а Хеминг, Хельги и Вальтьов построили своих воинов свиньей и выстояли.

Тогда Вильяльм сказал:

— Я дарую тебе пощаду, Вальтьов, если ты присягнешь мне в верности, и тогда ты получишь отцовское наследство и звание ярла.

Вальтьов говорит:

— Я не стану приносить тебе клятв, однако я готов обещать тебе свою верность, если ты выполнишь то, что предложил.

— Примиримся на этих условиях, — говорит Вильяльм.

Вальтьов спросил:

— А что же ты предложишь Хемингу и Хельги?

Вильяльм отвечает:

— Хельги получит отцовское наследство и звание ярла. Но он должен присягнуть мне в верности и обещать, что будет давать мне советы всякий раз, когда лучше моего знает, как поступить. А Хеминг останется при мне, и если он будет мне верен, я стану ценить его больше других людей.

Вальтьов спрашивает:

— Что вы оба скажете на это?

Хельги отвечает:

— Пускай Хеминг решает.

Хеминг отвечает:

— Я знаю, что вам, англичанам, кажется, что пора бы уже положить конец этому немирью. Мне же мало радости остаться в живых после этой битвы. И все же я не стану подвергать вас опасности дольше, чем вы этого хотите, хотя мне и кажется, что обещанный Вальтьову мир будет коротким.

Вальтьов отвечает:

— Уж лучше нам быть обманутыми, чем никому не доверять, и я не хочу, чтобы ради меня погибло еще больше людей.

Они прекращают сражение и получают пощаду.

После этого Вильяльм был провозглашен конунгом и они отправились в Лундун. Вальтьов испросил дозволения уехать домой и, получив его, отбыл восвояси в сопровождении двенадцати человек. Конунг поглядел им вслед и сказал:

— Неразумно было отпускать этого человека и позволить ему ехать на все четыре стороны, раз он не пожелал принести нам клятвы. Скачите за ним и убейте его.

Они так и сделали. Вальтьов спешился и запретил своим людям защищаться. Он зашел в одну церковь, и был убит там[1516]. В ней его и похоронили, и люди считают, что он был хорошим человеком.

Исцеление Харальда конунга сына Гудини

На следующую ночь после того, как Харальд конунг сын Гудини был убит, на поле сражения пришел бедный селянин со своей женой, чтобы обобрать павших и присвоить себе их имущество. Они видят там груды мертвых тел и замечают среди них яркий свет. Тогда они посовещались и решили, что не иначе как среди мертвецов лежит святой человек. Принимаются они тут растаскивать в разные стороны трупы в том месте, откуда шел свет, и видят, что из груды тел высовывается рука, а на ней большое золотое запястье. Бонд взялся за эту руку и спросил, жив ли человек, которому она принадлежит. Тот отвечает:

— Я жив.

Старуха сказала:

— Стащи-ка с него трупы, сдается мне, что это сам конунг.

Они посадили этого человека и спросили, можно ли его излечить.

Конунг говорит:

— Не буду отрицать, что меня можно вылечить, однако не думаю, что вам это под силу.

Старуха сказала:

— Нужно попытаться это сделать.

Они подняли его, положили в повозку и отвезли к себе домой.

Старуха сказала:

— Вырежь у лошади сухожилие и отрежь ей уши, и если к тебе нагрянут люди, которые станут искать труп конунга, скажи им, что я безумна, а твою лошадь драли волки.

Они омыли конунгу раны, перевязали их и спрятали его у себя. Вскоре после этого туда являются люди Вильяльма конунга и спрашивают, не перенес ли тот к себе домой Харальда конунга, живого или мертвого.

Старик отвечает:

— Я этого не делал.

Те отвечали:

— Нет смысла скрывать это, так как к твоему дому ведут кровавые следы.

Старик говорит:

— Не больно-то меня заботит ваш конунг. В ночь перед сражением волки задрали мою лошадь, и для меня это куда горшая потеря.

Те ответили:

— Возможно это и правда, так как мы и впрямь видали здесь задранную лошадь. Однако мы все же хотели бы войти и обыскать дом на всякий случай.

Старик сказал:

— Нет конца моим несчастьям! Моя жена помешалась, услыхав, как трубят в рог, и когда раздался боевой клич.

