Какая бы роль ни отводилась прядям в тех книгах, в которые их включали компиляторы XIII-XIV вв., по всей видимости по примеру своих средневековых европейских предшественников склонные использовать вставные рассказы в моральнодидактических целях (т.е. в качестве своего рода exempla), как уже приходилось говорить, в большинстве своем пряди изначально представляли собой такие же самостоятельные и законченные произведения, какими были саги. И какие бы аналогии ни напрашивались порой между прядью и новеллой (или ее литературным предшественником — анекдотом), не вызывает никаких сомнений и то, что прядь — такая же исконная и своеобычная древнеисландская прозаическая форма, как и сага, причем, подобно последней, она не демонстрирует жанровой гомогенности. И тем не менее, при всем разнообразии и зачастую несхожести тем и сюжетов историй, представленных в этой книге, если и не все, то большинство известных нам прядей могут быть отнесены к тому или иному типу повествований.

Прежде всего нельзя не заметить, что не менее двух третей всех собранных здесь рассказов это так называемые пряди об исландцах. Последние, однако, вовсе не образуют однородной группы, но очевидным образом распадаются на два основных подвида: пряди, в которых описываются события, происходившие в Исландии в основном в «век саг»[2023] (930-1030), и пряди, главное действие которых разворачивалось за пределами страны — в Норвегии или в сопредельных с ней скандинавских королевствах во времена правления обоих Олавов, Магнуса Доброго и Харальда Сурового, а также прочих конунгов, занимавших норвежский престол в период с конца X до конца XII в. Если первая из этих групп весьма неоднородна по своему составу и сравнительно невелика — в нее входит примерно полтора десятка историй, лишь треть из которых были вплетены в королевское жизнеописание (в «Большую сагу об Олаве Трюггвасоне»), тогда как остальные сохранились в рукописных собраниях, вообще не имеющих отношения к сагам о норвежских государях, — то во второй, напротив, удается выявить наиболее гомогенный в жанровом отношении и к тому же самый многочисленный вид прядей: к нему принадлежит более тридцати приведенных здесь историй, в том числе почти все рассказы, включенные в «Гнилую Кожу» и в родственную ей «Hulda-Hrokkinskinna». Обыкновенно, говоря о «прядях об исландцах», в первую очередь имеют в виду именно повествования об исландцах на чужбине, а превалирующий среди них тип историй получил название «прядей о поездках из страны» (útanferðar þœttir)[2024]. В этих историях рассказывается о взаимоотношениях заезжих исландцев с сильными мира сего, чаще всего с правителями Норвегии, — из-за этого их также именуют иногда «прядями о короле и исландце» (King-and-Icelander þœttir), причем, как правило, речь в них идет о конфликте (или, если воспользоваться термином, предложенным американским ученым Дж. Харрисом, впервые в общих чертах описавшим эту разновидность прядей[2025], — «отчуждении») между героем-исландцем и конунгом или замещающим его знатным человеком, в большинстве случаев заканчивающемся их примирением и возвышением или вознаграждением главного героя.

Как показывает анализ поддающихся выявлению повторяющихся сюжетных элементов в строении «прядей о поездках из страны»[2026], при всем бросающемся в глаза сходстве историй, образующих данную группу (по утверждению Дж. Харриса, все они складываются из шести нарративных компонентов: Введение, Путешествие / Приезд в Норвегию, Отчуждение, Примирение, Отъезд / Путешествие в Исландию, Заключение), эти пряди, тем не менее, демонстрируют немалое разнообразие и, в свою очередь, подразделяются на ряд жанровых модификаций в зависимости от тех обстоятельств, которые приводят к возникновению изображаемых в них конфликтов между правителем и исландцем. Иначе говоря, прослеживается прямая связь между причинами, порождающими центральные коллизии таких рассказов и дальнейшими перспективами построения их сюжетов. Однако прежде чем перейти к описанию основных разновидностей «прядей о поездках из страны», нам потребуется хотя бы ненадолго отвлечься от вопросов собственно литературных — обсуждения конструктивных особенностей тех или иных повествовательных форм — и обратиться к тем социокультурным представлениям, которые воплотились в произведениях такого рода.

Как и в так называемых родовых (или «семейных») сагах, типичные конфликты, с которыми мы сталкиваемся в этих прядях, были в конечном счете предопределены неписаным этическим императивом древнескандинавского общества, согласно которому любые посягательства на жизнь, имущество или достоинство его свободных членов, хозяев-«бондов», не должны были оставаться безнаказанными. Уклонение от исполнения долга мести за убитого сородича или воздаяния обидчику за нанесенное им оскорбление расценивалось как проявление малодушия и трусости и вызывало безусловное осуждение среди соотечественников, внимательно следивших за поведением своих земляков не только на родине, но и за ее пределами. Всякий, кому случалось своим недостойным поведением покрыть себя позором вдали от дома, не мог рассчитывать на то, что весть об этом рано или поздно не достигнет Исландии, где его бесчестье станет известным всем и ляжет пятном не только на него самого, но и на его родичей. Нельзя при этом не заметить, что в большинстве своем исландцы — герои прядей вовсе не нуждались в принуждении «посредством стыда», и обычно их устремления, как и совершаемые ими отважные поступки, находятся в полном согласии с принятыми в их обществе представлениями о чести и долге (исключение составляет лишь Эгмунд, персонаж «Пряди об Эгмунде Битом и Гуннаре Пополам», который, конечно же, неслучайно оказывается сыном отпущенного на свободу раба). Больше того, подобно героям «семейных саг», отправляясь, по исстари заведенному обычаю, в заморские путешествия, герои прядей покидали свою страну движимые честолюбивыми помыслами — они уходили в плавание ради того, чтобы испытать свое везение и преумножить удачу и после этого возвратиться домой, оправдав ожидания родичей и соседей (неслучайно мы так часто встречаем во вводных характеристиках персонажей и саг, и прядей эпитет «многообещающий»). Конечной целью такого путешествия (своего рода «инициации» героя) было снискать себе на чужбине добрую славу, признание и богатство и как следствие этого заслужить уважение своих соплеменников и завоевать положение в исландском обществе, которое в первую очередь достигалось личными качествами и заслугами, а не просто даровалось от рождения, предопределяясь древностью рода или знатностью происхождения. И здесь мы подходим к первому важному отличию «прядей о поездках из страны» от «саг об исландцах». Оно состоит в том, что тогда как в сагах обычно описываются распри между представителями именитых и влиятельных семейств, главные герои прядей очень часто не могут похвастаться ни родовитостью, ни достатком (таковы, например, и Аудун с Западных Фьордов, и Торстейн с Восточных Фьордов, и Торд Золотой Асы) и сплошь и рядом, очевидно, являются вымышленными персонажами. Это люди, «сделавшие себя сами», полагающиеся исключительно на собственные способности и предприимчивость. Ставя в центр повествования безвестного бедняка или даже простака (как тут не вспомнить Хрейдара Дурака!) и проводя его через испытания, в ходе которых он, рискуя всем, обнаруживает достоинства и похвальные свойства, выгодно отличающие его от государевых дружинников, а порой и от самого конунга, пряди всемерно подчеркивают конечный успех самостоятельного человека, которым он прежде всего обязан собственным усилиям. Ведь чем скромнее его «стартовая позиция» при первом появлении перед читателем, тем заметнее и внушительнее его достижения и возвышение, которого он добивается к развязке рассказа.

