1. Восшествие Елизаветы на английский престол народ воспринял с почти единодушной радостью. Каким облегчением было после долгого страха перед испанской тиранией приветствовать королеву, свободную от каких-либо чужестранных связей. Со времени нормандского завоевания ни один государь не был столь чистокровно английским. Через своего отца Елизавета происходила от традиционных королей, через свою мать — от джентльменов страны. На протяжении всего своего царствования она кокетничала со своим народом. Писали, что монархия Тюдоров была столь же абсолютной, как и монархия Людовика XIV или империя цезарей; напоминали, что Елизавета держала парламент в ежовых рукавицах, что warrants были «запечатанными письмами»[21], что ее судьи подвергали обвиняемых пыткам, совершенно пренебрегая английскими законами. Но Людовик XIV имел под своим началом армии, а у Елизаветы, как у ее отца и деда, была только личная гвардия, столь слабая, что малейшее ополчение Сити могло бы разгромить ее. Она была сильна лишь потому, что была любима или, по крайней мере, ее предпочитали другим. Увидев, что ей угрожает испанское вторжение, она обратилась «не к коннетаблю, не к командующему своей армией (которой не располагала), а к лорд-мэру Лондона». И попросила у него 15 кораблей и 5 тыс. человек. Тот ответил, что Сити будет счастлив предложить ее величеству 10 тыс. человек и 30 кораблей. И почти все королевство доказало ту же преданность. Редкие восстания легко подавлялись, и народ считал их преступлениями. В то время, когда почти все королевства Европы раздирали религиозные распри, которые приходилось укрощать с помощью террора, она любила показывать послам, что может вполне довериться своим подданным. Направив свою карету в самую гущу толпы, она стоя говорила с теми, кто ее окружал. «Храни Бог вашу милость!» — кричали ей. Она отвечала: «Храни Бог мой народ!» Будь то в Лондоне или во время ежегодных поездок по городам королевства, она беспрестанно выставляла себя напоказ: живая, остроумная, эрудированная, она то хвалила мэра за его латынь, то поздравляла матрон с удавшейся стряпней. «Она ругалась, плевалась, стучала кулаком, когда ее сердили, заливисто смеялась, когда ее забавляли, а ее было легко позабавить… Она отзывалась на все, и ее отклик всегда был непосредственным и неподдельным; и под острыми уколами удовольствия, и под ужасный гром тяжелых обстоятельств ее душа двигалась с такой легкостью, непринужденностью и присутствием духа, что наблюдать за ней было чарующим наслаждением».

2. Среди многочисленных секретов силы Елизаветы самым действенным была ее мгновенная интуиция ко всему, что могло понравиться ее народу, и бережливость, достойная Генриха VII. Скупость, которая является пороком у подданных, у властителей становится добродетелью. Народ требовал у Елизаветы мало свобод, потому что она требовала у него мало денег. Ее годовой бюджет не достигал и полумиллиона фунтов. Она не любила войну — потому что была небогата, а также потому, что была женщиной, да к тому же лишенной жестокости. Иногда она воевала, и успешно, но никогда не бросалась навстречу опасности. Чтобы избежать войны, она была готова лгать, клясться послу, будто ничего не знает о деле, которому только что посвятила все свои заботы, или прибегала к крайнему средству: переносила спор в область чувства, где одержать победу ей помогал ее пол. «Эта страна, — писал испанский посол, — попала в руки к женщине — сущему отродью дьявола». У нее было мало склонности к обширным замыслам, она, как и ее подданные, полагала, что надо жить сегодняшним днем. Англичанам, даже в Средние века, никогда не нравились Крестовые походы, разве что они ссужали деньги другим, чтобы те в них ходили. Многим из советников Елизаветы хотелось, чтобы она присоединилась к Лиге протестантских наций. Королева же долго лавировала и в конце концов выпуталась, ссудив деньги на несколько полков. «Она оказалась здравомыслящей женщиной в мире буйных маньяков, между противоборствующими силами ужасной напряженности — соперничавшими национализмами Франции и Испании, соперничавшими религиями Рима и Кальвина. Долгие годы казалось неизбежным, что ее раздавит та или иная из этих угроз; и она была обязана спасением лишь своему умению противопоставлять окружавшим ее крайностям то, что в ней самой тоже было чрезмерным: хитрость и искусство уверток». Если речь шла об экспедиции или завоевании, она предпочитала, раз уж приходилось проливать кровь, переложить ответственность на других, а в сомнении — воздержаться. Ее правление отнюдь не было избавлено от несправедливости, но сама она в эти трудные времена, быть может, совершила так мало зла, как только было возможно.

