Одесса горела. Каждую ночь в разных местах вспыхивали пожары из-за не прекращающихся бомбежек. Трупы никто не убирал — и тут, и там на тротуарах лежали мертвые люди. А еще лошади… Груды вещей — старого, изношенного рванья — ветер разносил по мостовым. Страх висел в воздухе как что-то реальное, осязаемое — как топор, подвешенный над головами. Никто не знал, как дальше жить…

В начале октября Зину разбудили страшные взрывы. Таких она не слышала в последнее время. Кое-как, наспех одевшись, вместе с остальными жильцами она выбежала на улицу. Казалось, еще немного, и их дом тоже взлетит на воздух…

Над Одессой стояло марево пожарищ, Зина отчетливо запомнила тот момент, когда ночное небо из черного вдруг стало огненно-алым. Словно их всех, стоящих и видящих, как горит их дом, живьем поглотил ад…

— Румыны на подходе, — вдруг услышала она. Один из соседей, пожилой мужчина, работавший в военкомате, повернулся к Зине, и ее напугало жуткое выражение его лица. — Со дня на день займут город. И нам всем конец…

— Не сметь… — попыталась было остановить его Крестовская, но тут же осеклась: поняла, почувствовала, что уж слишком нелепыми выглядят любые пропагандистские лозунги. Вот теперь, именно теперь они полностью исчезли, были стерты с лица земли под напором подступающей к ним бездны правды…

— Перестаньте, Зина, — даже не услышав, а увидев движение ее губ, усмехнулся сосед. — Нам с вами в первую очередь конец. Мне — как большевику, а вам — как сотруднице НКВД. Выбирайте — расстреляют или повесят?

— Что это жгут? — Зина сделала вид, что не слышит. Она не могла оторвать глаз от страшного марева, внушавшего ей просто непреодолимый ужас.

— Склады палят, — ответил сосед. — Чтобы не сдавать врагу. Здесь, в центре города, на Слободке и Пересыпи. Это наши… Все сожгут… Говорят, приказ…

— Не может быть… — снова попыталась возразить ему Зина, но тут же опять умолкла.

— Правда, — зло бросил сосед. — Вы что, не понимаете? Нас уже нет! Нас кинули на произвол судьбы! Вы знаете, какая в городе паника? Катастрофа уже случилась. Если будет хуже — это никого больше не удивит.

Крестовскую как камнем по голове ударили: этот малознакомый человек словно показал ей то, что ее ждет…

В тот вечер Зина возвращалась гораздо позже обычного. До начала комендантского часа оставалось совсем немного, но за этим уже никто не следил, одесситы оставались верны себе. И тут две тени выросли из переулка прямо ей наперерез. Заговорил, судя по всему, главный:

— Але, барышня! А подойди сюда. Ану гони винтовку, сука!

Два пьяных, опустившихся жлоба. Под наркотиками — Зина это вмиг по глазам определила, — оттого очень опасные.

— И сумку свою давай! — пискнул второй.

Грабежи в Одессе были обычным делом, ну а тем более сейчас. Грабили всех, брали даже самые ненужные, старые и ношеные вещи. Но Зина в первый раз столкнулась с таким. Паники у нее не было. Отступив шаг назад, Крестовская вскинула винтовку к плечу:

— Еще шаг — буду стрелять!

— Да ты охренела, сука? — Один из жлобов двинулся вперед.

Недолго думая, Зина выстрелила ему под ноги. Фонтанчик щебня осыпал его брюки. Взвизгнув, жлоб бросился обратно в переулок. Следом за ним потрусил второй. Зину колотило, как в лихорадке — но не от того, что она стреляла под ноги, а от того, что она поняла, что могла выстрелить прямо ему в лицо…

Дверь ее комнаты была приоткрыта. Крестовская остановилась в коридоре. В последний месяц их огромная коммунальная квартира стремительно пустела, каждый день жильцов становилось все меньше. Многие уехали в эвакуацию, кто-то решил спрятаться у родственников в деревне и переждать там… Даже постоянная жительница квартиры, ее, можно сказать, талисман, тетя Валя, уехала, решив пересидеть страшный период у сестры в Херсоне.

