1. Каковы же были в XV в. уже сформировавшиеся черты английского национального характера? Хотя Столетняя война закончилась для англичан неудачей, в воспоминаниях она казалась им славной. Все ее сражения были даны на чужой территории. Только несколько городов на побережье видели врага во время коротких налетов. Отныне английский народ считает себя неуязвимым на своем острове и презирает остальные нации. «Англичане спесивы, — пишет Фруассар, — и, разумеется, не могут себя принудить ни к дружбе, ни к союзу с чужестранными нациями, а в самой Англии нет более опасного люда под солнцем, нежели ее ремесленники». Эта гордыня подкреплена богатством страны. А оно поражает в то время всех посетивших ее путешественников. «Это богатство больше, чем у любой другой страны в Европе», — говорит венецианский посол. Когда мы читаем у Чосера описание кентерберийских паломников, то представляем, каким был, наверное, в Англии XIV в. достаток всех классов. Мужчины и женщины одеты в добротные ткани, часто одежда оторочена мехом. У Чосера франклин (franclin) — мелкий сельский собственник, неотесанный эпикуреец, жизнелюб, чей винный погреб не уступит самым лучшим, у кого на столе никогда нет недостатка ни в жирных куропатках, ни в щуках, «и горе его повару, если соусы хорошо не приправлены!». На серебряной посуде ткача и красильщика красуются их гербы. Эти ремесленники — люди, которые однажды будут заседать как советники под сводами Гилдхолла, лондонской ратуши (Guildhall), это буржуа, чьих жен величают мадам, и те надевают в церковь наряды, достойные королевы. Сэр Джон Фортескью, проживавший во время Войны Алой и Белой розы во Франции изгнанником, пишет, что был удивлен бедностью французских крестьян: «Они пьют воду, едят яблоки с ржаным хлебом; никакого мяса, разве что изредка немного сала, требухи или голов животных, убитых для дворян и купцов… Таковы, — заключает Фортескью, страстный почитатель парламента, — плоды абсолютной власти».
2. Но еще больше, чем богатством, англичане гордятся своей относительной свободой. Горделивый Фортескью в 1470 г. воздает хвалу английским законам: «А как им не быть хорошими, если все они являются произведением не одного человека и даже не сотни советников, но трехсот с лишним избранных людей? Впрочем, даже если бы по случаю они оказались плохи, их вполне можно улучшить с согласия всех сословий королевства… В Англии воля народа — это первейшее из того, что ее оживляет, посылая свою кровь в голову и во все члены ее политического тела». Он торжествующе противопоставляет свободу англичанина, который платит только принятые его представителями налоги и может быть судим только с соблюдением процедуры, и принуждения, которым подвергается французский подданный, вынужденный покупать соль с уплатой габели, платить произвольно назначенную талью и кого «бросают в мешке в Сену» без всякого суда, если государь сочтет его виновным. На самом деле Фортескью преувеличивает. Насколько известно, жертвы Ричарда III отнюдь не были защищены законными процедурами. Но правда и то, что даже сам Ричард не осмелился бы взимать налог без согласия парламента, тогда как во Франции со времени ордонанса Карла VII, добившегося в 1439 г. от Генеральных штатов принятия прямого налога на содержание армии (той самой тальи), удалось сделать этот налог постоянным. Отныне его преемники определяли ее размер, не созывая штаты.