Неизвестный художник. Елизавета I, королева Англии, в коронационном облачении. Около 1559

3. Лишь в одном пункте она сопротивлялась пожеланиям своего народа. Палата общин настойчиво побуждала ее выйти замуж. Ничто не казалось более необходимым, нежели упрочить престолонаследие. Пока у королевы не было наследника, ее жизнь и религия находились в опасности. Разве не достаточно было убить Елизавету, чтобы посадить на престол королеву Шотландии Марию Стюарт, правнучку Генриха VII, католичку и жену дофина Франции? Большое искушение для фанатиков. Но Елизавета отказывалась от замужества. Напрасно ее обхаживали короли и принцы. Она со всеми вела одну и ту же игру: кокетство, любезные послания, поэтический, а порой и дерзкий флирт, чтобы всякий раз закончить уверткой нескончаемую партию. Так, она истомила испанца Филиппа II, шведского принца[22], австрийского эрцгерцога, герцога Алансонского, не считая красивых англичан, которые ей так нравились: Лестера, Эссекса, Рэли, царедворцев, солдат и поэтов; она всем позволяла много вольностей и неполных ласк вплоть до того дня, когда женщина вновь становилась королевой, и отправляла их в Тауэр. Чего она желала? Умереть девственницей? Да и была ли она ею? Со времен юности, когда ее отчим, адмирал Сеймур, заходил в ее опочивальню, садился на ее постель и довольно пылко играл с ней, она скомпрометировала себя со многими мужчинами. Ей нравилась их лесть, ей нравилось, когда ее называли королевой фей или Глорианой. Но люди, осведомленные лучше других, склонялись к мысли, что в полной мере она не была любовницей ни одного из них и испытывала к браку физическое отвращение. Окончательно определила ее решение уверенность в том, что она не будет матерью: брак без наследника лишь напрасно отдал бы ее во власть мужа и лишил необычайного обаяния «государыни-девственницы».

Маркус Герартс-младший. Портрет Уильяма Сесила, лорда Бёрли. После 1580

4. Хотя некоторым из красивых юношей, которые ухаживали за ней, и удалось взволновать ее, она всегда умела держать свой ум подальше от помутнения чувств. Советники, которых она себе выбрала, были совсем другого образца. Она взяла их, как и ее дед, из новых людей, сыновей йоменов или купцов, замечательных не своей высокородностью, а умом. В Средние века министрами делали рыцарские достоинства или церковный сан; Елизавета требовала, чтобы ее ставленники были наделены качествами администраторов и двумя новыми чувствами: патриотизмом и пониманием государственного интереса. Ее главный советник Уильям Сесил, ставший затем лордом Бёрли, разбогател на разграблении монастырского имущества и основал род, который, подобно родам Расселов и Кавендишей, будет вплоть до наших дней тесно связан с руководством страной. Если по поводу ума Сесила согласны все современники, то Маколей упрекает его в том, что тот по своей природе скорее был ивой, чем дубом. «Он очень пекся о государственных интересах, но также уделял большое внимание интересам своей семьи. Никогда не бросал своих друзей, пока не становилось опасным поддерживать их, был превосходным протестантом, когда не было выгодным оставаться папистом, никогда не велел пытать тех, у кого, как ему казалось, пытка не может вырвать полезных сведений, и был столь умеренным в своих желаниях, что оставил после своей смерти лишь 300 имений».

