Я имел привилегии, и они были мне оказаны. И после того, как лейтенант хмыкнул, я оказался ни рыбой, ни мясом (хотя, возможно, в моем кармане была красная сельдь?).[30] Но я оказался единственным агнцем, а Вики – единственной овечкой в стаде несчастных козлищ.

Итак, вышло так, что я помогал осматривать комнату Хелен Бейли. Пуля была найдена и опознана инспектором Шоттсом как выпущенная из пистолета 38 калибра – она вошла прямо в мозг и вышла из раны на макушке покойного. Судя по окоченению тела, полицейские вынесли предположение, что смерть должна была наступить не менее пяти часов назад. Мои часы показывали половину четвертого. Однако, поскольку все они признавали собственную неопытность в оценке времени смерти по окоченению и заявляли, что в данном случае все усложняется из-за жары, а они расходятся во мнении, то ли жара замедляет, то ли ускоряет наступление окоченения. Так что из их слов я мало что извлек,[31] и бродил по комнате, ища то, не знаю, что, и тут я наткнулся на важный ключ.

Это была вырванная из книги страница; как я уже упоминал, на ней лежал ключ от двери. На странице была напечатана красивая поэма. Мне очень жаль, что авторские права не позволяют мне привести ее здесь. Это была одна из вещей Леоноры Спейер – «Несогласие в смерти». Написано от первого лица – человека, то ли задумавшего самоубийство, то ли уверенного, что он приближается к смерти, и сравнивающего собственное тело с надоевшим ему домом. В последних строках говорилось: «Я ухожу… остановившись на пороге, осталось лишь стряхнуть бренную пыль с ног». Ниже, под последней строчкой, было допечатано на машинке: «Простите. Другого выхода не было...». Еще ниже была подпись большими буквами, начертанными карандашом и, очевидно, трясущейся рукой: «Энтони Шарван».

– Уф-ф, – сказал мистер Голдбергер.

– Ах, – сказал мистер Шоттс.

– Хм, – сказал лейтенант Уирт.

Все они рассмотрели страницу. И лишь сержант Кэмпбелл выразился достаточно внятно:

– Выглядит, как суицид. Но странно, что человек лишил себя жизни лишь потому, что ему не понравилось его жилище. Разве он не мог переехать?

Мистер Голдбергер перестал поворачивать ключ[32] в замке, чтобы убедиться, что он подходит,[33] и объяснил сержанту Кэмпбеллу, что, несмотря на поэму и подпись, версия о самоубийстве не подтверждается, так как в комнате нет оружия.

Сержант Кэмпбелл ответил, что землю за окном все еще не обыскали.

Мистер Голдбергер согласился с ним; он сказал, что нужно как можно скорее провести обыск. Но, тем не менее, он указал, что окно закрыто сеткой от насекомых, и с сократовским сарказмом спросил у сержанта, не думает ли тот, что парень мог убить себя, а затем выбросить пушку через сетку; или, может быть, снять сетку, выбросить пушку и снова прикрепить сетку на место?

Сержант Кэмпбелл вернулся к собственной теории: кто-то вошел в комнату после самоубийства и убрал оружие.

Мистер Голдбергер затребовал описание и причины такого поступка. Сержант Кэмпбелл задействовал все шотландское воображение и заявил, что причины могут быть связаны со страховкой, честью покойного или чувствами скорбящих.

– Да? – спросил мистер Голдбергер. – Ну, это не убедительно.

– Почему, черт возьми? – не согласился сержант Кэмпбелл.

– Ребята, не берите в голову, – вмешался лейтенант Уирт. – Нам есть чем заняться: надо что-то делать.

– И что же? – к разговору присоединился мистер Шоттс.

– Ну… что-нибудь, – ответил лейтенант Уирт.

Таким образом я вновь убедился: государственные органы, муниципальные и общенациональные, включая и органы правопорядка, не являются монолитными, а состоят из небольших единиц – человеческих молекул. И если эта конкретная единица работала слабо и неправильно, то причины тому было легко назвать. Во-первых, импровизированный отдел по расследованию убийств, к сожалению, был лишен коронера – тот уехал на рыбалку. Во-вторых, хотя Сэтори-Бэй и не был таким уж высокоморальным, и в нем случались ужасные преступления, но все они происходили в бутлегерских барах или на побережье, тогда как убийство такого «великосветского» характера было в новинку; и ни склад ума, ни силы полиции не были приспособлены для расследования таких дел. В-третьих, хоть это и не скромно, но я вынужден признать: вышеупомянутые девять букв для полиции оказались непосильным бременем. Я так и не узнал, что оказывало такое влияние: то, что этот человек обедал с президентом Рузвельтом,[34] был филантропом, совался в политику или был миллионером. Все они отступили, ожидая, что Кадуолладер даст им указания, и Кадуолладеру не оставалось ничего другого, кроме как взять руководящую роль.

