1. Именно при Эдуарде I впервые появляется двухпалатный парламент, но создание парламентских институтов отнюдь не было неким осознанным действием. Непредвиденным трудностям здравый смысл королей, сила баронов, сопротивление горожан противопоставляли целую череду временных решений. Из этих случайных мер и родился парламент. Созванный королем как инструмент управления, он очень медленно превратился в инструмент контроля — сначала со стороны баронов, а потом и нации. У истоков его находится Большой совет германских государей, тень которого еще и сегодня витает в Вестминстерском дворце. Если мы войдем в палату лордов, трон напомнит нам, что председатель этого собрания — король. И он действительно возглавляет его в тот день, когда является сюда, чтобы прочесть свою тронную речь. На мешке шерсти сидит канцлер. Почему он здесь? Потому что именно он от имени короля созывает палату. Кого он созывает? До XIV в. право быть призванными в совет оставалось довольно плохо определенным. Буквально пэр королевства — это дворянин, который имеет право быть судимым только равными себе (pairs, пэрами, то есть теми, кто ему под пару). Однако в стране несколько тысяч подобных сеньоров, а совет около 1305 г. состоит всего из 70 членов, а именно: из 5 графов и 17 баронов, остальные — церковные или королевские чиновники. На самом деле король созывает тех, с кем ему надо проконсультироваться.

2. Со времени Симона де Монфора и его ученика Эдуарда I устанавливается обычай в важных случаях консультироваться не только с баронами, но и с представителями «общин»: по два рыцаря от каждого шира, по двое горожан от крупнейших городов. Цель этого созыва двойная: с одной стороны, король признал, что с налогом легче соглашаются, если тех, кто должен его платить, сначала подготовить к этому, а с другой — не имея из-за сложностей сообщения никакой возможности узнать общественное мнение страны, он счел, что время от времени необходимо знакомить с положением дел в королевстве приехавших из всех английских графств людей, которые затем могли бы своими рассказами и отчетами подготовить благоприятную почву. Поначалу это отнюдь не является какой-то новой привилегией, пожалованной рыцарям и горожанам, наоборот, это удобный способ вытянуть у них деньги или произвести впечатление. Некоторые рыцари, избранные в парламент своим графством, спасаются бегством, только бы избежать этой хворобы. Впрочем, депутаты от графств и городов не принимают никакого участия в прениях совета. Они внимают в молчании. Это спикер (в те времена представитель короны) сообщает совету об их согласии или возражениях. Но у них быстро входит в привычку обсуждать принятые решения, и ближе к концу века местом их собраний был определен капитул Вестминстерского аббатства. Надо заметить, что первые заседания будущей палаты общин проводились тайно; их терпели, но они были незаконны. «Исток палаты лордов — суд; исток палаты общин — нелегальные сборища».

3. Обычай созывать различные «сословия» королевства (военных, духовенство и плебс), чтобы испросить их согласие на налоги, в XIV в. присущ не только Англии. Как и корпорации, как и коммуны, это опять общеевропейская идея. Почти все монархи того времени прибегали к этому методу, чтобы заручиться согласием на налоги, которые становились все тяжелее и тяжелее. Но в самобытной структуре английского общества парламент сразу же становится весьма отличным от французских Генеральных штатов[8]. В Англии, как и во Франции, король начал с того, что просил каждое из трех сословий, чтобы оно само себя обложило налогом, но потом быстро отказался от этого, потому что такое деление на сословия уже не соответствовало английской реальности: 1) епископы входили в Большой совет не как епископы, но как держатели ленов и феодальные сеньоры. Так что остальное духовенство уже не было представлено в парламенте. Священники предпочитали голосовать за свои налоги на собственных ассамблеях, на Кентерберийском и Йоркском съездах. Напуганные беспрестанными конфликтами между папой и королем, они предпочитали держаться подальше от светской власти. Благодаря их неучастию Англия и оказалась направлена к системе двухпалатного парламента; 2) рыцари могли бы заседать вместе с епископами и баронами, но в ассамблеях графств и в судах, которые возглавляли разъездные судьи, эти рыцари были постоянно связаны с горожанами. А с тех пор, как в рыцари стали производить каждого владельца земли с доходом в 20 фунтов, изменился и сам тип человека, и образ жизни, связанный с этим словом. Класс рыцарей охотно роднился с богатым городским купечеством. Да и сам он был скорее сельскохозяйственно-торговым, нежели военным. Опыт показал, что рыцари непринужденнее чувствовали себя рядом с буржуа. Впрочем, как тех, так и других созывал шериф; и те и другие представляли общины. Палату общин создал союз мелкого дворянства и городской буржуазии.

