Вот если бы теперь он смог исчезнуть…

Троллейбус раскачивался под напором втискивающихся в него людей. Корнелла плотно зажало телами других пассажиров, и он не мог даже обернуться посмотреть, удалось ли сесть в троллейбус тому типу со стоянки. Впрочем, это маловероятно. Он подавил в себе возбуждение. Это только начало. Впереди долгий и опасный путь, и даже если всё пойдет как надо, это вовсе не значит, что в конце его ждет полное оправдание.

Жара и давка в троллейбусе были невыносимые. Какая-то девушка в шляпке с перьями едва не сбила его с ног. В том, как пассажиры были прижаты друг к другу, было что-то недостойное и даже непристойное. Липкая жара вызывала в памяти удушающую атмосферу помещения, в котором работала комиссия по расследованию и где он провел почти весь день. Жара и гул голосов вернули его туда, он вновь ощутил жесткое дубовое сиденье свидетельского кресла. Вспомнил, как сидел, наклонившись вперед и прижав руки к груди, словно боксер в оборонительной стойке. В помещении было накурено. С галереи для зрителей доносился гул голосов. На столе стояла целая батарея микрофонов, их черные решетки жадно ловили каждое его слово. Он видел застывшего в ожидании стенографиста. Казалось, все замерли в ожидании, не обращая внимания на невыносимую жару и духоту в зале. Присутствующие не сводили глаз с конгрессмена Кича, который выглядел и вел себя как фанатик; все внимательно слушали резкие вопросы и быстрые ответы.

Это была знакомая картина. Но Барни никогда не предполагал, что ему самому придется играть главную роль в подобной сцене. Он заговорил, и пальцы стенографиста проворно задвигались. Он мог представить, как материалы сегодняшнего дня будут выглядеть в отчетах комиссии по расследованию, — жесткие, неприукрашенные, в отличие от осторожных сообщений прессы.

Кич начал сравнительно спокойно:

— Мистер Корнелл, во время войны вы служили в спецподразделении, не так ли?

— Да.

— В какой период и какова была ваша сфера деятельности?

— Я был направлен на Балканы, с сорок третьего по сорок шестой годы.

— А после этого?

— Специальный агент, прикомандированный к госдепартаменту.

— Ваш непосредственный начальник?

— Пол Эвартс.

Кич взмахнул стопкой бумаг:

— Это отчет о вашей деятельности на Балканах во время войны. Весьма похвальный по большей части. Вы вели себя как храбрец и патриот. Однако здесь имеется некий документ, свидетельствующий, что в октябре и ноябре сорок четвертого года вы отсутствовали на службе, вас считали попавшим в плен, раненым или убитым. Это так?

— Что я отсутствовал на службе? Был ранен? Убит?

— Перестаньте, пожалуйста. Где вы находились в этот период?

— Пробирался в Софию. Меня сбросили с парашютом, и я сломал ногу. Пытался приземлиться в стог сена, но парашют выбрал каменный карьер.

— Это было за линией фронта?

— Да.

— Расскажите нам, пожалуйста, что случилось с вами после этого.

— Меня подобрали местные крестьяне. Они видели, как я упал. Они перенесли меня к себе и вылечили ногу, правда, боюсь, не совсем удачно. Они прятали меня почти два месяца, до тех пор, пока я не смог связаться со своими коллегами в Италии.

— Давайте не будем так быстро разделываться с этими двумя месяцами. Значит, вы говорите, что вам помогли и дали убежище местные крестьяне?

— Да.

— Они не сообщили о вас врагам?

— Нет.

— Вы помните имена этих крестьян?

— Мужчина по имени Игорь Страсски и его жена Мария.

— Знали ли вы в то время, что это русские агенты?

— Нет.

— И они не сообщили вам, что являются вашими союзниками?

— Нет. Сказали, что они болгарские крестьяне, подпольщики. Во время пребывания у них я не заметил никаких признаков шпионской деятельности.

— В это трудно поверить.

— В наше время, сидя здесь, во многое трудно поверить.

Стоя сейчас в раскачивающемся троллейбусе, тесно прижатый к держащейся за поручень девушке, он видел перед собой сердитое худое лицо Кича. Возле двери защелкали вспышки фотокамер, с галереи донесся шум. Председатель стукнул молоточком. Стрелки часов, висевших над его головой, неумолимо двигались вперед, приближая неизбежное. Он понимал, куда клонит Кич. Всё было тщательно подготовлено и спланировано — построить здание обвинения на одном-единственном слове.

Предатель.

От жары всё плыло перед глазами. Корнелл видел, как открывается рот Кича при очередном вопросе, загоняющем его всё дальше и дальше в угол.

— После возвращения в Соединенные Штаты вы продолжали поддерживать отношения с семьей Страсски, не так ли, мистер Корнелл?

— Да, продолжал.

— И после окончания войны?

— Да.

— Почему?