И здесь пора упомянуть о другой важной особенности «прядей о поездках из страны»: как правило, это истории со счастливым концом, что не в последнюю очередь связано с составом участников описываемых в них коллизий. При том что, подобно персонажам «саг об исландцах», главные герои таких рассказов постоянно попадают в ситуации, в которых они вынуждены отстаивать свое личное достоинство и честь, им приходится иметь дело с совсем другими противниками, чем у себя на родине. В самом деле, саги повествуют о распрях между соотечественниками — свободными и равными членами исландского общества эпохи «народоправства», где антагонисты самостоятельно меряются друг с другом силами, прибегая то к оружию, то к закону, исполнение которого было возложено на них же самих, но при этом за отсутствием верховного правителя и репрессивного «аппарата» никогда не сталкиваются с карающей дланью государства. Действие же прядей происходит в Норвегии или соседних с ней скандинавских королевствах, где в качестве непременного контрагента героя-исландца выступает человек, в чьей власти он находится и чей социальный статус неизмеримо выше его собственного, — в большинстве случаев им оказывается сам всесильный правитель страны. Конфронтация с могущественным оппонентом не только заостряет ситуацию и делает ее более опасной (очевидно, что герой пряди рискует значительно больше, чем герой саги, и в силу естественного преимущества его облеченного властью противника его шансы сохранить жизнь весьма невелики), в то же время парадоксальным образом она таит в себе возможность благополучного финала. В противоположность трагически неразрешимым коллизиям «семейных саг», в которых зачастую единственным достойным выходом для героя остается его доблестная гибель, в пряди конфликт героя с его более знатным оппонентом может быть покончен миром без ущерба для его чести и даже привести к его возвышению, поскольку исландцу незазорно было принять прощение от государя и сделаться «его человеком», после того как тот сменит гнев на милость.

Вернемся, однако, к на время оставленному нами вопросу об основных разновидностях «прядей о поездках из страны». Как уже приходилось говорить, сюжетное строение таких рассказов во многом зависит от того, что вызывало конфликт между их главными персонажами. Так, выясняется, что в историях, в которых причиной ссоры между героем и конунгом (либо его могущественным заместителем) становится убийство приближенного правителя, совершенное приезжим исландцем, может быть обнаружен определенный набор воспроизводимых из рассказа в рассказ конструктивных элементов. Начнем с того, что в тех прядях, где герой действует спонтанно, на стадии зарождения конфликта непременно появляется однозначно отрицательный, «зловредный» антагонист. Это он провоцирует исландца враждебными выпадами в его адрес и в конце концов вынуждает его схватиться за оружие, причем этот мотив, как правило, сочетается с «промедлением»: вместо того чтобы сразу расквитаться с обидчиком, исландец из благородных побуждений (или из благодушия, как Хрейдар Дурак; в этой пряди зловредного «провокатора» замещает группа бесцеремонных дружинников, издевающихся над героем) до известного момента избегает ответного насилия — например, из признательности благоволящей к нему хозяйке дома, которая в дальнейшем становится его помощницей (ср. «Первую прядь о Халльдоре сыне Снорри» и «Прядь о Храфне сыне Гудрун»). В прядях же, где убийство приближенного конунга совершается из мести за ранее причиненный ущерб, набор повторяющихся мотивов оказывается уже иным: готовясь отомстить, герой прикладывает усилия к тому, чтобы остаться неузнанным, для этого он изменяет свою внешность, выдавая себя за другого, а осуществив месть, иногда пытается скрыться (ср. «Прядь об Эгмунде Битом и Гуннаре Пополам», «Прядь о Гисле сыне Иллуги», а также имеющую сходное устройство «Прядь об Асбьёрне Тюленебойце»). Аналогичным образом целый ряд устойчивых мотивов и их различных комбинаций появляется в этих прядях и на наступающей вслед за тем стадии разрешения конфликта — примирения. Отметим лишь некоторые из них: герой схвачен, заключен в оковы и ожидает казни (ср. «Прядь о Гисле сыне Иллуги», «Прядь о Торгриме сыне Халли», «Прядь о Тормоде», «Прядь об Асбьёрне Тюленебойце»); герой добровольно отдается под власть правителя (ср. «Прядь о Гисле сыне Иллуги», «Прядь о Храфне сыне Гудрун», «Прядь о Хрейдаре Дураке», «Прядь о Тормоде»); герой получает помощь влиятельных людей (ср. «Прядь о Гисле сыне Иллуги», «Прядь о Стейне сыне Скафти», «Прядь о Тормоде», «Прядь об Асбьёрне Тюленебойце») — причем помощь может исходить и от другого конунга (как в рассказе о Хрейдаре) или, что случается чаще, от святого (как в рассказах о Гисле, Халльдоре, Храфне и Гуннаре Пополам), кроме того, герой может поначалу столкнуться с отказом в помощи, а затем получить ее от помощника «поневоле» (как это происходит с Храфном и Стейном); помощники оказывают давление на конунга или угрожают ему военной силой (ср. «Прядь о Гисле сыне Иллуги», «Первую прядь о Халльдоре сыне Снорри» и «Прядь об Асбьёрне Тюленебойце»; в «Пряди о Храфне сыне Гудрун» этот мотив используется «от противного» — как отказ предполагаемых помощников от попытки принудить конунга простить героя); судебное разбирательство или допрос героя государем (ср. «Прядь о Гисле сыне Иллуги», «Первую прядь о Халльдоре сыне Снорри», «Прядь о Храфне сыне Гудрун», «Прядь о Торгриме сыне Халли», «Прядь о Тормоде»); герой «выкупает» свою голову стихотворным приношением государю (ср. «Прядь о Гисле сыне Иллуги», «Прядь о Храфне сыне Гудрун», «Прядь о Торгриме сыне Халли», модифицированный вариант этого мотива присутствует также в «Пряди о Тормоде»); конунг проникается симпатией к герою (ср. «Прядь о Гисле сыне Иллуги», «Прядь о Храфне сыне Гудрун», «Прядь о Торгриме сыне Халли», «Прядь о Тормоде»); условием прощения героя становится выполнение им службы за убитого (ср. «Прядь о Гисле сыне Иллуги», «Прядь о Тормоде» и «Прядь об Асбьёрне Тюленебойце»). Как можно заметить, выделенные здесь повторяющиеся мотивы не носят общеобязательного характера: отдельные рассказы сближаются по некоторым из этих «параметров» с разными историями, в свою очередь обнаруживающими определенные точки пересечения с другими прядями, входящими в эту группу; иногда же сходство тех или иных историй оказывается более последовательным. Кроме того, выясняется, что выстраиваемые из тех же структурных элементов сюжетные конструкции могут использоваться и при создании рассказов, герои которых не являются исландцами (ср. «Прядь об Асбьёрне Тюленебойце»). Это, конечно же, говорит о влиятельности «прядей о поездках из страны» как самого распространенного и поэтому притягательного в жанровом отношении типа прядей, подтверждения чему нам еще не раз предстоит находить и в дальнейшем.