Поэтому приоткрытая дверь означала одно — ничего хорошего ее здесь не ждет. Это мог быть кто угодно, в том числе и мародеры, которые свободно шарили по всем квартирам. И никто не мог их остановить.

— Заходи, не бойся, — вдруг из-за двери раздался знакомый голос, сдерживающий смех, и Зина с замирающим сердцем бросилась внутрь…

Все эти месяцы она не видела Бершадова, не знала, что с ним, как он… В управлении Григорий почти не появлялся. И вот теперь он стоял в ее комнате — похудевший, загоревший, еще более смуглый, чем прежде, но такой… бесконечно любимый.

Не понимая, что делает, Зина бросилась ему на шею. Он, это был он, человек, которого она так любила, о чем сама себе не хотела, не могла признаться…

Бершадов с трудом разжал эти объятья и усадил Зину на диван.

— Я пришел за тобой. Собирай вещи.

— Зачем? — Крестовская смотрела на него во все глаза, похоже, она пока не пришла в себя.

— Мы уходим, — Бершадов говорил коротко. — Со дня на день румыны и немцы займут город. Войска, оборонявшие Одессу, перебрасывают в Севастополь. Дан приказ сдать Одессу врагу.

— Что?! — воскликнула Зина. — Нас бросают на произвол судьбы? Целый город? Вот так просто, 250 тысяч человек?! А как же… как же мы все?!

— Это отступление, — скучно произнес Бершадов. — Дан приказ — военные должны подчиниться. И ты тоже…

— Нет! Это же… так же нельзя! — Зина пыталась сдержать себя от крика. — Как они могут уйти? Бросить все? Это же просто преступление!

— Здесь уже ничего не сделаешь, — Григорий пожал плечами. — Слова бесполезны. Когда румыны и немцы войдут в Одессу, начнется ад. Поэтому еще раз повторяю: собирай вещи. Бери только самое необходимое.

— Куда мы едем? — Зина была готова сдаться.

— Не мы. Ты. Ты едешь в эвакуацию, в Среднюю Азию. И будешь ждать меня там, когда закончится война.

— А ты? Что ты будешь делать?

— Я остаюсь в осажденной Одессе. У меня приказ.

— Какой приказ?

Григорий долго молчал. Потом, вздохнув, произнес:

— Я скажу тебе правду. Я остаюсь в Одессе, чтобы организовать подпольное сопротивление, когда румыны займут город. Наши отряды будут базироваться в катакомбах. Вот уже два месяца, август и сентябрь, как я живу в катакомбах по другим документам. Теперь у меня другое имя. Я и еще такие, как я, — мы остаемся. — Он замолчал. — На смерть… На верную смерть…

— И я остаюсь, — воскликнула, перебивая его, Зина. На ее лице не дрогнул ни один мускул.

— Ты не понимаешь! — схватился за голову Бершадов. — Когда город займут, тебя расстреляют одной из первых. Ты же коммунистка, сотрудница НКВД! Все соседи на тебя покажут, все знают твое место работы. У тебя нет ни одного шанса спастись!

Крестовская смотрела на него во все глаза. Она поняла одно — они должны расстаться. По сравнению с этим расстрел казался более легкой карой. Бершадов принял ее молчание за знак согласия.

— У меня есть возможность сегодня ночью по железной дороге переправить тебя в Харьков, пока ходят поезда, — сказал он сухо. — Оттуда ты поедешь в Москву, а затем в Ташкент. Это единственное правильное решение. Другого выхода я не вижу. Поэтому собирайся.

— А я вижу другое решение, — голос Зины был абсолютно спокоен. — Я уйду в катакомбы вместе с тобой. Запомни раз и навсегда: я никуда не поеду.

— Я… Я… Сотню раз проклинал твою глупость! — Вскочив с дивана, Григорий заметался по комнате. — Пойми, ты не подходишь для конспиративной работы! Ты не разведчик! Сама провалишься и сдашь всех! Ты хоть понимаешь, что тебя ждет? Если тебя поймают — а тебя поймают! — то тебя будут пытать! Жутко, страшно, до тех пор, пока ты всех не выдашь! А так у тебя есть хоть один шанс спастись!..