— Я был благодарен им. Они спасли мне жизнь.

— И вы продолжали поддерживать эти отношения даже после того, как узнали, что он перебрался в Москву и стал правительственным чиновником?

— Да, некоторое время.

— Когда вы прекратили переписку с ними?

— Когда узнал, что он работает в министерстве иностранных дел.

— А посылки? Когда вы перестали посылать посылки?

Они знают, подумал он. Знают все, кроме правды.

— Посылки я посылал Петру Страсски, их сыну. Когда я с ним познакомился, ему было всего девять лет.

— Да, мы знаем, что посылки были адресованы мальчику. И переправлялись через Германию, чтобы обойти почтовые правила. Почти два года вы посылали их каждый месяц. Это так?

— Более или менее.

— И что же вы посылали? Можете сообщить об этом комитету?

— Игрушки.

— Игрушки?

— Разные игрушки. Какие были в магазинах. Я посылал их мальчику.

На галерее засмеялись. Кич улыбнулся:

— Вы хотите, чтобы мы поверили подобному заявлению?

— Тем не менее, это правда.

— Вы можете доказать, что в посылках были только игрушки?

— А я должен это делать?

— Это было бы неплохо.

— Я ничего не могу доказать, — ответил Корнелл. Стрелки часов двигались всё быстрее и быстрее — двенадцать, час, два, три. Он ждал, когда Кич произнесет свое последнее, главное обвинение. Но тот не спешил. Он должен был всё тщательно подготовить. Это был его звездный час, его карьера, цель любого крестоносца. И этот момент настал. Два слова: проект «Циррус».

— Мистер Корнелл. (Исключительно вежливо. Исключительно терпеливо.) В течение последних шести месяцев вы были связаны с исследованиями, известными под названием «Проект „Циррус"»?

— Да.

— Ядерные исследования высокой секретности?

— Да.

— В качестве кого вы участвуете в этом проекте?

— В качестве офицера безопасности, я прикреплен к своему непосредственному начальнику, мистеру Эвартсу.

— Сверхсекретные исследования, не так ли?

— Да.

— Однако мы можем сейчас об этом говорить. Это больше не секрет. Благодаря таким людям, как вы, Корнелл, эта страна, похоже, уже не в состоянии подолгу хранить свои секреты… Проект «Циррус» связан с радиоактивной пылью как побочным продуктом деятельности наших атомных лабораторий, так?

— Да.

— Вы можете рассказать подробнее?

— Я не ученый, а офицер безопасности.

— Но вы достаточно много знаете об этом проекте?

— Да, меня с ним ознакомили.

— Смертоносное облако радиоактивной пыли с быстрым периодом распада, в тысячу раз действеннее любого отравляющего газа.

Проект «Циррус». Сверхсекретный проект. — Театральная пауза. Кич вытянул вперед длинный палец. — И вы продали этот секрет, эту государственную тайну, за океан, вашему приятелю мистеру Страсски!

— Нет, — ответил Корнелл.

— Вы написали ему об этом, и информация появилась во всех газетах по ту сторону железного занавеса; лакомый кусочек для пропаганды, которая представляет нас злобными, жестокими чудовищами, мечтающими уничтожить половину человечества! Ложь, ложь и ещё раз ложь, но именно этим и занимается пропаганда, как вам прекрасно известно, мистер Корнелл. А вы даете пищу этой машине, подвергая опасности свою страну, причиняя ей ущерб.

— Я этого не делал!

— Вы предатель, мистер Корнелл!

— Нет!

Нет, нет и нет…

Можешь повторять это сколько угодно, подумал Корнелл, твои слова не смогут разрушить построенное на косвенных уликах обвинение, цель которого — погубить тебя. Ты сидишь здесь, согнувшись, как боксер, которого всё время бьют ниже пояса, и страх сводит судорогой твои внутренности, замораживает сердце у тебя в груди. Ты пытаешься найти вокруг хоть одно приветливое лицо и не можешь. В глазах окружающих ясно читается: «Пария. Изгой. Преступник. Предатель».

Потом всё кончилось, и ты снова стал свободным, возможно, лишь на день, поскольку расследование ещё не закончено. На этом деле кое-кто заработает, в него будет втянуто ещё не одно имя. Спасибо Полу, тебе удалось ускользнуть от репортеров, и ты ушел — ты слышал шаги за собой, терпеливые и неумолимые, всегда у тебя за спиной.

II

Даже при открытых окнах духота в троллейбусе была невыносимой. Корнелл подумал о Кери Стоун и ухитрился повернуть руку так, чтобы взглянуть на часы. Девушка в шляпке с перьями подозрительно взглянула на него.

— Извините, — пробормотал Барни и, скосив глаза, увидел, что уже четверть шестого. Он уехал достаточно далеко. Корнелл стал протискиваться к выходу.