В следующей — весьма немногочисленной — группе прядей конфликт (или «отчуждение») также возникает по вине героя, а именно вследствие нарушения исландцем королевского запрета. Истории этого типа («Прядь об Эгиле сыне Халля с Побережья», «Прядь о Торстейне Морозе», «Прядь о Торстейне Любопытном») имеют сходное композиционное устройство. Их общая особенность — своеобразная «рамочная конструкция», образуемая автономным вставным повествованием, целиком посвященным рассказу об испытаниях, через которые герою-исландцу приходится пройти в результате ослушания государя (в случае Эгиля, как и Торстейна Любопытного, это — выполнение трудного задания), и его обрамлением, где описываются взаимоотношения героя с конунгом. При этом обрамленный эпизод непременно демонстрирует ряд характерных черт: во-первых, это иное место действия, отличное от того, где происходят события главного рассказа; во-вторых, это иной состав персонажей; в-третьих, это враждебный характер взаимодействия исландца по крайней мере с частью персонажей обрамленного эпизода: в каждой из прядей, принадлежащих к этому типу, жизнь героя подвергается опасности. Во всех случаях история завершается благотворной переменой в судьбе героя, наступающей вследствие поступков, которые он совершил в рамках обрамленного эпизода: по возвращении наградой ему становится не только прощение, но и милость государя. Аналогичным образом устроена и «Прядь о Тородде сыне Снорри», где в основе конфронтации между Олавом Святым и родовитым исландцем также лежит королевский запрет, — подобно сыновьям других знатных бондов, прибывших в Норвегию из Исландии, Тородд оказывается заложником: ему не разрешено ни передвигаться по стране, ни покидать ее пределы. Однако герой, хотя и не скрывает своего недовольства тем, что лишен возможности поступать по-своему, все же не идет против воли государя. Отправляясь в путь выполнять опасное поручение, Тородд лишь откликается на предложение конунга стать его посланцем, причем и здесь трудное задание становится условием примирения, и дело заканчивается тем, что герой получает разрешение уехать восвояси и они с конунгом расстаются друзьями. (В этой связи могут быть упомянуты и еще две истории: «Прядь о Торстейне сыне Халля с Побережья» и «Прядь об Одде сыне Офейга», в которых причина конфликта, казалось бы, та же — нарушение исландцем установленного конунгом запрета, причем в обеих речь идет о несоблюдении героем правил ведения торговли, однако ни в одной из них мы не находим описанной здесь композиционной схемы. Возможно, это объясняется тем, что, как и в «Пряди о Тородде сыне Снорри», ссора между правителем и героем-исландцем возникает в этих прядях не по ходу действия, но задается сложившейся ранее исходной ситуацией, которая излагается во вступлении к рассказу или, как в «Пряди об Одде сыне Офейга», в предварительном эпизоде. Однако и эти пряди обнаруживают ряд черт, типичных для историй об исландцах на чужбине, в частности нельзя не отметить в них роль помощников, принимающих деятельное участие в судьбе обоих героев и, в свою очередь, вступающих из-за них в конфликт с конунгом.)

В других «прядях о поездках из страны» ответственность за возникновение «отчуждения» между конунгом и исландцем возлагается не на самого героя, но на других действующих лиц. Так, в «Пряди о Торвальде Тасальди», «Пряди о Торарине сыне Невьольва» и в первой части «Пряди о Торгриме сыне Халли» причиной конфликта становится оговор врагов, приписывающих герою в действительности не совершенные им провинности или ставящих под сомнение его лояльность правителю. Объединяющие эту группу черты сходства прежде всего прослеживаются в составе наветчиков (обычно соседей исландца по застолью при государевом дворе), причинах, толкающих их оговорить героя, а также в ряде обстоятельств, сопровождающих их враждебные действия; кроме того, подобно сказкам, в прядях непременно присутствует мотив воздаяния клеветникам. Однако наиболее заметная группа здесь — это истории, в которых конфликт провоцирует сам конунг (или опять-таки его знатный «заместитель»), совершающий несправедливость в отношении исландца (ср. «Прядь о Торлейве Ярловом Скальде», «Прядь о Халли Челноке», «Вторую прядь о Халльдоре сыне Снорри», «Прядь о Бранде Щедром», «Прядь о Торварде Вороний Клюв» и «Прядь о Торде Золотой Асы»). Рассказы этого типа отличаются наибольшим сюжетным разнообразием, но тем не менее кое-что объединяет и их, и это — конечное унижение могущественного антагониста героя-исландца. В результате в финале таких прядей, как правило, не происходит примирения сторон и конфликт остается неразрешенным. Исключением является лишь «Прядь о Бранде Щедром»: подвергнув испытанию щедрость великодушного Бранда и получив в ответ его молчаливый укор, Харальд Суровый убеждается в превосходстве исландца, после чего принимает его с почетом и награждает богатыми дарами. Однако обращает на себя внимание то обстоятельство, что, в отличие от историй, в которых виновником возникновения конфликта был исландец, в этой пряди заключительный акт (примирение) все же остается за рамками сценического действия, и мы узнаем о нем только из сообщения рассказчика. В большинстве же прядей, где конфликт между главными героями был спровоцирован самовластными или несправедливыми действиями могущественного антагониста, он не только оставался неразрешенным, но обыкновенно получал продолжение. Следующими его фазами были унижение отказавшегося признать свою неправоту знатного противника и предпринимаемые им ответные попытки отомстить обидчику, в ряде случаев увенчивающиеся успехом (как месть ярла Хакона из Хладира в рассказе о Торлейве Ярловом Скальде или знатного землевладельца Ингимара в рассказе о Торде Золотой Асы), а в других бесплодные (как месть конунга Харальда Сурового в рассказе о Халльдоре или сборщика финской дани Эйнара Мухи в одном из эпизодов «Пряди о Халли Челноке»).

