Хотя Свежерожденный рассказал Хонсу[1] о Вратах Гиллимана, их масштабе и невероятной мощи, всё равно было трудно поверить, насколько массивной являлась эта структура. С расстояния в пятьдесят километров виден был их бронзовый блеск на фоне горных хребтов цвета индиго. Пока армия Рождённых Кровью поднималась по неровным склонам Сумеречных Гор, они не могли в действительности оценить размер этого сооружения.

Целый горный отрог был превращён в могучие ворота, стены рукотворной пропасти были украшены десятками тысячи статуй, реликвий, святынь и декоративных арок, вырезанных в скале. Величайшей из них была золотая статуя капитана Вентана, спасителя Калта, полных ста метров высотой. К Вратам примыкала колоссальной ширины и протяжённости переправа, вымощенная полированным гранитом, которая вела с бескрайних пустошей поверхности. Возвышаясь на двести метров, подобно вратам древней Терры, они были величественным образцом оборонительной архитектуры.

Статуи Сынов Ультрамара в героических позах стояли на ауслитовых постаментах по всей длине переправы, подняв щиты и головы, навстречу смертельному солнцу.

Воины Круутов, покрывшиеся с ног до головы маслянистым секретом, позволяющим им дышать, забирались на статуи, размазывая экскременты по бледным мраморным лицам. Пришельцы-наёмники драли глотки, потешаясь своим вандализмом; их кожа потемнела под лучами ядовитого солнца Калта. Смертные солдаты палили наугад из своих примитивных лазганов, пока бронетехника стреляла по сторонам, обрушивая статуи.

Врата располагались на дальней стороне бездонной пропасти, их створки были образованы парой гигантских плит из бронзы и адамантия, соединенных в центре двумя переплетенными символами Ультрамаринов. Каждая створка была поделена на сектора, внутри которых были изображены неправдоподобно перувеличенные образы героев ультрамаринов, убивающих драконов, зеленокожих и рогатых демонов. Выступающие бункеры и оружейные бастионы, усыпавшие внутренние своды пещеры, обеспечивали сплошные зоны обстрела, где мало кто мог выжить. Добраться до ворот само по себе было бы немалым подвигом, но для прорыва такой обороны потребуется больше чем просто грубая сила.

Хонсу ехал в открытом люке своего лендрейдера, свободно удерживая рукоятку тяжёлого болтера латной перчаткой. Он ловил каждое движение танка, и наслаждался ощущением силы, которая была заключена в этой бронемашине. Он уже сокрушал ультрамаринов своими гусеницами задолго до того, как этот военный конфликт был начат, и теперь томился в ожидании новых смертей. Этот транспорт был частью бронированной колонны Рождённых Кровью, которая представляла собой хаотическую смесь боевых танков, десантных машин и гротескных механических чудовищ, созданных Вотииром Тарком и другими безумными магосами из его приближённого круга.

Но как бы ни был внушителен танк, в котором ехал Хонсу, он был словно муравей перед гроксом по сравнению с машиной, медленно дробившей своим весом гранит Калтской пустыни позади него. Огромный гусеничный левиафан из стали и тёмного железа; его облик нёс черты сходства с сооружениями расы, некогда считавшей Империум своим союзником, а ныне преданной и обречённой на вымирание. Было время, когда эта крепость вела войны во имя презренного Трупа-на-троне, но теперь она стала тёмным храмом разрушения на службе воинства Тёмных Богов.

Это была Чёрная Базилика, в тяжело бронированном и пропитанном маслом чреве которой Рождённые Кровью могли передвигаться без ребризеров, необходимых снаружи. Главное орудие невероятных размеров выступало над крутым гласисом, основание которого было покрыто грубо сработанными шипами и переплетениями колючей проволоки под напряжением. Это сооружение было неотвратимым предвестником кровавых бедствий, являвшихся итогом любой войны. Оно одновременно было и местом поклонения Гибельным Силам, и орудием разрушения.

Чёрная Базилика стала новой обителью для Адепта Цицерина. Источающий вонь бассейн с амниотической жидкостью, находившийся до этого в статегиуме Поколения Войны, теперь разместился посреди переоборудованного командного зала, где извивающиеся механодендриты бывшего магоса слились со всеми системами, делая его тело неотъемлемой частью гигантской подвижной крепости.

