В издании это концовка XXII главы: «Держа в своей руке шершавую крупную руку Натальи, Григорий вышел на паперть. Кто-то нахлобучил ему на голову фуражку. Пахнуло полынным теплым ветерком с юга. Из степи тянуло прохладой. Где-то за Доном сине вилась молния, находил дождь, а за белой оградой, сливаясь с гулом голосов, зазывно и нежно позванивали бубенцы на переступавших с ноги на ногу лошадях».

Текстологи ИМЛИ просто не разобрали номер (и номер правильный) в верхнем правом углу страницы 79 (бывшей, как там и указано, разумеется, 75), и определили ее как стр. 76-bis из-за того, что на продолжающей ее текст странице стоит номер 76 (но это 76 по первоначальной нумерации!)

Соответственно, 76-ter становится 79-bis.

Не заметить и не исправить (за шесть лет работы целым институтом!) такую детскую ошибку можно лишь в одном случае – если сесть на рукопись и не подпускать к ней никого чужого (и даже своего).

С. 80 (первоначально 77). Сверху: синим карандашом зачеркнуто «Вставка к гл. 24» и сверху тем же карандашом «Гл. 24». Начинается: «Коршуновы прикатили…», что соответствует началу XXIII главы: «Коршуновы приехали…»

Перед нами даже не халтура. Перед нами тысячестраничный опус дилетанта-троечника, рассчитанный на то, что интересующийся пипл эту манную кашку от бешеной коровки схавает и подавиться забудет.

Как кур в ощип попал и Шолохов. Страницу 79-bis он должен был бы пронумеровать как 80. Так и было бы, когда бы он последовательно сочинял и ставил нумерацию. Но он сводил отдельные выписки и пагинацию проставлял задним числом. И, видимо, не заметил, что с. 79-bis прилипла к с. 79.

С равнивать две поэтики – дело эффективное, но малоэффектное и довольно хлопотное. Куда легче сопоставлять черновик и беловик одного автора. Идя этим путем и не подозревая о приготовленной ему ловуше, шолоховед Ф. Ф. Кузнецов отыскивает «хищный вислый по-скопчиному нос» («черновая» 1/4–5) [3]  и «вислый коршунячий нос» («перебеленная» 1/4), а потом пускается в такое рассуждение:

«…Шолохов и здесь вел мучительный поиск более точных слов и более выразительных деталей.  “Муки слова” здесь очевидны <…> Конечно же, «вислый коршунячий нос» – куда точнее, чем «вислый по-скопчиному нос», – тем более что современному читателю трудно понять, что значит это слово. Оно происходит от диалектного: “скопа” – разновидность ястреба (по другим данным – из семейства соколиных), то есть действительно указывает на “коршунячий” нос» [4]  …

Однако в самом раннем рассказе Крюкова есть такой портрет казака: «Нос у него был острый, “скопчиный”, брови густые и седые, а глаза маленькие, желтые» («Гулебщики»). Замена «скопца» на коршуна была сделана, чтобы развести омонимы и избежать комической двусмыслицы. А потому в романе: «масля в улыбке круглые, как казенные пуговицы, коршунячьи глаза» (ТД: 3, V, 269); «Перчаткой гладил Григорий черный ус, шевелил коршунячьим носом, из-под крылатых бровей угрюмым, осадистым взглядом провожал каждую сотню» (ТД: 6, XXXV, 224). При этом: «Безусый скопцеватый Аникей подмигивал Григорию, морща голое, бабье лицо…» (ТД: 1, XXI, 100); «– До тех пор, покеда ты, скопец, шерстью обрастешь…» (ТД: 4, VIII, 91); «Безусое, скопцеватое лицо Аникушки» (ТД: 7, XXIV, 233).

Птицу же автор романа называет «копчик» (ТД: 7, XVI, 157).

ОБ ОДНОМ ПОДСЧЕТЕ НА ПОЛЯХ РУКОПИСИ «ТИХОГО ДОНА»

И  вновь цитата из книги Ф. Ф. Кузнецова:

«Часть вторая

1.

Но начала первой главы второй части на этой странице так и не последовало.

Вместо него написан столбец цифр –

   50

  х 35

 1750

х  80

140000

Это хорошо знакомый каждому пишущему подсчет: число строк на странице – 50 множится на число печатных знаков в строке – 35, что дает 1750, далее число знаков на странице – 1750 умножается на количество страниц первой части рукописи – 80, что дает 140 тысяч печатных знаков.