3. Почему же такие различия между этими двумя народами? 1. Потому что задача французских королей была гораздо сложнее, чем задача королей английских, которые стали хозяевами всей страны со времен нормандского завоевания и в XII в. смогли навязать местным сеньорам своих разъездных судей и законы общего права. Французский народ, жестоко страдавший от независимости крупных феодалов и иностранных вторжений, был готов открыть королю широкий кредит власти, лишь бы он поддержал порядок и защитил границы. Во Франции, континентальной стране, враг был близок, а потому требовалась постоянная армия. В Англии свобода народа ослабляет короля, но зато море покрывает его ошибки и слабости. 2. Потому что каждый человек в Англии является сам по себе солдатом и полисменом. Йомен, лучник или боевой слуга во время войны, в мирное время — не кто иной, как мелкий английский землевладелец. И король, чтобы навязать свою волю таким людям, уже не располагает войсками. «Королю, их государю, приходится, — говорит весьма шокированный Фруассар, — приказывать по их слову и подчиняться их воле, ибо если он начнет им перечить и от этого случится зло, то зло одержит верх». Со времени Карла VII король Франции располагает маленькой армией (15 рот латников, так называемых жандармов[16], и легкой кавалерии — шеволежеров[17]), а также сильнейшей артиллерией того времени. Во французских деревнях нет никакого ополчения. Со времен созданного Карлом VII ополчения «вольных лучников» и вплоть до Национальной гвардии солдат-гражданин у нас всегда был неудачным опытом. Так что во Франции постоянная талья обеспечивала жалованье армии, а постоянная армия — взимание тальи. Король Франции не так часто нуждался в Генеральных штатах, а потому созывал их как можно реже. Впрочем, если бы он созывал их чаще, то дворянство, духовенство и третье сословие передрались бы между собой и уничтожили друг друга. Смешение богатых купцов и мелкого дворянства, составляющее в Англии силу палаты общин, было немыслимо во Франции XV в. Впрочем, даже в самой Англии понадобится более сильная монархия, чтобы покончить с насилием и неравенством. Английский народ, страдавший от анархии во время Войны Алой и Белой розы, ближе к концу века тоже призывает относительный деспотизм, но его король будет по-прежнему соблюдать формальности. Идея об ограниченной монархии крепко укореняется в английских умах.
4. Необузданность в Англии отнюдь не является привилегией феодалов. Эти англы и саксы всегда отличались грубыми нравами. Некоторая привычка к хорошим манерам позже будет сдерживать эту грубость, но, скрываясь под церемонностью, она доживет до наших дней. Сэр Джон Фортескью считает ее похвальной, даже когда она ведет к преступлению. «В Англии, — говорит он гордо, — за вооруженные грабежи и убийства в один год повешено больше людей, чем во Франции за те же преступления за шесть. Если англичанин беден и видит другого человека, имеющего богатства, которые можно отнять у него силой, он не упускает случая это сделать, разве что сам не совершенно честен». Чосер рисует нам ужасный портрет такого йомена: «…ражий и рыжий детина, плечистый мужлан с мечом на боку, не слишком покладистый с виду». Насилие в Средние века смягчалось двумя силами: рыцарской куртуазностью и религиозной любовью к ближнему. Но в XV в. даже те, кто читает рыцарские романы и основывает благотворительные учреждения, не стесняются ни грабить слабых, ни бить своих жен. Семейные нравы суровы, и к браку относятся как к сделке; отец продает свою дочь, пока та не повзрослеет настолько, чтобы протестовать. Зато после свадьбы женщины берут реванш. У Чосера матрона из Бата сообщает нам, как они обходятся со своими мужьями: с вечной смесью кокетства, безнравственности и жестокости. В некотором отношении удел женщин того времени, особенно вдов, был даже лучше, чем сегодня в некоторых странах. Они могли заниматься любой коммерцией, состоять в гильдии, становиться, как мужчины, шерифами или главными констеблями (High Constables). Они путешествовали одни, присоединялись к паломникам и жили, как и те. Маргарет Пастон руководила самыми важными делами своего мужа, и он нахваливал ее осторожность.
Обед при дворе Джона Гонта, герцога Ланкастерского. Миниатюра «Хроник Англии» Жана де Ваврена. XV в.
5. Переписка семейства Пастон показывает нам, что образование тогда было довольно распространено среди обоих полов. Стоит только мужу и жене разлучиться, как они начинают писать друг другу. Долгое время мальчики и девочки воспитывались вместе. Потом короли основали отдельные школы для мальчиков. Это время первых Public Schools: Винчестера и Итона. Разговоры паломников Чосера дают благоприятное представление о среднем уровне культуры мужчин и женщин XIV в. Даже те, кто не знает латыни, упоминают к месту имена Цицерона и Сенеки, а порой и Вергилия с Данте. Они свободны от многих суеверий и насмехаются над теми, кто боится сновидений: «Все знают, что сны порождены дурными выделениями тела и избытком желчи». Вместе с Чосером (1340–1400) англосаксонская литература с первых же своих шагов достигла совершенства, с которым сравняются, но никогда не превзойдут. Одним из последствий Столетней войны было укоренившееся предубеждение против французской литературы, которая стала литературой вражеской страны. Высшие слои общества желали появления великого англосаксонского писателя и нашли его в Чосере. А тот, как и позже Шекспир, познал все стороны жизни: жил при дворе Эдуарда III, был послом во Флоренции, в Риме и даже депутатом в Вестминстере. Так что он был превосходно подготовлен к тому, чтобы нарисовать полную и живую картину Англии своего времени. В глазах историка самым важным из его произведений являются знаменитые «Кентерберийские рассказы». Паломники, которые направляются к раке с мощами святого Томаса Бекета в Кентербери, собираются в пресловутой харчевне «Табард Инн» (Tabard Inn) в Саутворке, чтобы не идти в одиночку по ненадежным дорогам. Описание группы паломников, истории, которые они рассказывают друг другу, чтобы скоротать время путешествия, и образуют поэму Чосера, которая, как и произведения Шекспира, наполнена очень близкой нам человечностью. Великие художники помогают нам понять, что, даже если меняются декорации и нравы, человеческие страсти остаются почти неизменными.