Десять тысяч Рождённых Кровью следовали за Чёрной Базиликой, войско под командованием Хонсу, каким со времён поражения Хоруса Луперкаля, не мог похвастаться никто из легиона Железных Воинов. Тысячи мутантов, ксеносов-наёмников, пиратов, предателей из числа Астартес, изгоев, монстров, падших преступников готовы были по его приказу обрушить ад на величайший символ Империума, который отверг их.

Даже когда Абаддон вывел своё воинство из Великого Ока, Железные воины продолжали сражаться отдельными группировками, опасаясь быть втянутыми в очередной разрушительный конфликт, результатом которого станет распятие на колесе Имперского возмездия.

Теперь Хонсу прибыл сюда, чтобы увидеть, как один из столпов того Империума будет разрушен.

Уриэль лежал на серебряной каталке в медицинском отсеке «Лекс Тредецим»[2] и смотрел на неподвижные потолочные светильники, пока Магос Локард был занят наладкой множества неведомых приборов, через открытые корпуса которых были видны детали, выглядевшие так, будто они принадлежат дюжине различных ветвей ксенотехнологий. Длинный ребристый кабель вёл из одной коробки, и механодендриты Магоса Локарда обработали его конец, чтобы он мог присоединяться ко входному разъёму на задней стороне шеи Уриэля.

Обычно этот разъём позволял системе авточувств доспеха подключаться к генетически усовершенствованному телу космодесантника, предоставляя Уриэлю возможность напрямую ощущать изменения внешней обстановки и мгновенно реагировать на них.

– Ты уверен насчёт этого? – спросил Пазаний, наклонившись над столом.

– Враг у ворот, – решительно сказал Уриэль. – Столкнувшись с любым другим противником, я бы не опасался, но Железные Воины – мастера осады, а Хонсу движим ненавистью и жаждой мести. Так что да, я уверен.

Пазаний взглянул на Леарха, и Уриэль был тронут их заботой, но то, что он сказал, было правдой. Если эта рискованная манипуляция каким-то образом поможет в предстоящем бою, то он готов позволить Локарду попытаться найти любое унаследованное воспоминание, похороненное в его мозгу.

– Мне это не нравится, – сказал Пазаний. – Это не нормально.

– Я буду в порядке, – ответил Уриэль, стараясь, чтобы слова звучали как можно более непринуждённо.

– А что если нет? – возразил Пазаний. – Кто тогда будет командовать Четвёртой?

Уриэль повернул голову и посмотрел на второго сержанта, – Однажды Леаркус уже принимал командование, и если будет нужно, он сделает это вновь.

Леаркус покачал головой.

– Я бы хотел принять командование ротой, – сказал он. – Но не при таких обстоятельствах.

– Я сказал то же самое, когда умер Айдеус, и тогда же я уяснил, что жизнь редко заботится о том, чего мы хотим или о том, чего заслуживаем.

Пазаний хмыкнул и ткнул большим пальцем в сторону гудящих коробок с электроникой.

– Как по мне, это выглядит не безопасно.

– Так и есть, – подтвердил Магос Локард, не оборачиваясь. – Во многом это технологические образцы, извлечённые из руин Голгофы после разгрома зеленокожих.

– Так это технологии зеленокожих! – прошипел Пазаний. – Видишь, я говорил, что это безумие!

– Нет, сержант Пазаний, – парировал Локард. – Это технологии расы, жившей задолго до того, как на Голгофу пришли орки и присвоили себе планету. Успокойся, твой капитан в надёжных руках.

Уриэль надеялся, что Локард всё же был прав, потому что механодендриты закончили свою работу, и магос подошёл к столу, держа готовый кабель.

– Вы готовы, капитан Вентрис? – спросил Локард.

– Более чем, – ответил Уриэль. – Как много времени это займёт?

– Предположительно: не долго. – Ответил Локард. Когда кабель аккуратно присоединился к разъёму на шее космодесантника. – Другие испытуемые вспоминали всё за секунды. Полагаю, в этот раз будет несколько иначе.

