Итак, мы хотим, чтобы ты нашел Эшкрафта. Мы хотим знать, есть ли хоть малейший шанс, что он снова станет человеком, или с ним покончено. Таково твое задание. Разыщи его, узнай о нем все, что только сможешь, и тогда мы посмотрим и решим, стоит ли им встречаться есть сможет она как-то повлиять на него или нет.

— Попытаюсь, — сказал я. — Когда миссис Эшкрафт высылает ему ежемесячный перевод?

— Первого числа.

— Сегодня двадцать восьмое. Таким образом, у меня три дня, чтобы развязаться с делом, которым я сейчас занимаюсь. У тебя есть его фото?

— К сожалению, нет. Миссис Эшкрафт в минуту гнева уничтожила все, что напоминало ей о нем.

Я встал и взял шляпу.

— Увидимся второго, — сказал я и вышел.

Первого числа днем я отправился на почту и разыскал Ласка, работавшего тогда инспектором отдела корреспонденции, высылаемой до востребования.

— Мне тут дали знать об одном жулике, — обратился я к нему, — который будто бы получает корреспонденцию в одном из окошечек. Ты бы не мог стукнуть мне, что это за парень?

Почтовые инспекторы связаны по рукам и ногам разными инструкциями и предписаниями, запрещающими им оказывать помощь частным детективам за исключением некоторых уголовных дел. Но если инспектор — твой приятель, то вовсе не обязательно вдаваться в подробности; ты ему врешь, чтобы на всякий случай обезопасить его, а уж верит он или нет, значения не имеет.

Вскоре я снова спустился вниз и принялся расхаживать туда-сюда, держа в поле зрения окошечки от А до Д. Почтовый служащий, обслуживающий их, был предупрежден, что должен подать мне знак, когда кто-нибудь спросит корреспонденцию для Эшкрафта. Письмо миссис Эшкрафт могло и не успеть дойти, но я не хотел рисковать. Я находился на посту до самого закрытия почты.

На другой день, в начале одиннадцатого, служащий подал мне знак. Низкорослый мужчина в синем костюме и мягкой серой шляпе только что отошел от окошка с конвертом в руках.

Лицо у него было землистое, он тяжело шаркал ногами, а его одежда явно нуждалась в щетке и утюге.

Он подошел прямо к конторке, возле которой я стоял, бесцельно перебирая разные бумажки, и вытащил из кармана большой конверт; я успел заметить, что на конверте наклеена марка и надписан какой-то адрес. Держа конверт надписанной стороной к себе, он вложил в него полученное в окошке письмо, затем лизнул край конверта. После этого он тщательно заклеил конверт и направился к почтовым ящикам. Мне ничего не оставалось, как прибегнуть к испытанному и надежному приему: догнав, я приблизился к нему и сделал вид, что поскользнулся на мраморном полу, ухватившись за него якобы для равновесия. Получилось это у меня неудачно — на полпути к незнакомцу я поскользнулся по-настоящему, и мы оба рухнули на пол, сцепившись, как два борца.

Я быстро вскочил, поднял его, бормоча извинения, и почти оттолкнул в сторону, чтобы поднять письмо, лежавшее на полу надписанной стороной вниз. Подавая ему конверт, я будто ненароком перевернул его и прочитал адрес: «Мистеру Эдуарду Бохэннону, кафе «Золотая подкова», Тихуана, Байя, Мексика».

Итак, я достиг своей цели, но выдал себя: вне всяких сомнений, человечек в синем костюме прекрасно понял, что меня интересовал именно адрес.

Пока он опускал письмо в почтовый ящик, я отряхнулся. На обратном пути незнакомец прошел не мимо меня, а направился к выходу на Мишн-стрит. Я не мог допустить, чтобы он ускользнул со всей имеющейся у него информацией. И не хотел, чтобы он предупредил Эшкрафта, прежде чем я до него доберусь. Пришлось прибегнуть к другому приему, столь же древнему, как и предыдущий. Я двинулся следом за человечком.

Когда я поравнялся с ним, он как раз повернул голову, чтобы проверить, не следят ли за ним.

— Привет, Микки! — обратился я к нему. — Что слышно в Чикаго?

— Вы меня с кем-то спутали, — холодно проронил он. — Я никогда не был в Чикаго.

У него были светло-голубые глаза со зрачками как кончики иголки — глаза человека, употребляющего морфий или героин.

— Не валяй дурака, — возразил я. — Сегодня утром ты сошел с поезда.

Он остановился посредине тротуара и повернулся лицом ко мне:

— Я? За кого вы меня принимаете?

— Ты — Микки Паркер. Голландец дал знать, что ты едешь сюда.

— Вы с ума сошли! — возмутился он. — Я понятия не имею, о чем вы говорите!

Я и сам не имел понятия, но это неважно. Слегка приподняв ладонь в кармане плаща, я наставил её на него.

— Сейчас узнаешь! — заорал я.

Он невольно отпрянул при виде моего вытянувшегося кармана.