6. Примерно в то же время условия самой жизни начинают приближаться к привычным для нас. В течение всего Средневековья жилища богатых классов были укреплены, построены так, чтобы выдержать осаду и разместить солдат. Начиная с XIV в. рыцари и крупные купцы желают владеть домами за городом, устроенными скорее для удовольствия, а не для защиты. Количество покоев в них растет. Хозяева и слуги перестают есть в одном и том же зале. Новое помещение, своего рода гостиная, позволяет принимать посетителей не в спальне. Там имеется камин, который можно топить углем, застекленные маленькими квадратиками стекол окна в глубоких нишах, под которыми в камне вырублены скамьи, покрытые подушками. На стенах — драпировки, картины; на полу испанский ковер. Постель с периной импортирована из Франции, и этот предмет настолько ценен, что его оставляют по завещанию любимому ребенку или тому из супругов, кто пережил другого. Каждый из этих домов располагает садом с регулярной планировкой, который огражден стенами или подстриженными живыми изгородями и засажен цветами, лекарственными или пряными травами, разными видами салатов. По узким дорожкам, посыпанным песком и уставленным скамьями с густым и мягким, словно бархат, травяным покрытием, прогуливаются дамы в невероятных головных уборах. Пышность нарядов была тогда настолько велика, что вызвала появление законов против роскоши. Еще один признак богатства: страна покрывается церквями, и каждая деревня стремится перещеголять другую, украшая свою церковь драпировками и статуями. Однако дома бедняков и даже средних классов остаются примитивными. Мельник у Чосера удовлетворяется всего одной комнатой для себя, своей жены, дочери, младенца и двух завернувших к нему кембриджских студентов.
Поэт Томас Хокклив преподносит книгу королю Генриху V. Миниатюра. Около 1410
7. К концу XV в. в домах появляются первые напечатанные книги. Книгопечатание скорее удовлетворяет потребность, нежели создает ее. Эта эпоха немного напоминает нашу, потому что доступ к культуре получил целый новый класс читателей. В такие периоды возникает постоянный спрос на книги, популяризирующие знания. Наше время требует научных изданий, энциклопедий, биографий. Читатель XV в. хотел благочестивых книг, грамматик, стихотворных хроник, переводов великих латинских писателей. Каждый сквайр имел тогда свою библиотеку манускриптов. Мы располагаем описью библиотеки Джона Пастона (времена Эдуарда IV); там указана всего одна печатная книга. Книгопечатание было завезено в Англию Кэкстоном (1422–1491), который познакомился с его принципами в Кёльне. Он основал близ Вестминстера настоящее издательское предприятие, выпускавшее прекрасные книги, которые легко находили сбыт. Эдуард IV был человеком образованным и покровительствовал ему. Изобретение книгопечатания, популяризируя богословие, подготовило Религиозные войны, подобно тому как изобретение радио способствует в наши дни распространению политических страстей.
8. Было бы искусственным проводить слишком четкую границу между Средневековьем и Возрождением. Как и некогда Римская империя, средневековая цивилизация умирает медленно. Однако конец XV в., когда печатный пресс Кэкстона заменяет монастырских переписчиков, когда английский язык соперничает с латинским, когда буржуа богатеет, а рыцарь уступает ему, когда пушка пробивает брешь в крепостной стене, когда купец освобождается от опеки гильдии, верующий — от опеки духовенства, а крепостной — от помещика, и в самом деле является переходной эпохой. Общество, на протяжении многих веков сохранявшее свое величие, движется к упадку; на смену ему идет другое, и еще никто не знает, каким оно будет. Англия в 1485 г. готова к благополучию; богатство ее фермеров и ремесленников, зрелость ее умов поражают всех тех, кто ее тогда наблюдает. Ей не хватает только сильного правительства. И вопреки всем ожиданиям, его даст ей молодой Генрих Тюдор и его потомки.