Кабель холодной иглой проник в шею капитана, и слабый электрический ток устремился в его тело. В этот момент он ощутил металлический привкус во рту и услышал, как фиксатор разъёма завинчивается по резьбе, нарезанной прямо в кости. Онемение разлилось по телу, когда инвазивные волокна кабеля нащупали ствол мозга и продвинулись внутрь черепа.

Инквизитор Судзаку появилась поле зрения капитана, хотя он не слышал, как та вошла в медицинский отсек.

– Я буду наблюдать, – сказала она. – На случай если что-то возникнет из памяти того существа.

– Понимаю, – согласился Уриэль, видя решительный настрой в глазах инквизитора.

Локард наклонился над космодесантником, и стало заметно, как малая органическая составляющая его тела изо всех сил пытается скрыть волнение от использования технологии в таком необычном качестве.

– Мы можем приступать? – удостоверился он напоследок.

– Приступайте, – подтвердил Уриэль.

Он услышал слабый щелчок, и в тот же миг жгучая боль пронзила изнутри его череп, а скрытый от сознания ужас заполнил всё пространство его разума.

Невыносимая боль, пронзающая и доводящая до исступления. Он закрывает глаза и пытается вспомнить что-то хорошее, что-то приятное, но не осталось ничего. Всё воспоминания сейчас это лишь боль и унижение. Он помнит клетки, кнуты и постоянную жестокость, обесценивающую саму жизнь, на столько, что те, с кем он делил своё заключение, бросаться друг на друга словно звери.

Всё, что он знаёт это боль, голод и болезни.

Звездолет был металлическим гробом, который скитался, влекомый течениями варпа без какой либо защиты от его скверны, и кошмары довели десятки пленников до безумия и самоубийства. Едва ли останется хотя бы горстка, хотя теперь он уже и не может вспомнить, скольких отправили в это ужасное путешествие. Они живут во тьме, питаются мусором и слизывают с холодных железных стен конденсат, чтобы не умереть от жажды.

И все же, несмотря на все ужасы, звездный корабль был раем по сравнению с душным адом пещеры. Он день и ночь трудится в плену, в этом склепе из трупов, скармливая изуродованные конечности и раздутые обезображенные тела машинам, которые отделяют пригодные куски от вязкой мешанины мяса и костей и вечно алчут крови. Его хозяева секут его плетями и режут живьём, сдирая кожу со спины и слизывая кровь с лезвий.

Они возвышаются над ним: отвратительно искривленные существа с костлявыми телами, на столько изуродованными хирургически, что те представляют собой едва ли не сплошное лоскутное месиво. Они пересекают пещеру, опираясь на тонкие ходули, похожие на лезвия, их головы заключены в клети с латунными прутьями, а переговариваются они на смеси машинного кода и грубого диалекта готика.

От их взглядов веет холодом, и привлечь их внимание означает смерть. Они называют себя Дикими Мортициями.

Он знает, что скоро его убьют, и ещё: что он будет рад этому дню. Он толкает тяжелую каталку, нагруженную телами, к машинам, и те превращают трупы в кровавую пену.

Многие пленники были затянуты в эти машины и мгновенно лишились жизни. Он думает, что некоторые прыгнули туда по собственной воле. Ему кажется, что это не такой уж плохой выход. Что угодно будет лучше, чем этот непрекращающийся кошмар…

Другой мальчик толкает каталку рядом с ним, но он не помнит его имени. Наверное раньше он его знал, но теперь от его памяти не осталось ни чего: всё лишь насквозь пропитано кровью. Они толкают свою каталку к желобу над клокочущим провалом дробилки и поднимают её, пока куски валятся внутрь, исчезая в ревущем и хлюпающем жерле среди лезвий и молотов. Плоть взрывается, осколки костей и влажное чавканье наполняют воздух.

Второй мальчик поворачивается, смотрит на него и что-то говорит, но он слишком оцепенел, чтобы хоть что-то расслышать.

– Самукван, – зовёт его мальчик.

Самукван? Это его имя? Должно быть… Он поворачивается и, будто глядя в зеркало, натыкается на взгляд полный отчаяния.

– Что?

– Давай, же, – умоляет мальчик, кивая на грязный от крови и кишок желоб. – Я больше не могу так!