— Послушайте, приятель, — умоляюще воскликнул он, — вы меня с кем-то спутали, честное слово! Меня зовут не Микки Паркер, и я уже год как живу во Фриско.

— Докажи, что это правда.

— Охотно, — горячо отозвался он. — Можете пройтись со мной, и я вам докажу. Меня зовут Райен, я живу неподалеку отсюда, за углом, на Шестой улице.

— Райен? — переспросил я.

— Да… Джон Райен.

Это было очко не в его пользу. Думаю, во всей стране не нашлось бы трех воров старой школы, которые хоть раз не воспользовались этой фамилией. В воровском мире она всё равно, что Джон Смит.

Тем временем мой Джон Райен привел меня к дому на Шестой улице, где хозяйка — пятидесятилетняя бабища с голыми волосатыми мускулистыми, как у деревенского кузнеца, ручищами — заверила меня, что её жилец пребывает в Сан-Франциско уже много месяцев и что она встречает его по меньшей мере раз в день в течение последних недель. Если б я и впрямь подозревал, что Райен — мифический Микки Паркер из Чикаго, я не поверил бы ни единому слову этой женщины, но в настоящий момент сделал вид, что удовлетворен.

Дело приняло благоприятный оборот: Райен позволил себя надуть, поверив, что я принял его за какого-то другого жулика и меня не интересует письмо Эшкрафта. Теперь я мог спокойно относительно спокойно — считать дело улаженным. Но меня раздражают не доведенные до конца дела. Этот тип был наркоманом и жил под вымышленной фамилией, а значит…

— На что живешь? — спросил я у него.

— Последние несколько месяцев я ничего не делал — пробормотал он, — но на следующей неделе с одним приятелем собираемся открыть столовую.

— Пойдем к тебе, предложил я. — Надо поговорить.

Он был не в восторге от моего предложения, но всё же проводил меня наверх, где занимал две комнаты с кухней на третьем этаже. Квартира была грязной и вонючей.

— Где Эшкрафт? — опросил я напрямик.

— Не знаю, о ком это ты, — пролепетал он.

— Лучше догадайся, — посоветовал я, — иначе тебя ожидает приятная прохладная камера.

— Но у вас ничего нет против меня.

— Да ну? А как насчет месяца-другого за бродяжничество?

— Какое бродяжничество? — буркнул он. — У меня пятьсот баксов в кармане.

Я улыбнулся:

— Не валяй дурака, Райен. Деньги в кармане в Калифорнии тебе не помогут. Ты безработный и не сможешь объяснить, откуда они у тебя, а посему прекрасно подпадаешь под статью о бродяжничестве.

Я подозревал, что голубчик торгует наркотиками. Если так или если после ареста за бродяжничество оказалось бы, что он так или иначе не в ладах с законом, я мог рассчитывать на то, что он охотно заложит Эшкрафта ради спасения собственной шкуры. Тем более что сам Эшкрафт не совершил ничего противозаконного.

— На твоем месте, — продолжал я, — я был бы любезным и услужливым и всё рассказал. Ты…

Внезапно он откинулся назад в кресле и сунул руку за спину. Я дал ему хорошего пинка.

Мне помешал стол, иначе я уложил бы субчика наповал. Удар, нацеленный в челюсть, угодил ему в грудь, и он полетел вверх тормашками, накрывшись креслом-качалкой. Я отшвырнул кресло в сторону и отобрал у Райена ствол — жалкую никелированную игрушку калибра 8,1 миллиметра, после чего вернулся на свое место.

Этим эпизодом его воля к борьбе и ограничилась. Он поднялся с пола, хлюпая носом:

— Я всё скажу. Мне не нужны неприятности. Этот Эшкрафт объяснил мне, что тянет деньги из жены, больше ничего. Он платит мне десять баксов в месяц за то, что я получаю письмо здесь и отправляю его в Тихуану. Мы были с ним знакомы, и, когда он уезжал на юг месяцев шесть назад — у него там девушка, — я пообещал, что буду это делать для него. Эти деньги… Он говорил, что это его алименты… Я не думал, что здесь может быть что-то нечисто.

— Что за штучка этот Эшкрафт? Чем он занимается?

— Не знаю. Может, живет за счет женщин… внешность у него подходящая. Он англичанин и называет себя Эдом Бохэнноном. Не знаю, чем он может заниматься.

Вот все, что мне удалось из него вытянуть. Он не мог или не захотел мне сказать, где проживал Эшкрафт в Сан-Франциско и с кем водил компанию.

После этого Райен начал жалобно канючить, поняв, что я всё же собираюсь упечь его за бродяжничество.

— Ты сказал, что отпустишь меня, если я тебе всё скажу, — запричитал он.

— Я этого не говорил. А если бы и сказал… Когда на меня пытаются навести пушку, всем уговорам конец. Пойдем.

Я не мог оставить его на свободе, пока не встречусь с Эшкрафтом.

Я и двух кварталов не прошел бы, как он отправил бы телеграмму, и добыча ускользнула бы от меня.