5. Суждение суровое и, похоже, несправедливое. Верно, Сесил не выбрал смерть на костре при Марии, здраво рассудив, что жизнь вполне стоит мессы, а позже отправлял на казнь людей, которые не совершили другого преступления, кроме соблюдения по убеждению и вере ритуалов, которые он сам соблюдал некогда из осторожности. Но когда речь шла о государственных делах, Сесил, несомненно, доказывал свое мужество. Он часто перечил Елизавете и в некоторой мере навязывал ей свои взгляды. Он был выходцем из средних классов и превосходно знал их, и знал также, что этим классам нравятся его собственные представления. «Если Великобритания сегодня является нацией, если Англия сегодня протестантская и коммерческая страна, если она может похвастаться определенной преемственностью, не столько даже институтов, сколько их названий, то этими характерными чертами она обязана Уильяму Сесилу, причем больше, чем кому-либо еще». При воцарении Елизаветы он отнесся к ней с крайней недоверчивостью, поскольку не слишком уважал женщин вообще. Осмеливался хулить послов, которые к ней обращались. Но постепенно он научился понимать странное и глубокое благоразумие королевы. В конце концов они образовали превосходную и на диво единую команду, к которой присоединились такие люди, как государственный секретарь Уолсингем, еще более суровый протестант, нежели сам Сесил, желавший, «во-первых, славы Божией, а во-вторых — спасения королевы». Именно Сесилу Елизавета сказала: «Я думаю, что вы преданы государству». А она умела разбираться в мужчинах (в чем и состоит роль женщины). Союз королевы и ее министра стал столь тесным, что о Елизавете можно сказать: она была одновременно мужчиной и женщиной — она сама и Сесил.

Заседание парламента при Елизавете I. Гравюра. Конец XVI в.

6. Была ли она в душе католичкой или протестанткой? Некоторые полагают, что она была язычницей или, на худой конец, скептиком. Воспитанная протестанткой, она в царствование своей сестры Марии колебалась не больше Сесила, чтобы спасти свою жизнь комедией обращения. Без сомнения, она была религиозна в философском смысле, подобно Эразму. В момент своего восшествия на престол молила Бога, чтобы Он даровал ей милость править, не проливая крови. Это ей не удалось, но она сделала что смогла. Она всегда гордилась преданностью своих католических подданных. Заметив однажды в толпе старика, кричавшего: «Viva Regina! (Да здравствует королева!)» — она, очень довольная, показала на него послу Испании со словами: «Этот славный человек — священник прежней религии». Елизавета была осторожна и отгоняла от себя монахов, спешивших ей навстречу со свечами: «Уберите эти факелы, нам тут и без них хорошо видно», но всегда держала распятие в своей домашней церкви и довольно резко одергивала протестантского проповедника, который осмеливался ее за это порицать. В религии, как и в политике, она выжидала, искала золотую середину и всегда стремилась к компромиссу. В начале ее правления Сесил навязал ей возврат к национал-католицизму Генриха VIII. В 1559 г. парламент во второй раз принял «Акт о супрематии», который отменял власть папы, и «Акт о единообразии», который предписывал всем английским приходам пользоваться единым молитвенником и проводить богослужение на английском языке. Согласно этим законам все, кто принимал духовную власть папы, подлежали конфискации имущества. Неподчинившихся объявляли виновными в великой измене. Это законодательство ввело в английский язык два новых слова: отказники — так называли тех, кто отказывался поклясться, и гонители — эти были сборищем шпионов и информаторов, собранных Ричардом Топклифом, главой ведомства, которому было поручено арестовывать папистов и пуритан. Самым известным гонителем из Уорикшира был сэр Томас Люси, злой гений семьи Шекспира.

Джон Декритз-старший. Портрет сэра Фрэнсиса Уолсингема. Около 1585

7. В 1563 г. были приняты «Тридцать девять статей», которым предстояло остаться кредо Англиканской церкви. Их умеренный протестантизм почти соответствовал желаниям нации. Кардинал Бентивольо, описавший состояние религий в Англии в царствование Елизаветы, прикидывал, что ревностных католиков тут примерно одна тридцатая, однако четыре пятых нации вновь без сожалений стали бы католиками, если бы католицизм был легально восстановлен, хотя и не способны восстать, если этого не произойдет. На самом деле, когда корона и парламент установили англиканство, из восьми тысяч священников семь приняли изменение, хотя две тысячи самых протестантских были изгнаны при Марии. Это подчинение доказывает вовсе не то, что англичане были нерелигиозны, а то, что многие из них желали сохранения католических ритуалов, правда отменив использование латыни и отказавшись подчиняться папе. За исключением немногочисленных семейств особенно ревностных католиков, преданность монарху повсеместно одержала верх над религиозным чувством. В начале царствования Елизаветы криптокатоликов вообще не беспокоили. От них требовалось всего лишь присутствовать на англиканском богослужении; если же они этим пренебрегали, им полагалось заплатить штраф в 12 пенсов. Во многих замках прятали священника; он жил в какой-нибудь комнате, вырубленной в толще стен, и тайно служил мессу для всех окрестных католиков. Крестьяне и слуги были сообщниками. Они сожалели также о временах нищенствующих братьев, «когда 40 яиц продавали за 1 пенни, а буасо лучшего зерна за 14». Если бы Елизавета была всемогущей, в стране установилась бы относительная веротерпимость. При ее дворе тоже были криптокатолики, и она требовала от них только видимости подчинения правилам. Она не хотела ни протестантской инквизиции, ни пыток, чтобы контролировать веру подданных. Но ее министры, более фанатичные, чем она, приговаривали непокорных к тюрьме. Тем не менее за первые десять лет ее правления смертных приговоров не было. В некоторых церквях священники продолжали надевать стихарь, играть на органе, венчать с кольцами. Почти повсюду во избежание лишних расходов сохранили католические витражи, и только когда те разбивались, их заменяли простым стеклом. Ради того, чтобы прийти к таким компромиссам, пришлось объединиться бережливости и безразличию.

