6

подсыхающей. Одну маленькую копешку склал. А

7

гдѣ ворохнет, подымается* свѣтящiйся пух бузлуч-

8

ковъ**, или одуванчиков, как сквозистыя***, мелкiя мушки, <–>

9

кружится, вьется, лезет в лицо. Маленькая бабочка

10

трепещет крылышками и вся сквозит; и всё пахнет сѣ-

11

ном и влажность<ю> (?) дождя, <–> луг, пѣсок. Мечтает

12

солдат-часовой, опершись на дул<о>, мечтают надзира-

13

тели, глядя невидящим взглядом перед собой, меч-

14

тают уголовные и политическiе. Опустив головы, за-

15

ложив руки назад или в карман<ы>, каждый ду-

16

мает о чем-то о своем… О чем? И странно, что

17

мы вот кружимъ так по этим отшлифованным

18

арестантскими ногами скользкимъ камням, а

19

не сойдемся в круг, не запоем общую пѣсню; и слу-

20

шали бы ее вечерняя свежесть и чуткость, и были

21

трогательны наши – пусть арестантскiя – пѣсни, и

22

многое сразу**** стяжало бы сердце, и чувствовалъ бы въ

23

легких восхожение к сердцу людей, <–> и общность, и

24

надежда, и единенiе… Какая-то трогательность у

25

наш<их> (?) тенетъ и арестантской поэзiи… Теперь пони-

26

маю "Славное озеро свѣтлый Байкал…" и готов за-

27

плакать об этой горней тоске о волѣ, о потерянном

28

мiре*****…

* далее следует назачеркнутое «сквозь» (начальный вариант).

** Бузлучок  – одуванчик. В Донском словаре [5]  только как «корень, клубень». Одуванчики имеют сильно развитые, утолщенные корневища. Очевидно, за мясистые корневища казаки и назвали одуванчики бузлучками.  (Сообщено Л. У. Вороковой). См. также о цветущих одуванчиках: «развертывались золотые бутоны бузлучков» ( Федор Крюков. «Зыбь»).

***  Сквозистый – пропускающий сквозь себя свет; позволяющий различать что-либо  сквозь себя. Пример: «в голых, сквозистых  ветвях, в вишневых кустах, чуть запушенных первым пухом, клейким весенним пухом» («Зыбь»). Эта повесть написана летом 1909 г. в «Крестах». Там же, судя по тексту, сделана и эта дневниковая запись.

**** Исправлено из « вмиг ».

***** Здесь « мiръ » в толстовском понимании (как человеческое единение)

И нтересующий нас текст выполнен в авторской орфографии с «и десятеричным» и ятями [6] , но в большинстве случаев без конечных еров.

Итак, в короткой этой записи (190 слов) запечатлен некий день, переломный для духовного пути Федора Крюкова. День этот можно уверенно датировать 10 июнем 1909 года, ведь описана прогулка по тюремному садику близ Невы, а с мая по август того года Ф. Д. Крюков провел в петербургских «Крестах»: подписавшие Выборгское воззвание депутаты Первой Государственной Думы по три месяца отсидели – кто здесь, а кто в московской «Таганке».

Наиболее полное эхо этого текста мы слышим в рассказе «Полчаса» (Русское Богатство, 1910,  № 4), где также описана прогулка по тюремному дворику «Крестов». Вот о старике-заключенном, выкашивающем дворик: «Он ворошит подсохшие ряды и складывает меленькие копешки. От выспевших одуванчиков поднимается мелкий пух, как рой сквозистых мелких мушек.  Медленно кружится в солнечном свете, вьется, летит навстречу – прямо в лицо.  Маленькая бабочка трепещет крылышками, и так мило сквозят они на солнышке.  Пахнет свежим сеном, веет мечтой о далекой родине, о сенокосе, о песнях…»

Дневниковый стиль Ф. Д. Крюкова явственно аукается со слогом дневника вольноопределяющегося студента (третья часть «Тихого Дона»). Это же относится и к оформлению дневника: дата поставлена слева сверху, состоит из числа (арабская цифра) и месяца (со строчной буквы, словом), а заканчивается точкой и абзацем.

Перед тем, как показать семантическую и духовную близость двух столь разных, казалось бы, дневников, остановимся на параллелях этой странички из дневника писателя и «Тихого Дона».

Опустим общеречевые и большинство лексических параллелей. Из того, что в 22 строке крюковского дневника встречается выражение   «многое сразу стяжало  бы сердце», а в «Тихом Доне» есть слова « стяжавший … славу » (ТД: 4, XIII, 90), ровным счетом ничего не следует. И не стоит очень радоваться, найдя в 14 строке идиому «опустив головы», а после дважды обнаружив такую же («опустив голову») в первой книге романа.

Обратимся к тем параллелям, которые следует признать редкими. И хотя каждая из них сама по себе тоже не может быть аргументом в споре об авторстве «Тихого Дона», весь этот отнюдь не разноголосый хор говорит нам о единстве речевой ткани двух текстов Федора Крюкова – его короткой дневниковой записи и четырехтомной казачьей эпопеи. И дело тут даже не в сумме лексических, синтаксических, образных и стилистических совпадений, дело в единстве того духовного конфликта, который в 1909 году выплеснулся на страницу дневника писателя, и результатом которого в конечном счете стал роман «Тихий Дон». Путь о ранней прозы Крюкова к его роману проходит через ушко этой скромной дневниковой странички.