Но они не смогли удовлетворить мою единственную прямую просьбу вынести тело из дома, ведь лосось плескался в Неканикум-ривер, а сознательность сержанта Кэмпбелла не позволяла ему браться за столь серьезное дело.

Учитывая их социальное положение, я не мог даже попросить, чтобы они убрали из дома собственные тела. Так что даже спустя час они оставались в пансионате. Прибыли они в третьем часу ночи и оставались до самого рассвета. Было бы невероятно утомительно подробно расписывать все их действия и разговоры. Более того, иногда даже неуместно – например, их расспросы о меню Рузвельта. Так что я постараюсь как можно короче сообщить о том, что было сделано, и о принятых решениях.

После того как лейтенант Уирт предложил что-то сделать, поступило предложение провести обыск дома. Не знаю, что или кого они надеялись найти; думаю, они и сами не знали, но обыск показывал их бдительность.

Покинув комнату миссис Бейли (она была хорошо обыскана во время поисков оружия), мы перешли к комнате Энтони Шарвана, и, едва мы открыли дверь, как сразу же оправдалась целесообразность обыска.

В комнате был странный беспорядок; своеобразный бардак, который, даже на мой неопытный взгляд, говорил о том, что некто начал в ней поиски, но по неизвестной причине прекратил их, оставив свое занятие неоконченным.

Крышка стола была закрыта, но ящики были выдвинуты едва ли не до конца, а их содержимое – вывалено на стул. Один из ящиков шифоньера был выдвинут и пуст, а на кровати лежал ворох воротничков и носков. Парный ящик был также выдвинут, но в нем находились перчатки, шарфы и платки. Служившая скамеечкой для ног обувная коробка была опрокинута на пол, и рядом с ней аккуратными парами валялись туфли и тапочки. Парадоксально, но это был самый упорядоченный беспорядок, какой только можно было устроить. Можно было не сомневаться: если бы ему не помешали, то незваный гость не вышел бы из комнаты, пока не вернул бы все на свои места.

Мистер Шоттс высказал мнение, что кто бы не вторгся в комнату, он быстро нашел искомое и на том остановился.

Я взял на себя роль Шерлока Холмса и принялся спорить.

– Нет, – сказал я. – Я уверен, его прервали. Некий человек полагал, что у него достаточно времени, и пришел сюда в поисках чего-то. Мы не знаем, нашел ли он то, что искал. Но я уверен: он был вынужден покинуть комнату, еще когда он не был готов к этому.

Со мной охотно согласились, хотя мистер Шоттс спросил, почему я говорю о нем в мужском роде, и добавил, что по неясной причине ему кажется, что здесь поработала женщина.

Я был очарован тем, что у меня появился Ватсон.

– Любая женщина вернула бы вещи на место, переходя дальше. Они инстинктивно поступают так. Например, на то, чтобы вернуть туфли и тапочки обратно в коробку, потребовалась бы лишь пара движений. Но даже самый аккуратный мужчина поступил бы так же, как и этот парень: продолжил поиски, собираясь вернуть все на места после их окончания.

И снова они согласились со мной; при этом они не пытались умничать. Я все еще считаю, что моя теория была разумной, хоть я и ошибся кое в чем.

Помимо беспорядков, ничто в комнате не заинтересовало детективов. Был поднят вопрос об отпечатках пальцев, и мистер Голдбергер покрыл своим порошком множество пятен на мебели, но вот фотографировал он их лишь изредка. Думаю, что его обескураживал монолог мистера Шоттса о том, что возиться с отпечатками бесполезно и нелепо.

Стол с открытой крышкой показывал: если у мистера Шарвана и были личные письма или бумаги, то хранил он их в каком-то другом месте. Помимо предоставленной миссис Бейли канцелярии, здесь был список из прачечной, местные счета,[35] связка аннулированных чеков из Сэтори-банка, несколько рекламных проспектов и больше ничего, кроме обычных письменных принадлежностей. Содержимое ящика стола было разложено на стуле и состояло из каталогов музыкальных магазинов, нескольких журналов о кинематографе, пачки телеграфных бланков, нераспечатанной колоды карт, маленького словарика, упаковочной бумаги и маленького клубка шпагата.