Заседание парламента при Эдуарде I. Миниатюра. 1280–1290

4. Итак, два особых обстоятельства — добровольный уход духовенства и союз рыцарства с буржуазией — сделали возможным образование парламента, состоящего из верхней и нижней палаты. Это совместное заседание рыцарей и буржуа и есть ключевой момент. Он объясняет, почему Англия никогда не была, подобно Франции в XVIII в., разделенной на два враждебных лагеря. Хотя изначально и во Франции, и в Англии (да и во всей Европе) была почти одинаковая феодальная система. «Положение крестьян различается мало; владение землей, ее заселение и обработка тоже, землевладелец везде подлежит одним и тем же повинностям. От пределов Польши до Ирландского моря сеньория, двор сеньора, ленное владение, оброки и барщины, феодальные права, цеховые объединения — все схоже» (Токвиль). Но в XIV в., тогда как в Англии наблюдается взаимопроникновение классов, во Франции между дворянством и остальным населением страны воздвигается преграда. И не потому, как это часто пишут, что дворянство в Англии было открыто, а во Франции закрыто. Ни один класс не был более открыт, чем французское дворянство. Многочисленные должности давали право на дворянский титул всем, кто их покупал. «Но преграда… хоть и легко преодолимая, всегда была твердо закреплена и заметна, всегда узнаваема по ярким признакам, ненавистным для тех, кто оставался снаружи» (Токвиль). Во Франции дворянство было избавлено от налогов. Сын дворянина пользовался этой привилегией по праву дворянина. В Англии же только барон, глава семейства, владеющий баронией (то есть поместьем, дававшим право на этот титул), мог требовать персонального вызова в палату лордов[9]. Его сын волен идти в палату общин, чтобы представлять там свое графство, и скоро будет ходатайствовать об этой чести. Право первородства и законы Эдуарда I, направленные против «дробления владений», толкали младших сыновей к военным приключениям. «Если средние классы Англии далеки от того, чтобы воевать с аристократией, и остаются столь крепко связанными с ней, то произошло это вовсе не потому, что эта аристократия была открыта, но скорее уж, как было сказано, из-за неотчетливости ее форм и размытости границ; важнее было даже не то, что в нее можно войти, а то, что никогда не знали наверняка, где она начинается» (Токвиль). В Англии знатность была связана скорее со службой, а не с рождением, отсюда и престиж, которым еще и сегодня сопровождается исполнение государственных должностей.

5. Если бы английские короли сообразили, что, призывая заседать в двух собраниях баронов, рыцарей и буржуа, они создают силу, которая постепенно завладеет всеми королевскими прерогативами, то их политика была бы, разумеется, совсем иной. Можно было измыслить ухищрения, которые ослабили бы, а возможно, и задушили бы парламент с самого его рождения. Французские короли, играя с тремя сословиями и сталкивая их между собой, созывая провинциальные штаты и, наконец, создав постоянную армию и введя вечную талью (неодобренный налог), построят за три века гораздо более независимую от нации монархию, чем в Англии. Но ни французские короли, ни английские парламенты не формировали будущее намеренно. Одна лишь судьба заставила разойтись их пути. Как Эдуард I мог предвидеть грядущее могущество парламента? Чтобы стать соперником короля, ему требовалось добиться: 1) не только принятия налогов голосованием, но и контроля за их использованием; 2) права руководить общей политикой страны — идея, которая показалась бы немыслимой всем членам парламента в 1305 г. Политика тогда была делом короля, и он один за нее отвечал. Однако, поскольку особа короля была неприкосновенна и ему не могло быть предъявлено обвинение, у конфликта между парламентом и короной не имелось другого решения, кроме роспуска парламента или низложения короля, то есть анархии. Чтобы выйти из этого тупика, потребуется придумать фикцию министерской ответственности. Но люди придут к этой сложной идее лишь поэтапно. Ее первоначальная форма будет не политической, а юридической; палата общин станет предъявлять обвинение министрам перед палатой лордов, исполняющей, как в стародавние времена Большого совета, функцию Верховного суда. Эта рудиментарная и грубая форма министерской ответственности будет называться импичментом (impeachment — порицание, обвинение). Импичмент и его отягощение — attender (принятый палатами обвинительный акт без предоставления обвиняемому права воспользоваться юридическими формальностями) будут жестокими, часто несправедливыми мерами, но, быть может, тогда гораздо меньше опасались несправедливо покарать министра, нежели справедливо свергнуть короля.