1. И вот Карл остался один в Уайтхолле со своей маленькой женой-француженкой, которая поддерживала эту робкую душу чувственной и нежной любовью и оказывала на него гораздо большее влияние, чем при жизни Бекингема. Лишившись контакта с общественным мнением, которое могли бы ему обеспечить ежегодные заседания парламента, на кого же он будет опираться, чтобы править? Он нашел двух человек, разделявших его властные наклонности и полагавших, как и он, что счастье народа может составить только твердое соблюдение всех прерогатив короля: один из них — это Лод, ставший архиепископом Кентерберийским в 1633 г.; он руководит церковными делами, а затем добавляет к ним и финансовые; а другой — бывший член опасного парламента 1628 г. Томас Уэнтворт, которого король в 1640 г. сделает графом Страффордом.
2. Нет человека более оклеветанного, чем Страффорд. Поскольку он был другом мятежных парламентариев Пима, Джона Элиота, Хемпдена, те сочли предательством его присоединение к сторонникам короля. «Я от вас не отстану, пока у вас голова на плечах», — сказал ему Пим. Жестокая и пророческая фраза, если вспомнить о том, что за этим последовало. Но в чем же состояло предательство? С самого начала своей карьеры Уэнтворт проводил в жизнь свои идеи. «Моим правилом, — сказал он, — будет не бороться с прерогативами короля вне парламента». Он расценивал народное доверие и королевскую власть как два элемента, необходимые для всякой здравой политики, где король был камнем, венчающим свод, и которого никто не может касаться, не поколебав все здание. Карл сразу же понял, какая пропасть разделяла профессиональных оппозиционеров и этого человека действия, просто созданного для правления. «Уэнтворт, — заметил он, — порядочный джентльмен». А заполучив его на свою службу, доверял ему самые сложные миссии: сделал его председателем Совета севера, потом послал усмирять Ирландию. Если бы он сразу же использовал его в Англии, быть может, Страффорд сумел бы сформировать постоянную армию, за отсутствием которой было невозможно осуществлять прерогативы короны, и тогда судьба Англии больше походила бы на судьбу Франции при Людовике XIV. Но Карл следовал доктринам Страффорда, не имея ни силы его характера, ни его организационного гения. Когда он решился наконец поставить его на передовой, партия для обоих уже была проиграна.
Антонис Ван Дейк. Портрет Томаса Уэнтворта, графа Страффорда. Около 1633
3. Уильям Лод, как и Страффорд, был человеком жестким, но добропорядочным. Этот властный архиепископ, не слишком приспособленный к тому, чтобы управлять англичанами, полагал, что в Церкви твердость вероучения лучше свободы мнений. Он желал навязать единообразие веры и церковных ритуалов. «Если он мог принудить, то не тратил время на убеждения». И всю свою жизнь следовал этой линии жесткого поведения. В Оксфорде оскорбил богословов-кальвинистов, сказав им, что пресвитериане так же опасны, как паписты. Поскольку он кланялся перед алтарем и склонял голову всякий раз, когда во время богослужения произносил имя Иисуса Христа, папа, ободренный столь утешительными симптомами, предложил ему сан кардинала. «Нет, — ответил Лод, — не сто́ит, пока Рим является тем, что он есть». Он был последователем Аристотеля и полагал, что привычка — вторая натура, и ему казалось, что единообразие церковных ритуалов неизбежно приведет к единству веры. И старался навязать и то и другое. Будучи лишен жестокости, он не сжигал и не пытал, но осуществлял над Церковью административную тиранию.
4. Опираясь на церковные суды и, в частности, на суд Высокой комиссии, он очищал университеты и духовенство. Надзирал за слишком протестантскими проповедями и приказывал сократить их. Запрещал недовольным общинам призывать «лекторов», чтобы дополнить англиканскую проповедь. Закрывал домовые церкви пуритан и запрещал их молитвенные собрания. Яков I в 1618 г. опубликовал «Книгу о спорте», в которой поощрял подданных продлевать свои воскресные забавы, пренебрегая пуританской субботой. И подкрепил это предложение превосходным доводом: слишком большая суровость и негибкость рискуют отвратить души от религии; спорт полезен для телесного здоровья и готовит людей к войне. Это заявление привело пуритан в ужас, и они отказались читать книгу в своих церквях. Яков не настаивал; Лод захотел принудить их. Настоящие протестанты с грустью видели, что благодаря влиянию королевы отношение к католикам отличается некоторой терпимостью, в то время как они сами подвергаются преследованиям. Войны на континенте заканчивались победой католических держав. Многие пуритане в отчаянии решили тогда покинуть родину и отправиться в Америку, подальше от Лода и Рима. Более 20 тыс. из них присоединились к пилигримам с «Мейфлауэра» и образовали ядро Новой Англии, где ввели наиболее характерные для Англии того времени установления. Возможно, что без давления Лода североамериканская цивилизация никогда бы не стала англосаксонской. Но тогда никто не мог предвидеть столь отдаленного последствия гонений, и жизнь тысяч пуританских семей в Англии, каждый вечер собиравшихся у очага, чтобы чтением Библии поддержать свою веру, полнилась горькими воспоминаниями и постоянной тревогой.