Теоретически, если проанализировать все эти предметы, можно было бы получить какие-то сведения о характере их владельца и его прошлом; но поскольку сыщики были правы, решив, что ни одна из этих вещей не поможет разгадать загадку, то, может, лучше не тратить на них время, а перейти в комнату Сары Парнхэм – девичью, строгую, благодаря игре прямых линий не лишенную художественности, но совершенно скучную. Она не была совершенно лишена индивидуальности, ведь, войдя в нее, все мы невольно стали передвигаться на цыпочках и, тем самым, стали вести себя, словно шпионы.

В комнате Эвадны Парнхэм мы вновь смогли нормально ходить. Как я заметил, она не была святилищем, где нужно быть ниже травы. Сломанная пилочка, ножницы с обломанными кончиками и помятый нож для бумаг лежали на шелковом шарфе, куда их бросила Дот Бейли после того, как показала нам. Их осмотрели, как осмотрели и сломанные молоточки,[36] и несмотря на единодушное мнение, что хотя кто-то и «поработал» над ксилофоном, к убийству это, похоже, не имеет никакого отношения, мистер Голдбергер упаковал предметы в конверты и спрятал их в карман. Голубоглазая кукла не удостоилась такой же чести, хотя сержант Кэмпбелл и прощупал как следует ее юбку перед тем, как мы вышли в холл и направились в комнату Дот Бейли.

Это была молодежная и явно жилая комната, так что, несмотря на наличие современной мишуры, она была свежа и привлекательна. Там был большой стол, заваленный набросками; а на мольберте у окна была установлена чертежная доска. У Дот были стремления к творчеству, которые пока еще не переросли в амбиции. Недавно она заняла третье место на конкурсе любительских плакатов – изображение огромного шпиля на фоне луны было прикреплено к двери маленькими круглыми кнопками. Справа от двери вместо письменного был карточный столик, а на нем стояла готовая к использованию портативная пишущая машинка.

Должен упомянуть: мистер Голдбергер не стал заходить в комнату Дот вместе с нами. Дойдя до дверей, он, ничего не объясняя, покинул нас – словно вспомнил о какой-то невыполненной задаче, например, о том, что с носа куклы так и не были взяты отпечатки пальцев. Я так и не узнал, в чем была его цель, так что я не смогу поведать об этом.

Он вернулся к нам, когда мистер Шоттс вставил лист бумаги в пишущую машинку и напечатал двумя пальцами: «Простите. Другого выхода не было...». Он триумфально продемонстрировал нам результат своих усилий:

– Та же самая машинка! Та же самая лента. Те же самые зазубрины на «о».

Как раз в этот момент вернулся мистер Голдбергер, который захотел услышать объяснения и, получив их, воскликнул:

– Какого черта! В кино было душно. Только взгляните на блестящие клавиши. Идеальные отпечатки. Идеальные! И вот пришли вы и стерли их собственными руками. Болван! Я…

У тут Кадуолладер вынул изо рта оливковую ветвь, ведь ему нужно было заговорить. С тревогой глядя на маленькие круглые клавиши, он сказал:

– Но отпечатки принадлежали мистеру Шарвану, разве не так? Похоже, что он пришел сюда и воспользовался этой машинкой.

– Верно, – вежливо согласился мистер Голдбергер. – Верно. Он мог это сделать. А мог и не делать. Если ему нужно было напечатать записку, то почему он пришел сюда ради нескольких слов, тогда как он мог точно так же написать их карандашом?

Сержант Кэмпбелл почесал затылок и возразил:

– Да, но зачем кому-то еще это делать?

– Чтобы все выглядело как самоубийство. Подделать подпись…

– А затем, – продолжил мистер Шоттс, – он утащил пушку, чтобы ее было не найти?

– Если пистолет унесли, то это не обязательно сделал тот же человек, который написал записку, – терпеливо пояснил мистер Голдбергер. – В любом случае, если записку напечатал сам Шарван, нам бы не помешали его отпечатки, чтобы подтвердить это, разве не так?

– Я думаю, что парень покончил с собой, а потом кто-то стащил пушку, – признался сержант Кэмпбелл.

Да, шотландцы не лишены воображения.