Хотя большая часть «прядей о поездках из страны» может быть отнесена к тому или иному из описанных здесь основных типов, за пределами этой классификации все же остаются истории, которые не принадлежат ни к одному из них. Например, «Прядь о епископе Ислейве», чей начальный эпизод, действие которого происходит в Норвегии, посвящен не столько будущему первому епископу Исландии, сколько Бранду Щедрому, герою уже упоминавшейся пряди. В нем рассказывается о том, как этот известный своим великодушием исландец, рискуя вызвать неудовольствие Олава Святого, дабы одеть неимущего священника, расстался с пожалованным ему королевским подарком — драгоценным плащом, но в конце концов получил одобрение конунга, который с первого же взгляда оценил выдающиеся достоинства Ислейва и пожелал сам выступить в роли дарителя, возместив Бранду стоимость утраченного им дара; вторая часть пряди выдержана в жанре жизнеописания и повествует о событиях, происходивших в бытность Ислейва в Исландии и не связанных с этим начальным эпизодом. Помимо рассказа об Ислейве, это, вероятно, самая знаменитая из «прядей об исландцах» — «Прядь об Аудуне с Западных Фьордов», герой которой также идет на большой риск, отказываясь продать конунгу Харальду Суровому белого медведя: напомним, что конфликт между ярлом Хаконом Могучим и Торлейвом Ярловым Скальдом произошел именно из-за отказа последнего продать ярлу привезенные в Норвегию товары. В истории об Аудуне норвежский конунг, однако, отпускает исландца с миром, так что обычная для прядей этого типа ситуация «отчуждение-примирение» остается нереализованной, а вместо нее герой рассказа проводится через серию испытаний и в результате приобретает богатство и славу «очень удачливого человека». Это также «Прядь о Торстейне с Восточных Фьордов», в которой ничто не омрачает добрых отношений между конунгом и выручившим его в трудную минуту исландцем. Герой этого рассказа, однако, последовательно противопоставляется государевым дружинникам, которые высмеивают его, видя в нем не благородного смельчака, но лишь неотесанного мужлана-чужака. Тема эта вообще не редкость в прядях (в частности, мы находим ее в рассказе об Аудуне), но именно здесь она выдвигается на первый план и используется для прославления исландца. Это также «Прядь об исландце-сказителе», герой которой осмеливается изо дня в день рассказывать в присутствии Харальда Сурового сагу о нем же самом, после чего получает одобрение конунга и приглашение остаться при его дворе. И, наконец, это несколько рассказов, объединяемых лишь тем, что их герои — скальды: «Прядь об Оттаре Черном», «Прядь о Стуве» и «Прядь об Иваре сыне Ингимунда». В первой из этих историй идет речь о ссоре между конунгом и исландцем, из-за которой жизнь скальда висит на волоске: Оттар нарушил закон и вызвал гнев и ревность Олава Святого, сложив любовную песнь о шведской принцессе Астрид, ставшей затем женой конунга, за что по приезде в Норвегию был брошен в темницу дожидаться казни. Хотя завязка этой истории и необычна, следующее за тем разрешение конфликта в основном строится по схеме, являющейся традиционной для прядей, где причиной конфронтации между главными персонажами было убийство приближенного конунга: по совету помощника, своего родича и любимого скальда Олава Святого Сигвата, Оттар изменяет сочиненную ранее песнь о конунговой жене, а также складывает за три ночи панегирик в честь конунга, прилюдным исполнением которого и «выкупает» свою голову. Примирение завершается тем, что скальд остается при норвежском дворе. В двух других прядях мы не находим конфликта между правителем и исландцем. «Прядь о Стуве» рассказывает об испытаниях, которым подвергается скальд, задавшийся целью завоевать расположение и признание Харальда Сурового — известного ценителя как остроумной беседы, так и поэтического искусства. Доказав конунгу, с которым его случайно свела судьба, свои достоинства собеседника, знатока и исполнителя поэзии скальдов и стихотворца, Стув в завершение рассказа получает то, к чему стремился, — место в королевской дружине. «Прядь об Иваре сыне Ингимунда» — возможно, самая необычная из «прядей о поездках из страны», поскольку главным героем ее является не столько исландец Ивар, сколько его патрон, норвежский конунг XII в. Эйстейн Магнуссон, всеми средствами пытающийся излечить своего опечаленного утратой невесты любимца от его душевного недуга.

Помимо уже упомянутых нескольких «прядей о поездках из страны», героями которых были скальды, принято выделять в особую группу и так называемые пряди о скальдах («Прядь об Арноре Скальде Ярлов», «Прядь об Эйнаре сыне Скули», «Прядь о Торарине Короткий Плащ», «Прядь о скальде Мани»). Обычно к ним относят содержащиеся в «королевских сагах» краткие анекдоты об исландских поэтах — приближенных или посетителях правителей Норвегии, главной же темой таких историй неизменно оказывается поэтическое мастерство. Скальд предстает в них как искусный стихотворец-панегирист (ср. «Прядь об Арноре Скальде Ярлов») либо импровизатор, умело складывающий стихи на заданную ему конунгом тему, причем нередко от него требуется не просто «сказать вису» по какому-то поводу, но еще и успеть сочинить и произнести ее в кратчайшие сроки или до определенного момента (ср. «Прядь об Эйнаре сыне Скули»). Можно не сомневаться в том, что каждый из таких анекдотов представлял для средневековой аудитории самостоятельный интерес и потому мог рассказываться совершенно отдельно от сохранивших их для нас «королевских саг», однако нет полной уверенности в том, что, подобно другим разновидностям прядей, по своему происхождению это были независимые истории, вставленные затем в саги о тех конунгах, которых эти скальды воспевали в своих стихах. Не исключено, что «пряди о скальдах» были порождением саг о норвежских конунгах, — иными словами, что они присутствовали в них изначально и лишь впоследствии начали приобретать самостоятельность и выделяться из них в качестве отдельных рассказов, возможно, под влиянием других типов «прядей об исландцах». Так, нельзя не заметить, что «Прядь о Халли Челноке», сокращенная редакция которой включена в «Гнилую Кожу», а другая, куда более пространная, приводится в качестве автономного рассказа в приложении к «Саге о Магнусе Добром и Харальде Суровом» в младшей части «Книги с Плоского Острова», по большей части состоит из разрозненных анекдотов, аналогичных тем, которые принято называть «прядями о скальдах»; вместе с тем, некоторые ее эпизоды выстраиваются в связное повествование, а отдельные из них, как уже было сказано, демонстрируют характерные черты «прядей о поездках из страны». Все это, конечно же, говорит как о проницаемости границ между разными типами рассказов, так и о жанровой притягательности «прядей о поездках из страны» как самой многочисленной группы прядей: сочиняя очередную историю о покидавшем страну исландце, средневековый автор в традициях своего времени опирался на известные ему более ранние образцы и во многом строил рассказ по имеющимся лекалам.