Антонис Ван Дейк. Уильям Лод, епископ Кентерберийский. 1636
5. Какие сборы мог взимать монарх, если соблюдал законы? Tunnage and Poundage? Взимание этой пошлины зависело от объема торговых сделок, но в течение полугода купцы Лондона, протестуя против заключения в тюрьму сэра Джона Элиота, которое сочли произволом, воздерживались от покупок и продаж. Коммерсанты отказывались от коммерции! Это было важным знаком, который не был понят. С помощью своих легистов, которые отыскивали в древних текстах архаичные права, король взимал уже вышедшие из употребления налоги, в том числе и «добровольные»: например, тех, кто обосновался в королевских лесах несколько веков назад, обязывали выкупать свои земли у короля; продавали дворянские титулы; вспомнили об обязательном рыцарстве, о подати на содержание ополчения (coat and conduct money), о налоге на извозчиков (hackney coaches) — новшестве того времени; потом стали продавать монополии придворным, что обогащало за счет населения и казну, и концессионеров. Карл хотел навязать своим подданным использование некоего мыла, плохо сваренного корпорацией таких «монополистов». Это мыло, разъедавшее и белье, и руки прачек, прозвали popish soap — папистским мылом. Хозяйки Лондона думали, что ожоги от него символичны, что таким же образом оно сжигает их души.
6. Между королевской четой, уединившейся в Уайтхолле среди прекрасных голландских и итальянских картин (которые король покупал на континенте), окруженной придворными, в кружевных воротниках, с длинными завитыми волосами, в широкополых фетровых шляпах с пером, и лондонскими купцами с их серьезными супругами-пуританками, в серых платьях, и коротко остриженными подмастерьями выросла тогда стена предрассудков, злобы и молчания. Враждебное общественное мнение уже не находило никакого предохранительного клапана. Никакого парламента больше не было, а стало быть, не было и общественных обсуждений; все сочинения подвергались цензуре; проповеди придирчиво разбирались Лодом; собрания были запрещены. Но, несмотря на непопулярность стольких мер, никакого серьезного возмущения долго не случалось. Для этого народа, пекшегося о соблюдении закона и привыкшего за век правления Тюдоров почитать государя священной особой, мятеж против короля все еще казался чудовищным поступком.
7. Среди старинных налогов, которые восстановили люди короля, был и ship money, то есть корабельный налог. Во все времена он был в ходу только в приморских городах, призванных участвовать в обороне побережья, предоставляя корабли и экипажи. Карл I распространил эту обязанность на всю страну и потребовал не кораблей, а денег на их постройку. Требование отнюдь не было абсурдным. Со времени Якова I из-за отсутствия мощного военного флота английская морская торговля была отдана на милость пиратов. Берберы осмеливались атаковать суда даже в английских водах и захватывали рабов даже на ирландском побережье. Когда Страффорд принял командование в Ирландии, его личные вещи были похищены пиратами. Карл I в своем письме городу Лондону описывает «эти грабежи со стороны турок и прочих пиратов, которые насильно отнимают суда, имущество и товары наших подданных», и просит город Лондон предоставить ему военный корабль водоизмещением в 900 тонн, а также четыре других, пятисоттонных, и один трехсоттонный, «все вместе с артиллерией, порохом и экипажами». Но чтобы англичане согласились с этим налогом, одной его полезности было недостаточно; требовалось, кроме того, чтобы он был одобрен парламентом. Такова была хартия английских свобод; таков был тезис, который защищали несколько граждан, в том числе известный Джон Хемпден. Шериф графства потребовал у него с одного из его владений 31 шиллинг 6 пенсов и с другого 20 шиллингов корабельного налога (ship money) (1637). Он отказался, но не из-за суммы, конечно, поскольку его состояние было велико, а из принципа. «Разорили бы 20 шиллингов Хемпдена? Нет, но выплата даже половины этой суммы в тех условиях, когда она была потребована, сделала бы из него раба». Он позволил таскать себя по всем юрисдикциям, и, хотя суд казначейства в конечном счете осудил его (семью голосами против пяти), общественным мнением он был оправдан. Англичане начали обнаруживать, что само соблюдение закона может привести выдающиеся души к мятежу.