Учитывая, что один авторский лист составляет 40 тысяч знаков, делим 140 тысяч на 40 тысяч и получаем: 3 с половиной авторских листа первой части “Тихого Дона”, которые Шолохов написал за месяц. А поскольку в первых двух книгах “Тихого Дона” 38 авторских листов, то, поделив их на три с половиной авторских листа, которые Шолохов писал за месяц, получим около 11 месяцев. Вторая книга романа “Тихий Дон” была сдана им в “Октябрь” одновременно с первой – в конце 1927 года. Обе книги печатались в этом журнале без перерыва и закончились публикацией в сдвоенном, девятом-десятом номере “Октября” за 1928 г.».

Согласимся с наблюдением шолоховеда: перед нами действительно прикидка «листажа» Первой части романа. Вот только вывод из этого наблюдения Ф. Ф. Кузнецова – для официального шолоховедения самый неутешительный.

Да, подсчет велся по «черновику» Первой части. Однако в этой рукописи не 80, а 85 (плюс 2 страницы вставки), то есть 87 страниц.

Все три «редакции» Первой части («черновая», «перебеленная» и «беловая») графически мало отличаются друг от друга: на странице действительно в среднем 50 строк (до 53-х), но не по 35, а по 45–50 знаков в строке (разумеется, считая и пробелы между словами, как это принято в книгоиздательском деле).

Приступая к новой работе, Федор Крюков обычно оставлял поля (слева или справа от текста), равные половине (!) страницы. Здесь он делал правку, а если начальный черновик его не устраивал, то здесь же, параллельно первому наброску, писатель создавал иной вариант текста. И это в строке черновых рукописей Крюкова («Булавинский бунт», «Группа Б.») действительно по 35–40 знаков). Почерк у Крюкова был куда мельче шолоховского, а потому такое число знаков свидетельствует о написании черновика (или, скорее, перечерненного первого беловика) в две колонки (одна из которых, впрочем, могла остаться пустой).

Шолохов механически скопировал и тем присвоил крюковский прикидку числа типографских знаков Первой части «Тихого Дона».

И его не смутило, что не совпадает число страниц (87 против 80), а количество знаков в строке его фальшивки в 1,4 раза больше, чем то, что взято для подсчета.

Этим вор и поймал себя за руку.

P. S. От «перебеленной» рукописи Шолохова дошли только 16 страниц. Но «беловая» рукопись занимает 92,5 страницы (плюс титульный лист с двумя эпиграфами).

После редактуры и добавлений в 1 части романа по изданию 165 000 знаков с пробелами (то есть 4,5 авторских листа). Если отформатировать Первую часть «Тихого Дона» по предложенным в «подсчете Шолохова» параметрам, то она займет около 100 страниц (при 93-х в «беловой» рукописи Шолохова).

ХУТОР ТАТАР<НИКОВ>СКИЙ

Т екст «Тихого Дона» устроен так, что под живым стеклом самых простых слов может таится бездна.

Вот старик Мелехов отправляется уличать Аксинью в связи с Григорием:

«Пантелей Прокофьевич чертом попер в калитку. Аксинья стала, поджидая его. Вошли в курень. Чисто выметенный земляной пол присыпан красноватой супесью, в переднем углу на лавке вынутые из печи пироги. Из горницы пахнет слежалой одеждой и почему-то – анисовыми яблоками» (1, X, 54).

Начнем с конца абзаца. Почему яблоки анисовые? Очевидно, потому, что в первой редакции Аксинья звалась Анисьей. Почему пахнет именно яблоками? Да потому, что плод первородного греха на Руси ассоциировался с яблоком (а не с виноградом, как в средиземноморских странах). Слежалая одежда – это те ветхозаветные «одежды из шкур», которые даются Адаму и Еве при изгнания из рая. Вынутые из печи пироги – одновременно и символ брачного пира, и напоминание о человеческой телесности. Красноватая супесь, которой присыпан земляной пол куреня – эхо адамы, крошки той адамы (красной земли), из которой и слеплен Адам. Почему Пантелей Прокофьевич, стремящийся уличить Аксинью, чертом попер в калитку? Да потому, что перед нами пародия на ветхозаветный гнев Саваофа. Пародия, предупрежденная тем, что Аксинья встречает старика с порожним ведром (дурная примета), а у ног ее кот (непременный спутник классической ведьмы).

Ш есть раз на первой страннице рукописи выведено «станица» и один раз «станичный майдан». Это про то, что в печатном тексте станет хутором Татарским, находящемся на правом высоком берегу Дона примерно в двадцати верстах от Вешенской (ниже по течению Дона) и в четырех верстах от «колена» реки за «Базками и Громковским хутором» (ТД: 2, X, 167).