– Что? – спрашивает он снова, но его разум слишком измучен.

– Давай сделаем это вместе, – мальчик плачет и протягивает ему руку.

Он тупо смотрит на руку, на самом деле даже не видя её, и не в состоянии понять смысл услышанных слов. Мальчик смотрит на него умоляюще, но он не в силах пошевелиться и сделать хоть что-то.

Тогда, сквозь глухие удары молотов, продолжавших дробить кости и плоть, вдруг послышался дробный лязг и клацанье металлических ног, похожих на паучьи. Мальчик в ужасе обернулся и шагнул по направлению к желобу.

– Они пришли за тобой, – выкрикивает тот напоследок и прыгает вниз.

Только что на его глазах оборвалась жизнь человека, но он ничего не почувствовал даже когда услышал мерзкий рокот демонического механизма, превратившего плоть в кровавую кашу. Он должен был испугаться, но вместо этого почувствовал лишь раздражение от того, что теперь придётся возиться с тележкой одному.

Огромная угловатая тень накрывает его, откуда-то сверху доносится скрип ржавых лезвий, хриплое дыхание и тяжкая вонь гнилых внутренностей. Он вскидывает голову, хотя его много раз предупреждали, чтобы он так не делал, и встречает взглядом перемотанное гнойными бинтами лицо с парой бронзовых окуляров. Облачённое в чёрное, с криво нашитой эмблемой в виде черепа на голой коже, существо раскинуло угловатые, на подобие богомольих, конечности, которые оканчивались множеством щербатых лезвий, похожих на длинные обломанные ногти.

Кривая рана безгубого рта ощерилась множеством иглоподобных клыков, венчавших мясистые дёсны. Чёрный язык высунулся из пасти, почуяв в воздухе страх.

– Мясная тварь получит новое тело. – выговорил он голосом, царапавшим слух.

Он ничего не ответил, отчаянно надеясь, что существо имеет ввиду кого-то ещё. Слёзы заливали его лицо, когда он молился, чтобы забрали того, другого мальчика. Стыд и страх разрывали сердце. Пожалуйста, пожалуйста, думал он, заберите его, не меня. Только не меня. Но потом он вдруг понял, что тот, другой, мгновение назад избавил себя от этой участи. И кроме него самого здесь больше никого нет.

Он падает на колени, ужас новой участи взял верх над рефлексами, заставлявшими его всё это время переставлять ноги, цепляясь за жизнь. Лезвия клещей тянутся к нему, поднимают его с земли и несут, почти нежно, сквозь картины ада вокруг, мимо озёр расплавленного металла, демонов пленённых цепями, вдоль кошмарных механизмов, бесконечно жадных до крови и плоти.

Он чувствует чьё-то присутствие вокруг, но слышит лишь то, как сам захлёбывается рыданиями.

Когти опускают его на землю, но он уже не в состоянии пошевелиться. Нет сил, чтобы бежать, нет сил, чтобы взять себя в руки. Нечто огромное, воняющее сыростью и покрытое язвами нависает над ним, и он слышит, как что-то растекается по полу, когда лезвия рассекают плоть. Он поворачивает голову и видит непомерную тушу, распухшую и лоснящуюся, хотя в ней по-прежнему угадываются знакомые черты. У существа женское лицо. Раздутая и изуродованная, но это всё-таки женщина.

Ему кажется, что это его мать, рыдая, он смотрит на неё, пока когти снова поднимают его. Запах крови заполняет его ноздри. За время, проведённое в рабстве, он привык к этому запаху и почти перестал его замечать, но на этот раз кровь ещё теплая и живая. Горячая влажная плоть окутывает его со всех сторон, и он слышит довольный вздох изо рта женщины, будто она приветствует новое бремя своим демоническим чревом. Ей нужен этот ребенок, чтобы вскормить и преобразить его, хотя он и знает, что за этим не последует чуда рождения.

Он видел жалкое потомство этих маточных существ. Он много раз помогал отправлять прочь из крепости трупы мутантов, смывая в реку из нечистот вопящие, изуродованные, но ещё живые комки костей и плоти. Теперь эта участь постигнет его самого: он станет монстром, а тот, кем он был, навсегда перестанет существовать.