8. Три события позволили Сесилу и особенно Уолсингему проявить больше суровости и «утяжелить» руку Елизаветы. Первым стала Варфоломеевская ночь во Франции; вторым — булла папы Пия V об отлучении от церкви, направленная против королевы в очень неподходящий момент; третьим — создание за границей семинарий (таких как в Дуэ), предназначенных для подготовки возврата католицизма в Англию. Отлучить от церкви королеву значило освободить католических подданных от верности ей. Утверждали даже, что папа охотно отпустил бы и грех убийства Елизаветы, поскольку в декабре 1580 г. Государственный секретарь Ватикана ответил в довольно двусмысленной и подозрительной манере на вопрос, заданный от имени некоторых английских иезуитов: «Поскольку эта виновная женщина является причиной потери истинной веры столькими миллионами душ, то нет никакого сомнения, что тот, кто удалит ее из этого мира с благочестивым намерением послужить Богу, не только совсем не согрешит, но и удостоится всяческих похвал». И начиная с 1570 г. католических священников и мирян стали казнить в Англии не за ересь, а за измену. Последовали чудовищные церемонии, когда окровавленные тела повешенных, четвертованных, потом нарубленных на куски людей бросались в котлы с кипящей смолой. Многие из тех, кто по этому обвинению подвергся мучительной казни, оказались невиновными или даже святыми. Таков был случай иезуита Кэмпиона, по поводу которого сам Сесил был вынужден признать, что тот был «одним из сокровищ Англии», а его единственное преступление состояло в том, что он ходил по домам, проповедуя и служа мессу. Он умер, говоря, что молился за королеву. «За какую королеву?» — кричали ему из толпы. «За Елизавету, за вашу и мою королеву, которой я желаю долгого и спокойного царствования и всяческого процветания». Так что, хотя сама Елизавета и была склонна к милосердию, количество жертв фанатизма в ее правление было не меньше, чем при Марии. Ее совет повелел казнить 147 священников, 47 дворян, большое количество людей из народа и даже женщин. Те, кто не погиб, подверглись преследованиям. Одним из пострадавших оказался отец Уильяма Шекспира Джон: будучи католиком, он написал завещание по образцу, который рекомендовал отцам-иезуитам кардинал-архиепископ Миланский, а привез из Рима в Англию Кэмпион.

9. С Женевой обходились не лучше, чем с Римом, поскольку кальвинизм, распространившийся тогда в Англии и породивший пуританство, считался не менее подозрительным, чем католицизм. Пуритане хотели стереть последние остатки римских ритуалов и уничтожить всякую иерархию, напоминавшую им о «Вавилоне». Они не признавали англиканских священников, выставляли напоказ свое великое отвращение к пороку и необычайное рвение к религии. Они желали реорганизовать государство, вдохновляясь только Библией, и чтобы Англия управлялась старейшинами Церкви. Если бы это было в их силах, они восстановили бы все законы Моисея, включая закон возмездия «око за око, зуб за зуб» и смертную казнь за богохульство, клятвопреступление, несоблюдение субботы, прелюбодеяние и блуд. Это фанатичное пуританство тревожило королеву, епископов и самых разумных из верующих, но умеренное пуританство приобретало последователей. Однако напрасно епископы предлагали суровые меры против пуритан в парламенте 1593 г. — закон не был принят. «Они ведь в самом деле Божьи люди, — говорили ораторы. — Они искренни и воистину пророки». И хотя престиж Елизаветы был таков, что эти пророки в борьбе против нее не могли одержать верх, их благочестивая демагогия станет гораздо опаснее для ее преемников.