Оказалось, что чутье меня не подвело, когда я арестовывал Райена. После проверки отпечатков пальцев выяснилось, что это некий Фред Руни по кличке Такса известный торговец наркотиками, сбежавший из федеральной тюрьмы в Ливенпорте, где ему оставалось сидеть ещё восемь лет из десятилетнего срока.

— Ты можешь заткнуть ему глотку на несколько дней? — спросил я у начальника городской тюрьмы, — у меня есть одно дельце, с которым мне легче будет управиться, если он не сможет никому настучать в ближайшее время.

— Конечно, — согласился начальник. — Ребята из федеральной тюрьмы заберут его не ранее чем через два-три дня. А у меня он будет молчать как рыба.

Прямо из тюрьмы я отправился в контору Вэнса Ричмонда и сообщил ему добытые мною сведения.

— Эшкрафт получает письма в Тихуане, где проживает под именем Эда Бохэннона, кажется, с какой-то девушкой. Я только что засадил в кутузку одного из его дружков, беглого заключенного, который переправлял ему письма.

Адвокат поднял телефонную трубку и набрал какой-то номер:

— Могу я попросить миссис Эшкрафт? Это Ричмонд… Нет, нет, мы пока не нашли его, но кажется, узнали, где он… Да… Через пятнадцать минут. — Он положил трубку и поднялся. — Пойдем навестим миссис Эшкрафт.

Спустя четверть часа мы вышли из машины Ричмонда на Джексон-стрит, неподалеку от Гаф. Дом миссис Эшкрафт оказался трехэтажной постройкой из белого камня, отделенной от улицы ухоженным газоном, окруженным металлической оградой.

Миссис Эшкрафт приняла нас в гостиной на втором этаже. Это была высокая женщина лет тридцати, красивая, довольно худощавая, в сером платье. Пожалуй, больше всего к ней подходило слово «светлая». Оно относилось к голубизне её глаз, розоватой белизне кожи и русым волосам.

Ричмонд представил меня ей, и я рассказал о том, что сумел разузнать, не упомянув, впрочем, о девушке в Тихуане. Умолчал я и о том, что, по всей вероятности, муж её ступил на преступный путь.

— Мистер Эшкрафт проживает в Тихуане. Он выехал из Сан-Франциско полгода назад. Корреспонденция высылается ему на адрес одного из тамошних кафе, на имя Эда Бохэннона.

Глаза её радостно заблестели, но она сдержала свои чувства, проявив выдержку.

— Мне следует поехать туда? Или поедете вы? — обратилась она к адвокату.

Ричмонд отрицательно покачал головой:

— Ни то, ни другое. Вам, вне всякого сомнения, не стоит этого делать, а я не смогу, по крайней мере, в настоящий момент. — Он повернулся ко мне: — Ехать придется тебе. Наверняка ты устроишь всё лучше, чем я. Ты знаешь, что делать и как именно. Миссис Эшкрафт не хочет навязываться, но в то же время готова сделать все, что пойдет ему на пользу.

Миссис Эшкрафт протянула мне тонкую, но сильную руку:

— Поступайте, как сочтете нужным. — Тон её был доверительным.

— Хорошо, — пообещал я.

Мне нравилась эта женщина.

Тихуана не слишком изменилась за два года со времени моего последнего посещения. Взору представились те же двести метров пыльной, грязной улицы, пролегавшей между двумя непрерывными рядами кабаков и всякого рода забегаловок, и ещё более грязные боковые улочки с притонами, не поместившимися на главной улице.

Автомобиль, ехавший в Сан-Диего, выбросил меня посреди городка ранним угром, когда движение ещё только начиналось. Это означает, что кроме бродячих собак и бездельничавших мексиканцев на улице было всего несколько пьянчуг, хотя толпа их потенциальных собратьев уже кочевала из кабака в кабак.

За первой же поперечной улочкой я увидел большую позолоченную подкову. Я вошел в заведение. Это была типичная местная забегаловка; слева от входа на половину длины здания протянулся бар с несколькими игральными автоматами в конце. С правой стороны была свободная площадка для танцующих пар, заканчивавшаяся небольшим возвышением для непромытых оркестрантов, как раз готовившихся приступить к своим обязанностям. За оркестром виднелся ряд низких кабин, ни одна из которых не имела передней стенки, зато в каждой стоял стол и две скамьи.

В столь раннее время в заведении было всего несколько посетителей. Я подозвал бармена, могучего ирландца с багровой физиономией и двумя жалкими прядями волос, прилепившимися к и без того низкому лбу.

— Я хочу повидаться с Эдом Бохэнноном, — доверительно шепнул я ему.

Он сделал непонимающую мину:

— Не знаю я никакого Эда Бохэннона.

Тогда я вытащил листок бумаги и карандашом нацарапал на нем: «Такса в тюряге». Затем пододвинул листок бармену:

— Ты можешь передать это человеку, который придет и скажет, что его зовут Бохэннон?

— Почему бы и нет?

— Вот и хорошо, — сказал я. — А я посижу тут немного.

Я пересек зал и уселся в одной из кабин. Худая длинноногая девица с волосами невиданного пурпурного цвета тотчас подошла ко мне.