Судя по упоминанию о меловом восьмисаженном обрыве (17 метров!) и выпущенной в печатном тексте географической привязке (Дон – с севера), описана не левобережная луговая Вешенская станица, а некая правобережная. (Напротив Вешенской на правом берегу Дона станиц нет.) При этом в сторону Вешенской повествователь смотрит именно с правого берега:

«Против станицы (Вешенской – А. Ч.) выгибается Дон кобаржиной татарского сагайдака, будто заворачивает вправо…»

(При взгляде с вешенского берега Дон заворачивал бы влево.)

«На Дону, уже в сумерках, с протяжным, перекатистым стоном хряснул лед, и первая с шорохом вылезла из воды, сжатая массивом поломанного льда, крыга. Лед разом взломало на протяжении четырех верст, до первого от хутора колена. Пошел стор. Под мерные удары церковного колокола на Дону, сотрясая берега, крушились, сталкиваясь, ледяные поля. У колена, там, где Дон, избочившись, заворачивает влево, образовался затор. Гул и скрежет налезающих крыг доносило до хутора» (ТД: 2, XVI, 196).

Первое колено от хутора Мелеховых – это поворот Дона на север у хутора Калиниского. Значит, хутор в четырех верстах западнее Калининского (между Калининским и Громковским).

В  романе хутор Мелеховых назван Татарским, а обитатели Татарского зовутся «татарцы».

В первой книге этого слова, впрочем, нет, а во второй оно мелькает лишь однажды (ТД: 4, VIII, 90). Зато в третьей встречается десять раз, а в четвертой – тринадцать. И все бы хорошо (дело на Дону, а, значит, речь вроде как про пограничный казачий хутор), когда б не упоминание в тексте о «сотне татарских казаков» (6, II, 20), «татарских казаках» (ТД: 6, XIII, 114), «татарской пехоте» (6, XXXII, 210; 6, XLVI, 293), «татарских пластунах» (6, XLVI, 290; 6, LIX, 378), «сотне татарских пластунов» (6, LXIII, 413), «пешей сотне татарцев» (6, XLVI, 290; 6, LVI, 358; 6, LVI, 363).

Но особенно комично: «Отряд татарских казаков под командой хорунжего Петра Мелехова…» (5, XXX, 386).

И как в этом контексте прикажете понимать фразу про казака с «татарским энергичным лицом» (6, VIII, 85) и слова «Молитвы от огня», где речь идет, в частности, о «татарском супостате» (3, VI, 278)?

При этом: Татарский конный полк   – один из полков Кавказской туземной конной дивизии, сформированный из этнических азербайджанцев. 23 августа 1914 года его командиром был назначен генерал-лейтенант Пётр Александрович Половцов.

Светлана и Андрей Макаровы предположили, что хутор Мелеховых (в протографе первоначально была станица) у подлинного автора назывался не Татарским, а Татарниковским [5] . Эпиграфом к своей работе авторы взяли такой текст:

«…Куст “татарина” состоял из трех отростков. Один был оторван, и, как отрубленная рука, торчал остаток ветки. На других двух было на каждом по цветку. Цветки эти когда-то были красные, теперь же были черные. Один стебель был сломан, и половина его, с грязным цветком на конце, висела книзу; другой, хотя и вымазанный черноземной грязью, все еще торчал кверху. Видно было, что весь кустик был переехан колесом и уже после поднялся и потому стоял боком, но все-таки стоял. Точно вырвали у него кусок тела, вывернули внутренности, оторвали руку, выкололи глаз. Но он все стоит и не сдается человеку, уничтожившему всех его братий кругом его… (Лев Толстой. Хаджи-Мурат).

Для Льва Толстого пунцовый цветок «татарина» (татарника) – не просто цветок. Это символ человеческой несгибаемости:

«Я набрал большой букет разных цветов и шел домой, когда заметил в канаве чудный малиновый, в полном цвету, репей того сорта, который у нас называется “татарином” и который старательно окашивают, а когда он нечаянно скошен, из сена покосники, чтобы не колоть на него рук. Мне вздумалось сорвать этот репей и положить его в середину букета. Я слез в канаву и, согнав впившегося в середину цветка и сладко и вяло заснувшего там мохнатого шмеля, принялся срывать цветок. Но это было очень трудно: мало того что стебель кололся со всех сторон, даже через платок, которым я завернул руку, – он был так страшно крепок, что я бился с ним минут пять, по одному разрывая волокна. Когда я, наконец, оторвал цветок, стебель уже был весь в лохмотьях, да и цветок уже не казался так свеж и красив. Кроме того, он по своей грубости и аляповатости не подходил к нежным цветам букета. Я пожалел, что напрасно погубил цветок, который был хорош в своем месте, и бросил его. Какая, однако, энергия и сила жизни, – подумал я, вспоминая те усилия, с которыми я отрывал цветок. – Как он усиленно защищал и дорого продал свою жизнь».