Он все ходил и ходил. Зина молчала. Она понимала, что Бершадову нужно выговориться. Как минимум — избавиться от его злости.

— Посмотри, — вдруг произнесла Зина и вытянула руку вперед. Сверкнул серебряный браслет в виде змейки, полученный ею после расследования о Змее Сварога. — Посмотри, — повторила она, — посмотри, я ношу твой подарок. Он всегда со мной, я не расстаюсь с ним ни на один день. Посмотри на меня! Я говорю правду! Я никуда не уеду! Точка…

А дальше произошло невообразимое: Бершадов рухнул на колени и принялся целовать ее ноги…

Это была первая и пока единственная ночь их любви. Зина буквально теряла сознание, растворяясь в каждой клетке этого человека, который стал ее сердцем. Все те чувства, все то, что она чувствовала к Андрею Угарову, к Виктору Баргу, было лишь легким, спокойным ручейком над лазурным морем — если это вообще можно было сравнивать. В ее душе разгорелся огнедышащий вулкан, который был готов испепелить ее саму.

Она буквально умирала в его руках, сгорала в пламени и заново возрождалась… Новая женщина, ради своей любви способная на все…

На рассвете Бершадов с нежностью притянул ее к себе:

— Пусть будет так. Ты теперь всегда будешь мое сердце. До конца жизни. Навечно. Мы. Вдвоем…

И она плакала и смеялась — в пепле пожарища, захватившего город…

Страшно было подумать, но это пожарище напоминало ей ее любовь…

— Все равно надо уходить, — отстранившись от Зины, Бершадов поднялся с кровати. — Я так и думал, что ты откажешься уезжать. Поэтому приготовил тебе новые документы. Отсюда, с этой квартиры ты съедешь. Здесь каждый все знает о тебе. Ты пойдешь жить в другое место и под другим именем, и будешь выполнять мои задания. Учти, это ты сделала свой выбор.

— Я клянусь, что тебя не подведу, — пылко начала Зина, но Бершадов, сморщившись, прервал ее:

— Прекрати… Все это пустые слова. Ты и понятия не имеешь, с чем тебе придется столкнуться. Поэтому лучше молчи.

Она надолго замолчал. Потом из кармана брюк достал новенький паспорт и ключ:

— Вот твои документы, — протянул их Зине. — Ты теперь Клименко Анна Владимировна, уроженка Одессы. Ты работала учительницей начальных классов в 121 школе. Теперь живешь по адресу Градоначальницкая, 10, квартира 3. Это огромная коммуна, вся пустая. Комнату выбирай любую. Как только заселишься, сразу поставь новый замок. Связь будем держать через кафе на Староконном рынке — кафе «Луч», выходит на Среднюю улицу. Как только сделаешь ключ, иди в это кафе. За стойкой будет стоять пожилой мужчина, его зовут Михалыч. Ты спросишь его: «У вас хлеб по карточкам?» Он посмотрит на тебя и ответит: «Какой хлеб, дамочка? Возьмите лучше борщ». После этого ты сядешь за столик, он принесет тебе тарелку борща и салфетку. В салфетке будет моя записка с инструкциями. Ничего не записывай! Записку читай дома. Съешь борщ и уйдешь. Все поняла?

— Да, — Зина молчала, впитывая информацию.

— Хорошо, — кивнул Бершадов. — Паспорт, ключ от квартиры и деньги на замок оставляю на столе. Теперь ухожу. Через час — прошу, смотри на часы! — вырвалось у него, — ты должна покинуть эту квартиру. Возьми самое необходимое, остальное придется бросить. И… ничего не бойся… — он снова запнулся. — Не бойся! — повторил уже тверже.

У двери они обнялись. Потом Бершадов отстранил Зину от себя.

— Большинство сотрудников управления уехали, предпочли эвакуацию… Очень мало осталось таких, как ты.

— Идущие на смерть приветствуют тебя! — Зина бросила первое, пришедшее в голову.