Тяжелые слои разорванной плоти смыкаются над ним, и в этой удушливой тьме он, наконец, даёт выход крику ужаса, боли и отчаяния, накопленным почти за шесть месяцев. Мерзкие жидкости тот час наполняют его рот прогорклой пеной и гнилью, вливаются в лёгкие; он изо всех сил сопротивляется, но чувствует, что вот-вот захлебнётся.

Но он не тонет, и плавает в тепле демонического чрева, кажется, целую вечность. Он одинок. Но с каждым мгновением его тело меняется и растет, а отвратительная мать кормит его мерзким пойлом, которое так преобразит его тело, что его будут либо ненавидеть, либо с отвращением избавятся от него.

Одиночество. Его кости удлиняются, а тело наполняется силой, но до сих пор чего-то не хватает. Отсутствует какой-то существенный элемент, который ещё предстоит добавить, прежде чем процесс подойдёт к концу.

Затем, когда утроба его демонической матери открывается вновь, этот элемент добавляется, и одиночества больше нет.

Новая плоть борется с чуждым ей окружением, и он хочет сказать, чтобы та не сопротивлялась.

Так смерть наступит быстрее.

Но они не умирают.

– Так как же нам пройти через это? – поинтересовался Кадарас Грендель, пока снаряды из пушек заградительного огня обрушивались на земляной вал. Обломки долетели до импровизированного командного пункта Хонсу, но на таком расстоянии это была просто мелкая мраморная крошка и пыль. – Даже Пертурабо не под силу вскрыть эти ворота! И куда вообще ведёт этот путь? Через горы?

– Он ведёт под поверхность, – сказал Свежерожденный, сметая пыль с подробной карты, которую он нарисовал на листе вощеной бумаги. – Население Калта живёт в огромных подземных пещерах. И они достаточно велики для того, чтобы в них сформировался собственный климат, а некоторые так зелены, что ты мог бы целыми днями бродить по зарослям, забыв, что находишься под землёй.

Хонсу знал всё это, но всякий раз, как Свежерожденный рассказывал о народе Калта, живущем под каменными сводами так, будто сам прожил эту жизнь, ему становилось не по себе. Карта, которую тот нарисовал, показывала расположение пещер за вратами в мельчайших подробностях. Она была лучше любой другой карты этой местности, потому что отражала детали, взятые из личного опыта, пусть этот опыт и принадлежал другому человеку. Хотя Свежерожденный прекрасно помнил местность, Хонсу заставил его перенести всё на бумагу, предпочитая воспоминаниям чёткий план, который он мог держать в руках.

Земля затряслась, когда очередная возведённая баррикада обрушилась под огнём защитников. Пушки Врат Гиллимана без продыху молотили по дальней оконечности переправы, но Железные Воины были экспертами в противостоянии такому огню. Трёх выстрелов из главного орудия Чёрной Базилики хватило, чтобы обрушить часть переправы, добыв необходимое количество грунта для земляных работ, скрывших бронированный понтонный подъездной путь, проложенный ниже предельного угла обстрела орудий обороны.

– Есть ли другие пути? – поинтересовался Ардарик Ваанес, отрываясь от тщательного изучения начерченного на бумаге плана. – Что-то, что не отмечено на карте?

– Да, они существуют, – кивнул Свежерожденный.

– Тогда почему бы нам не использовать именно их? – рявкнул Грендель, предпочитая прямые действия, – это будет чертовски проще, нежели пытаться взорвать проклятые ворота!

Свежерожденный усмехнулся, но Хонсу уловил вспышку боли и бешенства, вспыхнувшую на мгновение в его взгляде. Последний раунд мучительного психического допроса, проведённый накануне адептом Цицерином, в очередной раз лишил его контроля над собой, и значительно приблизил момент, когда боль невыносимого существования окончательно сведёт Свежерожденного с ума.

– Ты всерьёз полагаешь, что ультрамарины позволят так легко обойти свою оборону?

– Ты расскажешь мне, как это сделать! – прошипел Грендель, и его рука потянулась к пистолету, закреплённому на бедре.