Между тем свидетельства влияния на другие типы повествований, оказываемого «прядями о поездках из страны», можно найти и за пределами группы историй, рассказывающих об исландцах на чужбине. Помимо уже упоминавшейся «Пряди об Асбьёрне Тюленебойце», первая часть которой во всех узловых моментах и даже во множестве деталей воспроизводит традиционную схему рассказа, где конфликт между конунгом и героем-исландцем был вызван убийством приближенного государя (неслучайно, невзирая на то что главный персонаж этой пряди норвежец, Дж. Харрис счел возможным отнести ее к «прядям о поездках из страны»), необходимо остановиться в этой связи еще на двух весьма показательных историях. Это «Прядь об Эйндриди и Эрлинге» и «Прядь о Хеминге сыне Ас лака». Хотя в первой из этих историй в роли главных действующих лиц выступают уже не заезжий исландец и его противник, всесильный властитель страны, но равные по своему происхождению и общественному положению могущественные представители норвежской знати, и здесь, по крайней мере отчасти, рассказ строится по модели, характерной именно для «прядей об исландцах». Не вняв заверениям своего гостя, что тот не состоял в недозволенных отношениях с его дочерью, но поверив неназванному клеветнику (о том, что кто-то солгал, возведя на главного героя напраслину, читатель узнает из стихов, которые тот произносит), Эрлинг, в чьей власти оказывается прибывший к нему Эйндриди, вынуждает последнего доказывать свою невиновность, подвергнувшись унизительному испытанию — ордалии. Поведение Эрлинга по отношению к Эйндриди, таким образом, аналогично поведению конунга или замещающего его знатного лица в целом ряде «прядей о поездках из страны», в которых могущественный человек совершает несправедливость по отношению к герою-исландцу. Но наиболее примечательна та часть истории об Эйндриди и Эрлинге, которая повествует о том, каким образом был урегулирован этот конфликт. Выше уже говорилось, что в рассказах, центральными персонажами которых были исландец и король, такого рода коллизии редко завершались примирением — оно наступало лишь в случае признания знатным антагонистом своей неправоты. Куда чаще, однако, конфликт оставался неразрешенным и получал продолжение, выливаясь в унижение знатного оппонента и предпринимаемую им попытку ответной мести. В отличие от большинства подобных историй, в «Пряди об Эйндриди и Эрлинге» конфликт получает свое разрешение, избегая стадии дальнейшего усугубления, и герои достигают согласия. Однако это происходит иначе, чем в рассказах об исландцах, и на то есть важные причины. Дело в том, что равенство знатных оппонентов делает невозможным применение традиционной для «прядей о поездках из страны» модели примирения, подразумевающей «вертикальные» социальные связи. Тогда как конунг или иной представитель знати мог проявить милость по отношению к провинившемуся герою-исландцу или загладить собственную вину перед ним, предоставив ему ту или иную почетную компенсацию — в виде ценных даров, которые человек менее знатный, ничуть не умаляя своего достоинства, мог принять от того, кто был выше его по происхождению и положению, либо женитьбы на родовитой невесте, которую конунг готов был ему сосватать, либо места в королевской дружине, — ничто из этого обычного набора средств не могло бы стать возмещением бесчестья, которому Эрлинг подверг Эйндриди. Как следует из рассказа — и причиной тому полное равенство конфликтующих сторон, — Эрлингу нечего было предложить Эйндриди в качестве условий почетного примирения, которые могли бы удовлетворить его самолюбие, кроме собственного добровольного унижения. В результате, по совету сына, он был вынужден пойти на беспрецедентный шаг, предложив Эйндриди свою дочь, которую тот и взял в жены. Используя традиционный для «прядей об исландцах» сюжет, ядром которого был конфликт между главными персонажами и его разрешение, «Прядь об Эйндриди и Эрлинге» показывает, тем самым, какую трансформацию такой сюжет претерпевал, будучи перенесенным в существенно новый для него контекст, где речь шла о достижении примирения уже не между стоящими на разных ступенях социальной лестницы простолюдином-исландцем и правителем Норвегии, но между равными и знатными представителями древнескандинавского общества.

Сюжет второго из упомянутых рассказов, «Пряди о Хеминге сыне Аслака», восходит к одному из вариантов древнегерманской легенды о метком лучнике, известной отечественному читателю в первую очередь по таким ее позднейшим переработкам, как драма Ф. Шиллера «Вильгельм Телль» или английские баллады о Робине Гуде. Обращает на себя внимание уже то обстоятельство, что в пряди противником героя, юного витязя Хеминга, становится норвежский конунг Харальд Суровый, несомненно самый частый персонаж историй об исландцах на чужбине. Как и в целом ряде «прядей о поездках из страны», в истории о Хеминге конфликт между главными героями провоцируется конунгом, невзлюбившим Хеминга за одержанный им верх в спортивных состязаниях, причем, подобно большинству рассказов, где в основе коллизии лежит несправедливость правителя, их конфликт так и остается неразрешенным: больше того, рассказчик пряди трактует гибель Харальда Сурового в Англии как результат мести Хеминга, наводящего на своего обидчика стрелу английского короля Харальда сына Гудини (Харольда сына Годвина). Еще одна характерная черта «прядей о поездках из страны», которую мы находим в рассказе о Хеминге, — нередко используемое в этой разновидности рассказов противопоставление двух государей: гонителя и покровителя исландца (ср., например, «Прядь о Хрейдаре Дураке» и «Прядь о Храфне сыне Гудрун»). Здесь, как и в рассказе о Храфне, в роли защитника и избавителя героя выступает брат Харальда Сурового и «вечный король Норвегии» (perpetuus rex Norvegiæ, как его называли со второй половины XII в.) — св. Олав, спасающий Хеминга от, казалось бы, неминуемой гибели. Но, пожалуй, самым заметным свидетельством притяжения «Пряди о Хеминге» к наиболее многочисленной группе рассказов об исландцах служит состав действующих лиц этой истории, среди которых мы встречаем известных персонажей «прядей о поездках из страны» — Халльдора сына Снорри, Торарина сына Невьольва (этому исландцу также принадлежит одна из важных ролей в «Пряди об Асбьёрне Тюленебойце») и Одда сына Офейга. Последний выступает в «Пряди о Хеминге» в качестве помощника героя и даже впадает из-за него в немилость и изгоняется из страны. Присутствие в рассказе о Хеминге этих героев «прядей об исландцах» — несомненно, сигнализирует о вовлечении его в орбиту доминирующего типа прядей.