— Не смешно, Зина, — качнул головой Григорий, в глазах его отразилась печаль. — Не смешно…

Поцеловав ее, рванул вниз по ступенькам…

Крестовская не сильно расстраивалась из-за оставленных вещей. Загрузив два больших чемодана — в один она все-таки умудрилась впихнуть мамин сервиз и книги, — Зина покинула дом на Соборной площади…

Она сделала свой выбор. Бершадов сказал правду: очень мало было таких, как она…

22 июня 1941 года личный состав одесской школы милиции находился под Харьковом возле села Безлюдовка. Там проводились ежегодные летние сборы курсантов. Когда поступила команда главного управления РКМ НКВД Украины об эвакуации всех милицейских школ в Узбекскую ССР, все его выполнили. А одесситы обратились в Киев с просьбой остаться для обороны родного города.

Разрешение было получено. Еще с 26 июня по Одесскому гарнизону в городе было введено военное положение. Курсанты и офицеры вместе с работниками всех управлений НКВД приступили к охране общественного порядка, создав патрульные отряды. Теперь школа милиции была боевой единицей НКВД. Она должна была решать вопросы по обеспечению общественного порядка во время налета вражеских самолетов, разбираться с задержанием дезертиров, бороться со шпионами, мародерами, спекулянтами… В общем, дел хватало… А еще надо было содействовать мобилизации населения на трудовые работы, в частности, по строительству оборонительных рубежей вокруг Одессы, а также баррикад в самом городе…

А фронт между тем стремительно приближался. Первыми непосредственное участие в уничтожении врага приняли сотрудники милиции. Через несколько дней после начала войны все они вошли в состав специального истребительного батальона.

Этот батальон сразу был отправлен на передовую. Об активном участии офицеров милиции, НКВД в обороне города говорит и тот факт, что большинство истребительных батальонов, сформированных в Одессе, возглавили именно они. Эти батальоны занимали боевые участки оборонительного фронта в районе села Дальник и не раз сталкивались в неравном бою с врагами.

Согласно полученному приказу, в конце июля из Одессы начали эвакуировать следственный изолятор. Оставшиеся, не попавшие под эвакуацию автомобили были переданы в милицейские батальоны и использовались вплоть до окончания обороны Одессы. Это превратило милицейские батальоны в хорошо вооруженные и мобильные военные единицы.

Со временем в Одессу стали прибывать работники НКВД, которые отступили из оккупированных областей Украины и Молдавии. По инициативе руководства одесской милиции был создан отряд особого назначения войск НКВД Одесского Оборонительного района. 26 августа 1941 года в приказе № 011 войск Приморской армии отмечалось: «Сформировать УНКВД по Одесской области отряд войск особого назначения в количестве 1200 человек, зачислить на все виды довольствия, кроме денежного». В состав отряда вошли сотрудники милиции и НКВД Одесской и Измаильской областей и две роты Одесского конвойного полка НКВД. Личный состав размещался в санатории Дзержинского и на Пироговской улице.

В начале войны отряд выходил на левый фланг Первого морского полка в районе Чабанки и хутора Гиндендор, в котором проживали немцы. Район патрулировали ночью. Возле Лузановки проезд в Николаев и Херсон контролировали на машинах. Некоторые руководители торговли и спекулянты пытались вывозить деньги чемоданами. Кого задерживали — отправляли на улицу Дидрихсона, где находился штаб обороны Одессы, там их ждал военный трибунал.

В начале обороны отряд стал тактическим резервом командования Приморской армии. Его мобильность позволяла перебрасывать конкретное количество бойцов для решения локальных боевых задач. Батальоны отряда особого назначения перебрасывали на сложные участки фронта в наиболее критические моменты. Они защищали Одессу под Дофиновкой, Лузановкой, Татаркой, Дачным, в районе села Протопоповки — Августовки и под Дальником.

Вот как вспоминал об этом один из курсантов: «Вышли на передовую — Лузановское направление, было очень трудно. Невозможно все это описать. Ежедневно 3–4 артподготовки всех видов оружия и после следовало наступление. Не доходя 100–150 метров до наших окопов, враг дальше продвинуться не мог. Были горы трупов, нечем было дышать, не было капли воды, чтобы промочить горло. Стояла страшная жара. Но мы стояли насмерть. За 4 дня боев погибли очень многие. Выдавала нас синяя одежда».