– Можете вы хотя бы на две секунды прекратить попытки убить друг друга! – огрызнулся Ваанес, – ваш бестолковый трёп мешает мне сосредоточиться.

Ренегат Гвардии Ворона смотрел на огромные ворота, пока говорил, и Хонсу знал, что тот строит углы приближения, рассчитывает мертвые зоны и сотни других стратегических уловок, способных помочь проникнуть за ворота. Грендель уставился на него, а Свежерожденный просто кивнул, – Хотя есть другие способы, но ни один из них не позволил бы Рождённым Кровью пройти незамеченными, – проговорил он, игнорируя вызов в словах Гренделя и раздражение бывшего солдата Гвардии Ворона.

– Не произноси эти слова, – отрезал Хонсу, – Рождённые Кровью. Забудь их раз и навсегда.

– А почему нет? – оскалился Грендель, довольный тем, что в очередной раз уязвил самолюбие командира, а его враждебность к Свежерожденному была в тот же миг забыта. – Тебе не нравится? А по-моему звучит отменно!

– Это имя дал М'кар. Эта война наша, и я не желаю заключать союз с чёртовым демоном только потому, что тот выдумал название для моей армии!

– Называя что-то именем, ты получаешь над этим власть, – проговорил Свежерожденный.

Хонсу опустил тяжёлый кулак на центр карты, – Тогда это ещё одна хорошая причина не использовать его.

– У меня нет имени, – отстранённо пробормотал Свежерожденный, – но я думаю, когда-то оно было.

– Но ты не можешь его вспомнить? – спросил Ваанес.

– Нет, – сказал он, прежде чем опустить плечи. – Я не уверен, что хочу. Если я вспомню, кем был, то, как смогу принять то, кем я стал?

– Да какая разница? – рявкнул Грендель. – Тебе оно и не нужно. Ты тот, кем являешься, и будь у тебя имя, это ничего бы не изменило. А теперь я повторю свой вопрос: так как нам прорваться сквозь эти чёртовы Врата?

– Не беспокойся, Грендель, – сказал Хонсу. – Врата не будут проблемой.

Холодный ветер гулял по всей Долине Солнца, проносясь над поймой, он пригибал к земле недавно высаженные молодые деревца по склонам холмов. Широкая река текла из устья долины, где расположилось средоточие имперской власти на Эспандоре – Гераполис, город, воздевший мраморные шпили к небу.

Высокая стена из светлого камня, увенчанная округлыми серебристыми башнями, выступающими бастионами и орудийными батареями, повторяла ландшафт долины по всей ширине. И все же, несмотря на грозный облик, Гераполис был городом великой красоты. Подобно огромному леднику из серебра, золота и мрамора он навечно занял край долины. Стойкий и недвижимый.

Совсем недавно он уже противостоял вторжению. Теперь ему предстояло пережить ещё одно.

Праксор Манориан и Сципион Воролан, гиганты в бриллиантово-синих доспехах, окаймлённых золотом, поднимались по ступенькам на внутренней часть стены. За ними следовал Иул Феннион, и Сципион заметил, что его взгляд был прикован к солдатам, которые ведут тренировки на широких полигонах за оборонительной стеной города.

– Лучше, чем тогда, в Госпоре, – одобрительно сказал Иул.

– Мы на Ультрамаре, – ответил Сципион, и это было исчерпывающим объяснением. – Вы бы на пару с капелланом уже были внизу и бегали сломя голову, если б это было не так.

– Верно, – согласился Иул, – Галлоу достойно выполнил свой долг.

– Побереги слова, брат, – сказал Сципион. – Не стоит восхвалять человека сверх меры.

Иул Феннион хмыкнул и кивнул. – Нет предела совершенству, особенно если дело касается смертных. Я буду сражаться вместе с ними, но не стану оставлять их у себя заспиной.

– Тогда, возможно, тебе следует назначить Бессмертных для защиты города, – заключил Праксор Манориан, неумело скрывая личную заинтересованность в голосе. Иул и Сципион обменялись взглядами, одновременно вспомнив о событиях в Чёрном Пределе.