Однако они все равно пожелали войти в дом. А когда они вошли, старуха сидела у очага и ела уголь. Завидев их, она вскакивает на ноги, хватает меч, осыпает их проклятиями и угрожает убить. Они выходят, посмеявшись над ней, и так и уезжают восвояси ни с чем и говорят конунгу, что не смогли отыскать тело Харальда конунга.

А старик и старуха втайне выхаживают конунга, пока тот не выздоравливает. Затем конунг посылает старуху к Хемингу, и она рассказывает ему, где конунг.

Хеминг говорит:

— Было бы неплохо, матушка, когда бы у тебя было хоть немного соображения.

Старуха отвечает:

— Я в своем уме.

На следующий день Хеминг приходит к конунгу, и это была очень радостная встреча. Они беседовали весь день напролет. Хеминг стал убеждать конунга проехать по всей стране и собрать войско, — «и тогда вы вскорости отвоюете страну у Вильяльма».

Конунг сказал:

— Я знаю, что это могло бы увенчаться успехом, однако слишком многие стали бы в таком случае клятвопреступниками, а я не желаю быть причиной столь большого зла. Поэтому я хочу поступить по примеру Олава конунга сына Трюггви, который, после того как он потерпел поражение в Стране Вендов[1517], не захотел возвращаться в свою державу, а предпочел отправиться в Грецию и служил там Богу до конца своих дней[1518]. И теперь я намерен распорядиться, чтобы для меня приготовили отшельничью келью в Кантарабюрги[1519], где я частенько мог бы видеть в церкви Вильяльма конунга. Питаться же там я буду только тем, что мне станешь приносить ты.

Хеминг согласился с этим. Конунг дает старику со старухой много денег и после этого удаляется от мира. Так он живет отшельником три зимы, и ни один человек, кроме Хеминга и священника, который его исповедует, не знает, кто он такой.

Однажды, когда Хеминг приходит к Харальду, тот говорит ему, что захворал и что вернее всего умрет от этой болезни. А как-то раз, когда Вильяльм конунг сидел за столом, по всему городу принялись вдруг звонить в колокола. Конунг спросил, отчего это так прекрасно звонят. Хеминг отвечает:

— Полагаю, что скончался один монах, которого звали Харальд.

— Что еще за Харальд? — говорит конунг.

— Сын Гудини, — говорит Хеминг.

— И кто ж о нем заботился? — спрашивает конунг.

Хеминг отвечает:

— Это делал я.

— Если это правда, — говорит конунг, — то тебе предстоит умереть. Но прежде мы хотим взглянуть на тело.

Затем он направился в келью, где лежало тело отшельника. С него сняли всю одежду, и все узнали в нем Харальда конунга. Он был красив и благообразен, и все, кто стояли рядом, услыхали благоухание и поняли, что это был святой человек. Тогда конунг спросил у Хеминга, не желает ли тот сделать что-нибудь, чтобы спасти свою жизнь.

Хеминг спросил:

— А чего бы вы хотели от меня, конунг?

— Чтобы ты поклялся мне в том, что будешь так же верен мне, как был верен Харальду конунгу, и всегда будешь служить мне так же, как ему.

Хеминг говорит:

— Я скорее предпочту умереть с ним, чем жить с тобой. Однако я давным давно мог бы предать тебя, когда бы захотел.

— И то правда, — сказал конунг, — что если ты будешь убит, в Англии станет одним доблестным человеком меньше. И вот что я хочу тебе теперь предложить: я сделаю тебя самым могущественным бароном Англии и поставлю тебя во главе своей дружины. А если ты не согласишься на это, я готов выплачивать тебе доход в триста фунтов[1520] каждый двенадцатый месяц, и живи в Англии, где тебе больше понравится.

Хеминг поблагодарил конунга за его предложение и сказал:

— Я готов остаться в Англии, но с этой поры я не желаю больше ничем владеть. Я хочу просить вас о милости: дозвольте мне удалиться в эту самую келью, и я хотел бы закончить в ней свои дни.

Конунг долго хранил молчание, а потом сказал:

— Поскольку эта просьба исходит от чистого сердца, она будет удовлетворена.

Затем Вильяльм велел одеть тело Харальда конунга в королевское облачение и устроить ему подобающие похороны, и он был погребен с великими почестями[1521]. Спустя недолгое время Хеминг удалился в вышеназванную келью и служил там Богу до старости. В конце концов он ослеп и умер в своем уединении.

И здесь заканчивается рассказ о Хеминге.