22 сентября роты срочно были переброшены на северную окраину села Дальник, на ликвидацию ожидающегося прорыва. Когда они прибыли на место назначения, их сразу ввели в бой. Бойцы продвинулись метров на 200–300. Но наступление было остановлено сильным огнем противника из пулеметов и минометов. Высланные на поддержку наступления рот три танка были подбиты артиллерией противника, один — вместе с экипажем… Наступление захлебнулось. Наибольшие потери личного состава были в ночное время, когда бойцы старались пополниться боеприпасами и продовольствием, и вообще в ночное время противник постоянно вел тревожащий пулеметный огонь.

Свидетельством активной обороны Одессы является двухдневный бой в начале октября в районе Дальника. Части регулярной Красной армии разгромили тогда четыре батальона румынской пехоты, 75-й пехотный полк 27-й немецкой дивизии. Самым ужасным было то, что этот бой проходил в те дни, когда большинство воинских частей, оборонявших город, уже бросили его и эвакуировались в Крым… Под Дальником солдаты стояли насмерть, еще не зная, что на помощь им никто не придет… Никакого подкрепления не будет… Командование уже приняло решение бросить Одессу, отдать ее врагу…

Дальнейшая хроника деятельности этого героического подразделения остается фактически неизвестной. Журнал боевых действий отряда оказался уничтожен.

По отдельным документам был установлен руководящий состав отряда особого назначения. Командир отряда — П. И. Демченко (бывший начальник школы милиции), комиссар отряда — Самойлов. Начальник штаба отряда — Н. Г. Барышников. Секретарь партбюро — Рыбаков. Командиры рот отряда — Харченко, Матузный, Сидоров…

Красноармейская газета войск НКВД «На защиту Родины» под заголовком «Мужественный командир» описывает один из боев так: «26 сентября 1941 года недалеко от Одессы велось ожесточенное наступление немецко-румынских войск. Наши части отходили под ударами превосходящих сил противника. Фронт был прорван в нескольких местах. На ликвидацию прорыва был послан отряд войск НКВД под командованием Барышникова. Будучи начальником штаба отряда, он все время находился на линии огня, умело управляя боем. Поднимал дух бойцов. Пять раз в этот день враг бросался в атаку, но был отбит с большими для него потерями. Точно призывной набата, несся клич командира: «Бей их, гадов, всех до единого!»

Отряд войск особого назначения, как и все работники милиции Одессы, оставили город по приказу Ставки. В ночь на 8 октября личный состав рот с переднего края был отправлен в эвакуацию, в тыл. Рядовой и сержантский состав был передан 95-й стрелковой дивизии непосредственно у командного пункта генерал-майора Воробьева в Холодной Балке. Офицерский состав был эвакуирован 10 октября в Крым.

Однако часть сотрудников милиции, в частности, работники уголовного розыска и офицеры различных управлений НКВД, были поставлена перед непростым выбором: им предлагалось остаться в тылу для организации подпольно-партизанского движения, после того, как город будет занят врагом…

Выбор этот был страшным. Тогда еще никто ничего не знал, но все понимали, что это был выбор между, возможно, тихой, спокойной жизнью в эвакуации и долей предполагаемого смертника. Как бы там ни было, но участь сотрудника НКВД, оставшегося в тылу, в оккупированном городе, при разоблачении была бы незавидна. У него не было ни единого шанса спастись. В полном смысле это был выбор между жизнью и смертью, между обыденным существованием и героизмом.

Никто никого не принуждал, каждый самостоятельно решал свою судьбу. Все прекрасно отдавали себе отчет в том, каких усилий потребуется не только для того, чтобы заниматься подпольной деятельностью, но и просто выжить. Поэтому большинство сотрудников НКВД и милиции, да и все, кто мог, предпочли эвакуацию…

Но были и те, что остались. Это одна из самых темных, трагических страниц истории Одессы, и все это еще требует детального изучения.

Остались герои. По непроверенным данным, таких было 45 человек…