– Не мне принимать это решение, брат, – дипломатично ответил Иул, и Сципион был удивлен, потому что сержант Бессмертных обычно не отличался чувствительностью. Грубоватый и прямолинейный, Иул Феннион был мужественным воином, чья преданность долгу и Ордену были хорошо известны. – Это решать капитану.

Праксор кивнул, но промолчал, зная, что ничего не сможет противопоставить Фенниону. Сципион видел, как помрачнел Праксор; груз тяжёлых воспоминаний со времён событий в Чёрном Пределе только увеличился. Несмотря на то, что прошло без малого полвека с поры великой победы, и за минувшие годы он принял участие во множестве военных компаний, Праксор Манориан не мог смириться с тем, какая оскорбительная роль ему была отведена в той короткой войне. Ему приказано было защищать Госпору вместо того, чтобы следовать за Сикарием к славе. Праксор помнил, как его вероломно оставили в тылу охранять гарнизон, пока остальные сражались.

– Как скажешь, брат Феннион, – согласился Праксор, – дождёмся приказа капитана.

Нисходящий гул послышался с небес, будто, к ним, рыча, приближался легендарный морской дракон Талассара; Сципион поднял взгляд наверх, где один из «Громовых ястребов» Второй роты, заложив вираж вокруг башен Домус Инвиктус – дворца планетарного губернатора – заходил на посадку.

– Гладиус, – с гордостью проговорил Иул, потому что это был штурмовой транспорт капитана Сикария.

– Посмотри, как на солнце его крылья отливают золотом, – добавил Сципион, – он будто пылает огнём!

– Точно феникс Старой Земли, – согласился Иул.

– Феникс? – для Праксора слово звучало в новинку.

– Именно! Это легендарная птица, способная восставать из пепла навстречу славе! Хороший знак, брат.

– Как скажешь, – ответил Праксор, когда корабль скрылся из поля зрения.

Громовые ястребы Второй роты были размещены в укреплённых укрытиях на территории Домус Инвиктус, но боевые танки и транспорты выстроились по ту сторону широких ворот, которые вели на внутреннюю площадь.

Там было только восемь «носорогов» из десяти. Две машины были потеряны на марше в попытке пересечь ущелье Актиум. Войска предателей практически отрезали их от моста, но в результате короткой и ожесточённой перестрелки Ультрамаринам, наконец, удалось прорваться. Хотя боевые экипажи потерянных машин успели эвакуироваться, подбитые бронетранспортёры, к большому сожалению технодесантника Ласкара, пришлось оставить на поле боя.

Остаток пути срержанты проделали в тишине, наконец, достигнув укреплений, где и встретили капитана Сикария в окружении «Львов Макрагга», собравшихся на одном из барбаканов над воротами бастиона. Командный взвод капитана включал подлинных героев и прославленных воинов, чьим победам могли позавидовать любые другие подразделения Ордена.

С этой высокой наблюдательной позиции Долина Солнца выглядела так, словно полностью оправдывала своё название, залитая золотым сиянием заката. Склоны долины выглядели безжизненно после того, как во время вторжения зеленокожих, те вырубили весь лес, пустив его на топливо для своих громыхающих боевых машин. Бережной рекультивацией удалось восстановить большую часть деревьев, однако почва глубоко пропиталась заразой ксеносов, и пройдёт ещё немало времени, прежде чем долина вновь предстанет в былом великолепии.

Сикарий обернулся, заслышав их шаги. Сержанты отсалютовали своему капитану ударами кулака по нагрудникам.

– Братья! – сказал Сикарий, возвращая приветствие. – Нельзя терять ни минуты.

Иул заговорил первым. – Что-то случилось? Гладиус принёс вести о Королеве Корсаров?

– Нет, – улыбнулся Сикарий, – не совсем, но если вы и ваши войны готовы выступать, то думаю, что мы найдём её довольно скоро.

– Всегда готовы, – выпалил Праксор несколько поспешно.

– Мы готовы служить Ордену, – поддержал его Иул.

– Что насчёт тебя, Сципион? – спросил Сикарий.

– Как только будет ясна суть миссии, мой господин.

– Ах, Сципион, ты всегда был осторожен! – Сикарий произнёс это таким тоном, что слова зазвучали оскорбительно. – Именно поэтоу ты так хорош в совём деле!