Еще одна относительно многочисленная категория рассказов — это так называемые пряди о крещении. Хотя принадлежащие к ней истории и не образуют монолитной группы, все они так или иначе посвящены теме торжества христианства над язычеством и перехода к «новому обычаю». Подавляющая часть таких прядей сохранилась в составе «Большой саги об Олаве Трюггвасоне», в которой вообще превалируют истории христианского содержания. И это, конечно же, не случайно: не кто иной, как конунг-миссионер Олав Трюггвасон, который не только первым начал обращать в новую веру своих соотечественников-норвежцев, но и добился законодательного введения христианства в Исландии (1000 г.), почитался исландцами как неканонизированный святой креститель их страны. Разумеется, тему христианизации не обходят стороной и пряди, персонажем которых был второй норвежский конунг-миссионер, Олав Харальдссон, или Олав Святой (ср. «Прядь о Токи сыне Токи», «Прядь о Вёльси», а также «Прядь об Эгиле сыне Халля с Побережья»). И все же внимательный читатель не может не заметить, что в большинстве посвященных ему в «Книге с Плоского Острова» вставных историй этот правитель предстает в ипостаси светского (причем подчас весьма грозного) государя, и лишь в очень немногих из них прямо или косвенно затрагивается тема его будущей святости. Прежде всего, это рассказы, помещенные в переходной части между двумя главными сагами наст, собрания, т.е. непосредственно не включенные в жизнеописание Олава Святого, а предпосланные ему, — «Прядь о Харальде Гренландце» и «Прядь об Олаве Альве Гейрстадира».

Зачастую в «прядях о крещении» рассказывается об обращении неких «трудных» подданных — людей, которые, несмотря на посылаемые им приглашения, упорствовали в своем нежелании по собственной воле явиться к государю и принять крещение. Это могли быть как ярые язычники-идолопоклонники, вроде Рауда, героя «Пряди о Рёгнвальде и Рауде», — владельцы капищ и большие почитатели древних богов, обычно изображаемые усердными «жертвователями» (blótmaðr mikill), так и стихийные безбожники, вроде Эйндриди Широкостопого, согласно употребляемой в таких случаях устойчивой формуле, верившие только «в собственную силу и мощь» (á mátt sinn ok megin) и привыкшие во всем полагаться исключительно на самих себя. Тогда как попытки убедить первых отказаться от обычая предков не всегда увенчивались успехом и иные из них предпочитали принять смерть, но сохранить верность языческим богам (ср. «Прядь о Рауде Могучем»), вторые рано или поздно непременно становились добрыми христианами. Подобные герои-атеисты нередко появляются и в так называемых сагах о древних временах, действие которых происходит задолго до наступления эпохи «смены обычаев» (siðaskipti), как исландцы именовали христианизацию. Так, в саге о прославленном легендарном герое, датском конунге Хрольве Жердинке, и его двенадцати витязях (см. о них в «Пряди о Токи сыне Токи») сообщается, что ни сам этот конунг, ни его воины никогда не приносили жертв богам и верили только «в свою силу и мощь», поскольку в те времена (VI в.) в Северных Странах еще не исповедовали христианство и, стало быть, «они не ведали своего создателя».

В научной литературе высказывалось мнение, что получившая немалое распространение в древнеисландской прозе тема безбожия и в самом деле могла отражать религиозные представления эпохи викингов (конец VIII — начало XI в.) — времени далеких заморских походов и колонизации новых земель, в результате которых обрывались старые социальные связи и традиции культа[2027]. Нельзя не вспомнить в этой связи заявление одного из таких постранствовавших по миру безбожников, Барда Толстого, персонажа «Пряди о Торвальде Тасальди», который сообщает посланцу Олава Трюггвасона, что ему довелось побывать во множестве земель и повидать на своем веку «как великанов, так и черных людей», но никто из них не смог одолеть его, а потому он «издавна привык верить только в собственную силу и мощь». И тем не менее можно не сомневаться в ученом происхождении этой темы в древнескандинавской литературе[2028]: не будем забывать, что саги и пряди записывались в XIII-XIV вв. авторами-христианами, которые, при всей объективности и беспристрастности сагового повествования, зачастую не скрывали своего враждебного отношения к языческим богам, в Средневековье считавшимся демонами. Неудивительно, что, идеализируя славных героев прошлого, они стремились исключить их из числа язычников, объявляя об их отказе от поклонения «вырезанным богам» (skurð goð) — идолам.

В части «прядей о крещении» тема торжества христианства принимает форму столкновения короля-миссионера с сопротивляющимися переходу в проповедуемую им новую веру язычниками (или безбожниками), над которыми он в конце концов одерживает верх, вынуждая их креститься. Описание способов, с помощью которых конунгу удавалось убедить этих людей в преимуществе «истинной веры» и таким образом склонить их принять ее, и образовывало сюжет каждой такой истории. Как следует из подобных рассказов, самый действенный метод убеждения неверных состоял в демонстрации того, чей бог сильнее, т.е. обладает большим могуществом. Это могло выясняться как в схватке христианина с идолами (ср. «Прядь о Рёгнвальде и Рауде»), так и путем состязания конфликтующих сторон в силе и сноровке, в ходе которого неизменно обнаруживалось физическое превосходство приверженцев «Белого Христа» (ср. «Прядь об Эйндриди Широкостопом»). Именно последние всегда выходили победителями в единоборстве с ничуть не уступавшими им в личной мощи или ловкости противниками-язычниками, над которыми они одерживали верх исключительно благодаря поддержке свыше. Помимо собственно «прядей о крещении», такую же коллизию мы находим и в тяготеющей к рассказам этого типа «Пряди о Торвальде Тасальди»: в ней конунга замещает его посланец-исландец, который с помощью данного ему Олавом Трюггвасоном священного амулета одолевает в единоборстве могучего «атеиста» Барда, после чего тот соглашается принять крещение. Еще одна заметная особенность этой разновидности прядей состоит в том, что конфликт религиозный нередко соединяется в них с разладом внутрисемейным, обычно между старшим и младшим поколениями сородичей (например, отца с сыном), тогда как их последующее обращение сопровождается примирением[2029]. В той или иной форме о противоречиях между членами одной семьи, чаще всего вызванных их отношением к язычеству и к новой вере, идет речь в «Пряди о Свейне и Финне», «Пряди о Хельги и Ульве», «Пряди о Вёльси», «Пряди о Рёгнвальде и Рауде», «Пряди о Торвальде Путешественнике», а также в «Пряди об Эгиле сыне Халля с Побережья» — одной из историй об исландцах, которая, как и упомянутая ранее «Прядь о Торвальде Тасальди», совмещает в себе черты, присущие «прядям о поездках из страны» и «прядям о крещении». Нельзя, кроме того, не заметить, что мотив сверхъестественного вмешательства, который в «прядях о крещении» завершается обращением неверных, встречается также и во многих других рассказах. Помимо уже упоминавшихся выше «прядей о поездках из страны», где конфликт исландца с его знатным противником в целом ряде случаев разрешался вследствие заступничества святого, сюда относятся истории, в которых, благодаря помощи свыше (нередко опять-таки исходящей от святого короля), герой избегает гибели или одерживает верх в столкновении с демонами или чудовищами. Это и «Прядь об Эгмунде Битом и Гуннаре Пополам», и «Прядь о Торстейне Морозе», и «Прядь о Торстейне Любопытном», и пряди, речь о которых пойдет впереди: так называемые героические биографии — «Прядь об Орме сыне Сторольва» и «Прядь о Торстейне Бычья Нога», а также рассказы о путешествиях в иные земли — «Прядь о Хельги сыне Торира» и «Прядь о Торстейне Силе Хуторов».