Строки 3–4: «от Невы  наносило дымом и желанною свежестью ». Вспомним : «От проходивших сотен  наносило конским потом и кислотным душком ременной амуниции» (ТД: 6, LX, 392).

Строка 6: « копешку склал ».   См.: «лежали копешками »   (ТД: 4, III, 38). Кроме того, в романе несколько раз « поклали », « покладем ».

Строка 7: «где  ворохнет ». В «Тихом Доне» глагол « ворохнуть » – многократно.

Строки 7–8: « светящийся   пух … одуванчиков, как  сквозистые, мелкие мушки ».

Та же авторская метафора в «Тихом Доне»: « На лугу кисейной занавесью висела мошка ».   (ТД: 6, II, 21). Кисейная – это и есть светящаяся, «сквозистая» занавесь. Только в одном случае это пух одуванчиков, который сравнивается с мошкарой (так же лезет в лицо и в глаза!), а в другом – сама мошкара.

Строки 10–11: « и все   пахнет сеном и влажностью   дождя  – луг, песок ». См. в романе: « свежо и радостно запахло сеном» (ТД: 6, XXXVIII, 251). Так и в последней, явно сфальсифицированной части романа: « Свежо и радостно пахло сеном » (ТД: 8, VI, 359). При этом: « пахнет влажной травой »   (ТД: 7, VIII, 62) И вновь Крюков: « Пахло отпотевшей землей и влажным кизячным дымом ». (Первая фраза повести «Зыбь», которая пишется в тех же «Крестах» и в том же 1909-м). И еще из этой повести: « Согретая за день земля дышала влажным теплом, запахом старого подсыхающего навозца и клейким ароматом первой молодой зелени ».

В романе выражение «влажная земля» встречается десять раз. С этим, может быть, самым любимым эпитетом Крюкова, многократно соседствуют почва, борозда, трава, опавшая листва, глина, суглинок, щебень, песчаная россыпь, ветер, глаза, взгляд, руки, усы, губы, зубы. Большая часть этого набора обнаруживается и в ранней прозе Крюкова: влажными оказываются тепло земли, дым, пыль, ветер, воздух, взгляд, глаза, руки, губы, зубы…

Строки 12–13: «мечтают надзиратели, глядя   невидящим взглядом   перед собой …». Вариации на тему этого клише, описывающего отрешенный взгляд человека, встречаются в «Тихом Доне» несколько раз. Практически полное совпадение формул таково: «… глядя перед собой невидящими глазами » (ТД: 4, VII, 81).

Строки 15–16: « каждый   думает о чем-то о своем». Но:  «думая о чем-то своем» (ТД: 1, XIV, 67); « думая о чем-то своем » (ТД: 3, XV, 348); « думая о чем-то своем » (ТД: 6, XX, 163).

Строки 16–18: « И странно, что мы вот кружимъ так по этим отшлифованным арестантскими ногами скользкимъ камням…» вскоре   откликнулись в рассказе «Полчаса»: «Кружимся по узким плитам панели. Арестантские ноги отшлифовали их под мрамор…»

Строки 21 и 24 (о песне): « трогательны наши… песни… надежда и  единение ». В романе: «перед лицом надвигающейся опасности , трогательно единитесь» (ТД: 4, XVII, 164);   и в следующей книге именно о пении: «И, сливая  с его тенорком, по-бабьи трогательно  жалующимся, свой глуховатый бас» (ТД: 6, XLI, 273).

Строка 23: « восхожение (так! – А. Ч.) к сердцу людей ». А вот сухой остаток одного разговора Петра и Григория Мелеховых: «И ему и Григорию было донельзя ясно: стежки, прежде сплетавшие их, поросли непролазью пережитого, к сердцу не пройти » (ТД: 6, II, 26).

Один выбирает путь родной Донщины, другой – путь к красным.

«Восхожение к сердцу людей» – самая сокровенная мысль этой дневниковой записи Федора Крюкова. Это парафраз из четвертой песни Великого канона святителя Андрея Критского: «Лествица, юже виде древле великии в патриарсех, притча есть, о,  душе моя, детельнаго  восхожения (! – А. Ч.), разумному возшествию. Аще хощеши убо, деянием, и разумом, и видением живущи, обновися». В переводе: «Лестница, которую в древние времена видел великий патриарх, – это прообраз, душа моя, восхождения в деянии, ради возвышения разума. И если хочешь, то обновись жизнью – в делах, в разуме и в созерцании». (Здесь и ниже новейший перевод подмосковного священноинока-старообрядца Симеона.) Этому однако предшествует размышлении о том, почему «осужден» святитель (вспомним, что дневник Крюкова пишется в тюрьме). Андрей Критский кается:

«Нет в жизни ни греха, ни дела, ни зла, которым бы я, Спасе, не согрешил – умом, и разумом, и хотением, и готовностью, и нравом, и поступком. Согрешил – как никто никогда. Вот от чего я осужден, вот от кого обличен я , окаянный: от своей совести , тяжелее которой нет ничего в мире. Судия и Избавитель мой, Знающий меня, пощади, и избавь, и спаси меня, раба Твоего».

Этот контекст и включен при помощи реминисценции в дневниковую запись узника «Крестов».

Строки 26–27: « готов заплакать …». Ср.: « От запаха степного полынка мне   хочется плакать ...» (ТД: 4, XI, 113).