– Благодарю, мой господин. Я живу, чтобы служить Ордену, и какой бы ни была миссия, я встану плечом к плечу с моими братьями.

– Достойный человек, – сказал Сикарий, приглашая всех троих присоединиться к его командному взводу. В центре барбакана стоял широкий стол, на котором была расстелена карта западного континента Эспандора, где были отмечены основные хозяйственные центры и поселения. Их было невероятно много, несмотря на то, что Эспандор не был густонаселённым миром.

– Мы находимся здесь, – произнёс капитан, указывая на точку, обозначенную как Гераполис. – Крупнейший населённый пункт и центр власти Ультрамаринов. Если падёт он, падёт и весь Эспандор. Значит, мы не можем позволить этому случиться. Стены города высокие и крепкие. Даже попытки гарганта в прошлой войне прорваться через них лишь подтвердили, что они так же непреступны, как прежде.

– Прошу меня простить, мой господин, но вы подразумеваете возможность осады? – осторожно спросил Сципион. – Мы все готовы служить, но отсиживаться за крепостными стенами вместо того, чтобы встретить врага в битве, это не та участь, ради которой создавался космодесант.

– Именно! – воскликнул Сикар, резко ткнув пальцем в карту. – Мы – Адептус Астартес. Мы не станем ждать, пока враг придёт к нам, мы будем сражаться и вырвем ему глотку до того, как он успеет почувствовать руки на собственной шее! Посмотрите на карту, оцените расположение войск Рождённых кровью и скажите, что вы видите.

Сципион опустил взгляд на карту, выискивая возможности для стремительных манёвров, которые предпочитал Сикар. Он поднял глаза и увидел на лице капитана странную смесь восторга и отвращения. Могло ли статься, что он был рад возможности попасться на уловку врага?

– Мы замедлили их, но не остановили, – сказал Праксор.

– Они идут на Гераполис, – заметил Иул. – Ясно как день!

– На первый взгляд, – согласился Сикар. – Но посмотри на это глазами врага.

Противясь самой этой мысли, Иул представил, что Эспандор не является миром Ультрамара, и его необходимо завоевать. Он вообразил, что красные стрелы и временные отметки описывают движение его собственных войск, оценивая, что уже было сделано и то, что ещё предстояло предпринять. Характер вторжения плавно принимал очертания в его мозгу, интуитивное понимание диверсионных приёмов позволило ему видеть на карте наиболее выгодные позиции для сражений и засад. Он рассчитывал диспозицию так, словно сам руководил армией, сравнивая время и направление атак каждого отряда.

– Она постоянно перемещается от одной своей армии к другой, – сказал он, наконец.

– И это то, почему мы никак не можем её найти. Она отдаёт приказы и переходит к следующей группе войск, где обстановка сложнее всего. Она ищет славы.

– Теперь ты понял суть, – сказал Сикар, похлопав сержанта по наплечнику, окаймлённому золотом. – Она хитра, эта Каарья Саломбар. О, да – она хитрая, потому что привыкла иметь дело с головорезами. Катон Сикарий разгадал её замысел, но я должен знать, где она, коль скоро намереваюсь опустить клинок на её шею.

– И тут в дело вступаем мы, – сказал Праксор.

– Именно, сержант Манориан, – подтвердил Сикарий. – Я не могу убить то, что не смогу найти, и, как завещал Гай, обучая меня: «Я не задействую ускоритель, покуда не выберу место, где планирую приземлиться».

– Что от нас требуется, мой господин? – спросил Сципион.

– Снаряжайте свои отряды и выдвигайтесь. Станьте незримыми охотниками во тьме. Найдите Королеву Корсаров и сообщите мне её местоположение. Я обрушу на неё гнев Второй роты, и к исходу дня её голова украсит копьё у ворот Гераполиса.

Сципион ударил себя в грудь, довольный, что вместе со своими воинами отправляется на миссию, где они смогут преуспеть. – Мы отыщем её для тебя, мой господин! – пообещал он, и к этой клятве охотно присоединились остальные братья-сержанты.

– Найдите её как можно скорее, – сказал Сикар, глядя как солнце катилось за горизонт, и на Гераполис опускалась тьма.