На следующей остановке вместе с ним сошли три девушки и ещё один мужчина. Место было знакомое — одна из широких, обсаженных деревьями улиц в северо-западной части города, где находятся особняки посольств, а на других, не столь респектабельных улочках — многочисленные дома, в которых проживают правительственные чиновники. Две девушки, оживленно беседуя, ушли. Третьей была девушка в шляпке с перьями.

Она была невысокая, в мятом белом костюме, с задумчивым, приятным лицом. Девушка неуверенно взглянула на Барни. В глазах обоих читалось облегчение — они вырвались наконец из этой толпы. Она почти улыбнулась.

— Интимное занятие, правда? — сказал Корнелл. — Я имею в виду поездку в троллейбусе.

— Да, — кивнула она. Потом, поколебавшись, добавила: — Когда вы смотрели на часы, я было решила, что вы хотите дать волю рукам. Некоторые так делают.

Она смущенно умолкла. Её взгляд робко встретился с его взглядом и скользнул в сторону. Она, казалось, хотела что-то добавить, потом на её лице снова появилось непроницаемое выражение. От неё словно исходила какая-то свежесть, вызвавшая мимолетный интерес Корнелла. Он не знал её, и всё же что-то в ней казалось ему знакомым, будто он её уже где-то видел. Возможно, на одной из неизбежных вашингтонских вечеринок.

— Ну что ж… — произнесла она.

Он посмотрел направо, потом налево, пытаясь найти мужчину, вышедшего вместе с ними из троллейбуса. Того нигде не было видно. Остальные шли по улице, стараясь держаться в тени деревьев, им, похоже, никто не интересовался.

— Ну что ж, до свидания, — сказала девушка.

— Пока.

Она посмотрела на него, и в глазах её что-то мелькнуло, словно ей не хотелось уходить. У него появилось странное чувство, будто что-то притягивало их друг к другу. Она тоже это чувствует, подумал он. Словно они стоят в невидимом кольце. Это длилось мгновение. Её теплый, ласковый взгляд ещё раз коснулся его лица, прежде чем взяло верх приличие.

— До свидания, — повторила она.

Девушка быстро пошла прочь. Корнелл смотрел на линии её тела под костюмом. Потом взглянул на часы. До встречи с Кери оставалось десять минут.

Ресторан, в котором она назначила свидание, был маленький, без претензий. Он никогда здесь не бывал, но слышал про это заведение. Нормальной здесь была только еда. Посетители были таковы, что он не мог понять, почему Кери выбрала это место. Даже у официантов были слишком длинные волосы. Но как место встречи заведение было, видимо, достаточно безопасным, при условии, что обоим удалось сбросить хвост. Корнелл был уверен, что ему это удалось. Насчет Кери он не был уверен.

Она была уже здесь, ждала за столиком у открытого окна. Увидев тени под её прекрасными глазами, он почувствовал, как внутри всё привычно сжалось. Она улыбнулась, он взял её руку, лежащую на красной клетчатой скатерти.

— Всё в порядке? — спросила Кери чуть хрипловатым голосом.

— Отлично. А у тебя?

— Пожалуй, да.

— За тобой не следили?

— Думаю, нет.

Ему так много хотелось ей сказать! Но он заставил себя оторвать от неё взгляд и внимательно осмотреть посетителей ресторана. Народу было довольно много. Барни смотрел на них с тайной усмешкой. Этих людей не встретишь на спортивных площадках и стадионах. Большинство — и мужчины, и женщины — были слишком безукоризненно одеты, слишком изысканно говорили и двигались с почти кошачьей грацией. Он почувствовал беспокойство. Это место ему явно не нравилось. Он повернулся к Кери, она наблюдала за стоявшими у бара клиентами. Корнелл посмотрел туда — ни одного знакомого лица. Невозможно определить, следят ли за ним. Одно им, во всяком случае, удалось — ни одна из газет не связывала его с Кери. Корнелл представил, какой шум подняли бы газетчики, узнай они только, что он и миссис Джейсон Стоун любят друг друга.

— Барни, — сказала она.

Корнелл снова посмотрел на неё.

— Барни, сегодня было очень тяжело? — спросила она.

Он поморщился:

— Достаточно скверно. Ты же знаешь конгрессмена Кича. Собака с костью, которую он ни за что не выпустит. Он видит саботажников и предателей под каждой кроватью и под моей, видимо, тоже — меня самого.

— Барни, не надо.

— Но дело-то ведь именно в этом, не так ли? — нетерпеливо перебил он. — Твой драгоценный супруг сообщил сведения, доказывающие, что я действовал в интересах иностранного государства и продал секрет проекта «Циррус». Это ложь, хитрая паутина подтасовок и совпадений, а Кич всего лишь инструмент в руках Джея Стоуна. Я не держу зла на Кича за то, что он делает со мной каждый день в течение последних двух недель. Я согласен вынести все, лишь бы эта грязь не коснулась тебя. Но Джейсона Стоуна я готов придушить собственными руками.