В другой — очень небольшой — группе рассказов победа христианства над язычеством происходит бесконфликтно и не требует деятельного вмешательства конунга-миссионера. В «Пряди о Норна-Гесте» и «Пряди о Токи сыне Токи» преимущество новой веры доказывается имплицитно — самим выбором места последнего пристанища, сделанным героем из стародавних времен, который под конец своей небывало долгой и полной удивительных встреч жизни является к Олаву Трюггвасону или к Олаву Харальдссону, дабы увенчать свои длящиеся не один век странствия знакомством с конунгом-христианином и вскоре после добровольного крещения мирно завершить свой земной путь. Точно так же и в «Пряди о Сёрли», при всей несхожести ее сюжета с историями о долгожителях, Норна-Гесте и Токи, рассказывается о встрече дружинника святого короля с посланцем из легендарного героического прошлого, который открывает ему, как избавить его соратников и противников от мучительного бессмертия и необходимости изо дня в день участвовать в нескончаемой битве Хьяднингов, поскольку лишь доброму христианину под силу разрушить заклятье, наложенное на сражающихся героев древности злокозненными богами. При том, что очевидное христианское содержание этих историй, каждая из которых на свой лад подводит черту под отошедшей в прошлое языческой эпохой и знаменует торжество нового обычая, позволяет отнести их к «прядям о крещении», все они в то же время могут рассматриваться и как «пряди о древних временах» (каковыми их иногда и именуют). В самом деле: ведь в них пересказываются эпические сказания или повествуется о прославленных героях, живших в отдаленные времена, что, по всей видимости, в первую очередь и привлекало к ним средневековую аудиторию. Существенно, однако, что во всех этих прядях изложение эпических преданий не является самоцелью, но служит способом противопоставления настоящего прошлому и утверждения христианских ценностей. Встреча прошлого с настоящим — одна из главных тем и выпадающей из этого ряда «Пряди об Альбане и Сунниве»[2030]. В ней рассказывается об обретении мощей святых мучеников — прибывших в языческие времена на норвежский остров Селья правоверных ирландцев, которые при приближении к их укрытию враждебного войска нечестивого ярла Хакона были погребены по воле Господа в пещере и чьи нетленные останки были обнаружены и сделались объектом поклонения лишь в начале правления первого христианского короля Норвегии Олава Трюггвасона.

Несколько особняком в ряду «прядей о крещении» стоят рассказы о введении христианства в Исландии. Среди них мы также находим историю, в которой идет речь о столкновении старого и нового обычая, — «Прядь о Тидранди и Торхалле». Однако, в отличие от обсуждавшихся ранее прядей, описанное в ней происшествие — убийство Тидранди, любимого сына родовитого исландца Халля с Побережья, вскоре после этого перешедшего в правую веру, языческими дисами (духами-покровителями людей), которые проведали о своей грядущей «отставке», — имело место еще до наступления эпохи христианизации. Другие рассказы повествуют о первых миссионерах, проповедовавших новую веру жителям страны («Прядь о Торвальде Путешественнике»), а также об отдельных исландцах, пожелавших принять крещение и ставших добрыми христианами («Прядь о Свади и Арноре Старухин Нос» и «Прядь о Торхалле Шишке»).

При том что действие большинства «прядей об исландцах» происходит либо за морем, либо внутри страны, в нескольких историях, также рассказывающих о приключениях исландцев на чужбине и их взаимоотношениях с правителями Норвегии, начальный (исландский) период биографии главного героя не укладывается в лаконичное «введение», призванное всего лишь обрисовать обстоятельства, заставившие его покинуть Исландию, как это чаще всего бывает в «прядях о поездках из страны» (исключение составляет лишь «Прядь о Храфне сыне Гудрун»), но описывается с тем же вниманием и с той же мерой подробности, с какой излагаются все последующие заморские эпизоды рассказа. Это уже упоминавшиеся в связи с присутствующими в них христианскими мотивами «героические биографии» — «Прядь об Орме сыне Сторольва» и «Прядь о Торстейне Бычья Нога». В нарративном отношении обе эти пряди (первая из которых в части эпизодов, вероятно, послужила прообразом для второй; см. комментарии) обнаруживают все признаки повествований, созданных в постклассическую эпоху исландского сагописания, которая начинается на рубеже XIII и XIV вв. Появляющиеся в этот период «саги об исландцах», а с ними и отдельные пряди тяготеют к жанру жизнеописания и, как правило, лишены единого сюжетного стержня, но представляют собой цепь эпизодов, объединенных лишь фигурой главного героя — человека, наделенного необычайной богатырской силой, чьи удивительные приключения и подвиги они и описывают. Авторы таких произведений проявляют заметную склонность к чрезмерному, постоянно прибегая к гиперболизации, и охотно вводят в свой рассказ сверхъестественное и фантастическое. Наблюдающийся в них отход от реалистических традиций классической саги в немалой степени должен был вызываться влиянием со стороны расцветающего в XIV в. жанра «саг о древних временах» — изобилующих сказочной фантастикой героических историй о подвигах легендарных предков исландских первопоселенцев, к которым возводили свой род многие именитые жители страны (в рассказе об Орме Силаче прослеживаются, кроме того, и прямые текстуальные связи с некоторыми сагами этого типа). Поскольку, подобно героям таких саг, Орм и Торстейн совершали свои самые славные подвиги, одерживая победы над великанами и чудовищами, обе пряди относят иногда к жанру повествований о древних временах, хотя их главными персонажами были исландцы, а описываемые события происходили в Норвегии во времена правления Олава Трюггвасона.