Годфри Неллер. Портрет Джона Хемпдена. XVII в.
8. Несмотря на суровость цензуры, по рукам ходили памфлеты против двора. Уильям Принн, пуританский памфлетист, хотел реформировать нравы своего времени. Он выступал против длинных волос придворных, «противных законам Христа». А в 1632 г. опубликовал памфлет о театре. К несчастью для него, сама королева и ее фрейлины приходили репетировать пастораль. Звездная палата сочла, что памфлет направлен против королевы, и приговорил Принна к 5 тыс. фунтов штрафа и потере ушей. Он был выставлен у позорного столба, и палач отрезал ему уши. Это жестокое наказание не помешало ему продолжать писать, на сей раз против Лода, и в 1637 г. он вновь оказался у позорного столба в компании с каким-то священником и доктором; ему отрезали то, что оставалось от его ушей, а на щеке каленым железом выжгли две буквы: «S. L.» (Seditious Libeller — пасквилянт-подстрекатель). Жители Лондона с нескрываемым ужасом смотрели на варварское наказание, которому были подвергнуты эти трое джентльменов. В момент, когда палач их коснулся, по толпе прокатился яростный вопль. Это закипал гнев английского народа — серьезное явление для государства, где единственной силой государя была любовь подданных.
Полкроны Карла I. 1643–1644
9. Высшим безумием была попытка навязать шотландцам, столь пламенным защитникам своей Hirk, Пресвитерианской церкви, англиканские молитвы и ритуал. Карл, король Англии и Шотландии, знал Шотландию еще хуже, чем Англию. Хотя его отец, король Яков, и дал шотландцам епископов, Hirk оставалась по сути пресвитерианской. Осознав это, Лод возмутился. «Шотландская церковь, — сказал он, — не реформирована, а деформирована». Но когда по его приказу епископы ввели в Шотландии новый ритуал, верующие не позволяли закончить службу. И знать, и буржуа, и крестьяне стали подписывать (иногда в романтических обстоятельствах: на могильных плитах и в церквях) covenant solennel, клятвенный договор, которым обещали хранить верность своей Церкви. Карл решил разбить этот религиозный союз силой оружия. Но опасно прибегать к драгонадам, когда не располагаешь драгунами. Какой армии мог король доверить эту задачу? «Натасканным бандам» ополчения? Они не были натасканы до такой степени. Сельским дворянам? Они были далеки от того, чтобы одобрять это. Когда превосходной шотландской армии (насчитывавшей 20 тыс. человек, многие из которых служили на континенте в войсках протестантских князей под командой офицеров Густава Адольфа) король противопоставил кое-каких англичан, которых смог собрать, обе армии начали договариваться. И если эта первая «епископская война» не закончилась полным разгромом, то лишь потому, что шотландцев остановили эти переговоры.
10. Королю оставалась последняя надежда: Страффорд, единственный сильный человек его режима. В Ирландии он применил свой девиз: «Thorough…» («До конца…»). Его упрекали за жесткость. Но он, по крайней мере, усмирил страну, собрал призрак парламента, добился войск, денег. Даже смог послать королю для его шотландской войны 20 тыс. фунтов. Когда Карл обратился к нему, он посоветовал действовать с позиции силы. Надо было созвать парламент, добиться субсидий, изобличив интриги шотландцев с Ришелье, а потом продолжить войну «до конца». Сам Страффорд поспешил в Ирландию, собрал там 8 тыс. человек и вернулся — больным, но полным решимости. Парламент, созванный Карлом в 1640 г., впервые за двенадцать лет, оказался злопамятен и ничего не забыл из прежних обид. Палата общин была далека от того, чтобы предоставить королю свою поддержку для войны, и потребовала «возмещения ущерба». Пим припомнил Карлу все его грехи, и парламентарии вступили в переговоры с шотландцами. После всего восемнадцати дней заседания этот «Короткий парламент» (апрель-май 1640) пришлось распустить. Страффорд полагал, что Карл попал в такую ситуацию, спастись из которой может (да и то сомнительно), лишь прибегнув к безжалостному деспотизму, «избавленному от всех обычных правил правления». «Пожалейте меня, — писал он одному из своих друзей, — ибо никогда человек не был призван заняться столь безнадежным делом. Армия в большой нужде и не снабжена ничем… Наша кавалерия лишена мужества. Страна от Берика до Йорка во власти шотландцев; ужас повсюду, всеобщая неприязнь к королю… Одним словом, я здесь один, чтобы бороться против стольких зол, без всякой помощи. Да избавит меня Бог по доброте своей от величайшего несчастья моей жизни!»