С именем этого же конунга связаны и два рассказа на весьма популярную в Средние века тему посещения диковинных «иных земель» — «Прядь о Хельги сыне Торира» и «Прядь о Торстейне Силе Хуторов». В обеих преобладают фантастические мотивы, сближающие эти истории с повествованиями о древних временах, к которым их обычно причисляют. Хотя в обеих прядях рассказывается об одном и том же легендарном персонаже, также известном из нескольких «саг о древних временах», могущественном правителе некой отдаленной страны, Гудмунде с Гласисвеллир, к которому попадают герои этих историй, он предстает в них в существенно различном свете: в «Пряди о Хельги», где сильна тема греха и воздаяния, — как коварный колдун-соблазнитель, заклятый враг христианского короля, в рассказе же о Торстейне, напротив, как благородный язычник, с благодарностью принимающий помощь христианина — дружинника Олава Трюггвасона и уповающий на «удачу» самого конунга-крестителя. На примере этих историй, вобравших в себя, с одной стороны, исконные скандинавские мифологические и фольклорные, а с другой стороны, заимствованные кельтские мотивы, можно наблюдать, каким глубоким и сложным трансформациям подвергался этот традиционный материал под пером христианских авторов конца XIII — XIV в. Помимо названных прядей, в жанровом отношении примыкающих к легендарным «сагам о древних временах», в той или иной мере сказочная фантастика присутствует в целом ряде историй самого разного содержания. Это и «Прядь о Торлейве Ярловом Скальде», в которой описывается разрушительное действие хулительных стихов (нида); и «Прядь об Эгмунде Битом и Гуннаре Пополам», в которой герой вступает в единоборство с демоном, выдающим себя за Фрейра; и «Прядь о Хауке Задаваке», в которой рассказывается о разъезжающем в повозке неведомом языческом божестве Лютире; и «Прядь об Олаве Альве Гейрстадира», персонаж которой общается с курганным жителем; и «Прядь о Стюрбьёрне Воителе Шведов», в которой исход знаменитого сражения на Полях Фюри решает сам верховный скандинавский бог Один; и «Прядь о Торстейне Палаточнике», в которой новорожденный младенец в стихах обращается к своим родителям с просьбой сохранить ему жизнь; и «Прядь о Брандкросси», в которой рассказывается о чудесном исчезновении быка; и «Прядь о горном жителе», в которой описывается встреча с декламирующим скальдическую песнь загадочным обитателем пещеры, и др.

Как уже приходилось говорить в начале этого раздела, пряди, действие которых происходит в Исландии, весьма неоднородны по своему составу. Между тем, помимо историй, повествующих о христианизации страны, среди них можно выделить еще две группы рассказов. Первая — это «пряди о распрях». Некоторые из этих историй (ср. «Прядь о Пивном Капюшоне») весьма непросто отделить от «семейных саг», поскольку предметом изображения и тех и других являются возникавшие по разным поводам конфликты между жителями Исландии. В других, как в «Пряди о Хромунде Хромом» и «Пряди о Гуннаре Убийце Тидранди», в качестве враждующих сторон выступают местные жители и приехавшие в страну норвежцы (причем ситуация, описанная в последней из этих историй, вполне может рассматриваться как «зеркальное» отражение коллизии, типичной для «прядей о поездках из страны»; см. комментарии), однако и эти рассказы тематически очень близки к «сагам об исландцах». В связи с тем что вопрос о жанровой атрибуции всех упомянутых рассказов остается спорным, в разных изданиях они именуются то «прядями», то «сагами».

Однако к «прядям о распрях» относится и еще одна группа представленных здесь рассказов, а именно «дополнительные» эпизоды некоторых «саг об исландцах», по тем или иным причинам не вошедшие в их основные редакции. Это и «Прядь о Болли», которая, будучи вполне самостоятельным и законченным в нарративном отношении рассказом, вполне может рассматриваться как продолжение «Саги о людях из Лососьей Долины», и примыкающая к «Саге о названых братьях» «Прядь о Торарине Дерзком», и «Прядь о Брандкросси», которая была добавлена в качестве пролога к «Саге о сыновьях Дроплауг». Все эти истории хотя и образовывали своего рода маргиналии известных «семейных саг», тем не менее не принадлежали к ним изначально и могут восприниматься как отдельные от них рассказы, представляющие самостоятельный интерес для читателя, — именно по этой причине они и были включены в настоящее собрание. Вполне вероятно, что их появление рядом с той или иной сагой, а, всего вернее, вслед за ней, объясняется популярностью соответствующих героев, рассказы о которых продолжали возникать и бытовать в устной традиции (или, что тоже не исключено, сочиняться их авторами) уже после создания посвященных им саг. Между тем некоторые из таких дополнительных эпизодов (примером могут служить «Пряди о названых братьях»[2031], примыкающие к одноименной саге) не обладают перечисленными свойствами, а потому не могут восприниматься вне контекста тех произведений, с которыми они были связаны, отчего они и не вошли в предлагаемую книгу[2032].

Вторая и последняя группа прядей, также повествующих о событиях, которые имели место в Исландии, это рассказы о сновидениях (draumþœttir) — «Сон Торстейна сына Халля с Побережья», «Прядь о могильном жителе» и «Сон Одди Звездочета». Лишь в первом из этих рассказов действие происходит почти что в «век саг» (в середине XI в.), причем его герой, родовитый исландец, появляется и в других произведениях, в том числе в роли главного персонажа в одной из «прядей о поездках из страны», тогда как действие прочих историй относится к более позднему времени (XII — начало XIII в.). Отчетам о сновидениях отводится весьма важное место в сагах, где сны персонажей используются в качестве особого нарративного приема, — как правило, они выполняют здесь роль предупреждения, предвосхищая грядущие потрясения или иные значительные события. Не редкость они и в прядях, где их функцией может быть не только иносказательное пророчествование о будущем (нельзя не упомянуть в этой связи «Прядь о Раудульве», сюжетным ядром которой является сон Олава Святого о долгой череде его наследников — правителей, которым предстоит сменять друг друга на норвежском престоле). В прядях они, помимо этого, не раз применяются как прием, призванный произвести неожиданный поворот в действии и привести к благотворной перемене в судьбе героя (таковы, например, сон Магнуса Доброго в «Пряди о Храфне сыне Гудрун» и сон Торстейна в «Пряди о Торарине сыне Невьольва»). Среди прядей, образующих небольшую группу собственно историй о сновидениях, только в рассказе о Торстейне сыне Халля с Побережья сон выполняет функцию предвосхищения — ночные посетительницы героя предупреждают его о неминуемой гибели от рук раба. В истории о могильном жителе сон оказывается единственным «пространством», в котором герой рассказа может повстречаться с владельцем присвоенного им меча; в результате в ночном видении главного персонажа пряди получает завершение его конфликт с мертвым воином, начавшийся наяву. Что же касается последней из перечисленных прядей, «Сна Одди Звездочета», то назначение сновидения в ней, как и вообще смысл этой необыкновенной истории, представляет неразрешимую загадку (о попытках разгадать ее см. комментарии). Перед нами не имеющий параллелей рассказ, с героем которого во сне происходит серия беспрецедентных метаморфоз: поначалу ему снится некий рассказчик, развлекающий собравшихся сказочной «сагой о древних временах», а затем он и сам превращается в одного из главных персонажей снящейся ему саги, просыпается и после недолгого бодрствования вновь возвращается в свое на время прерванное сновидение, с тем чтобы продолжить «существовать» в нем в прежнем качестве, причем по возвращении оказывается на том же самом месте и даже в той же позе, в которой он покинул свой сон... Этим странным рассказом, своим прихотливым обращением с реальностью скорее напоминающим модернистскую прозу XX столетия, чем литературное произведение Средневековья, и заканчивается предлагаемое читателю собрание.