…никогда не знают сами своей сути. Аватары Двуединых безусловно являются полноценными и самостоятельными личностями, как и сами Двуединые. Они не помнят своего пред-существования и не осознают цели, с которой были рождены на физическом плане. Предположительно, аватары меняют реальность вокруг себя, однако то же самое делают все истинные шеры, просто в различной степени. Так что по сути аватары отличаются от перерожденных шеров лишь наличием предназначения, но кто сказал, что предназначение есть только у них? Следовательно, постулат о принципиальном отличие аватар от людей в основе своей является ложным. Из чего следует закономерный вывод: люди также ничем принципиально не отличаются от богов.

С.ш. Ханс Либниц Мастер Миражей, «Боги среди нас»

26 день ласточек. Риль Суардис

Шуалейда шера Суардис

Первым, что она почувствовала телом, а не размазанными по всей башне Заката эфирными потоками — было тепло мужского тела. Близко. Сладко. Правильно до нереальности.

Все это было невозможно правильным и прекрасным. Как свет. Как любовь. Как бытие. Если б она умела писать стихи… или там музыку… хоть что-нибудь писать — она бы непременно посвятила тому, что только что произошло между ними, поэму. Или ораторию. А может быть, статую. Не суть.

Суть была в том, что такого счастья и спокойствия она не испытывала никогда раньше. И причиной этой счастья был он, золотой шер. Странный, доверчивый, светлый и… ее. Без сомнений и сожалений. Вот так просто.

Шуалейда не успела до конца додумать мысль о простоте и правильности бытия, когда ощутила — или услышала? сейчас ей было трудновато отличить — зов.

— Шуалейда, — доносилось от дверей в башню Заката, — впусти меня. Пожалуйста! Гроза моя!

Знакомый голос. До мурашек по коже, до потребности спрятаться под одеяло, накрыться с головой и сделать вид, что ее нет дома, знакомый.

Но ведь она не маленькая девочка, чтобы прятаться под одеялом и ждать, что все страшные монстры рассеются сами. Тем более, когда точно знает, что самый страшный монстр в Суарде — она сама. Почему-то именно в текущий момент божественного просветления она понимала это отчетливо, как никогда раньше. И была твердо намерена с монстром покончить. Не то чтобы стать хорошей девочкой целиком и полностью, но хотя бы немного. Насколько быть хорошей в человеческих силах вообще.

А для этого надо разобраться с прошлым. Тем самым, которое звало ее и прошлым становиться не намеревалось.

Осторожно выскользнув из-под руки уснувшего Тигренка, Шуалейда нежно поцеловала его куда-то в золотистую бровь, мгновение полюбовалась умиротворенной улыбкой — и встала. Легко, словно ничего не весила. Ей даже приходилось прикладывать некоторое усилие, чтобы стоять на полу, а не парить. О, сейчас воспарить было проще некуда — и самой, и со всей башней Заката, со всем Риль Суардисом, может быть даже поднять в воздух столицу целиком и превратить ее в самый волшебный, самый счастливый город Тверди.

Но вместо того чтобы делать из Суарда город счастья и солнца — она лишь велела сияющим эфирным потокам улечься и успокоиться. И оградить Тигренка от… от всего. В особенности — от того, кто сейчас звал ее по имени и хотел сказать что-то без сомнения очень важное.

В самом деле важное, она знала совершенно точно. И знала, что должна выслушать. Потому что… просто потому что. Надо. Даром что ужасно не хочется одеваться, спускаться вниз и встречаться лицом к лицу с отродьем Бездны.

Возможно, потому что ей… стыдно.

«Глупости», — сказала она сама себе и уверенно задрала подбородок.

Глупости. Она ничего ни в чем перед ним не виновата. Она ничего ему не обещала, а то что было до его предательства — уже не в счет.

Сбежав по лестнице в гостиную и встретившись глазами с черными, полными обжигающего пламени глазами темного шера Бастерхази, она задрала подбородок еще выше и еще сильнее развернула плечи. Да, она не стала заморачиваться парадным платьем, ограничившись лишь бриджами и белоснежной рубахой, но это не имеет значения. Она в любом наряде принцесса. Принцесса Суардис, а Суардисы не прощают предателей.

Стоит помнить об этом, когда ее касаются бархатные, горячие крылья божественной тьмы. Касаются, лаская и обещая защиту, понимание и любовь. И весь он, темный шер Бастерхази, ее первый возлюбленный, ее кошмар и наваждение, сейчас вовсе не похож на себя. То есть… на себя-вчерашнего. Себя-ненавидящего. Себя-надменного. Не похож на ту темную сволочь, которая требовала покориться и отдаться, угрожая смертью ее брата.

Зато был очень похож на того Роне, который пришел к ней на балкон, полный звездных фиалок, и шептал: «Сделай то, что хочешь, моя Гроза. Я — твой».

«Я — твой», — говорили жаркие, нежные протуберанцы его тьмы.

«Я — твой», — кричали напряженные плечи, искусанные губы, ищущие ее взгляда глаза.

«Мне плохо и одиноко без тебя, позволь мне вернуться, люби меня снова», — орали, трубили четыре шага ей навстречу, едва касаясь пола, четыре шага его шага — и два ее. Навстречу. Ему, тому Роне, которого она любила, которому когда-то обещала свое сердце, свою жизнь и драконью кровь в своих жилах.

Они остановились оба. Резко. Словно наткнувшись на стену.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его взгляд скользнул по ее лицу вниз, к шее и выглядывающим из распахнутого ворота рубахи ключицам, к оставленным зубами Тигренка меткам на бледной коже.

Метки тут же загорелись огнем, показалось — засветились. Все. И под рубахой тоже.

По лицу Роне скользнула болезненная гримаса, тут же сменившаяся чуть кривой, но очень понимающей усмешкой. Не агрессивной и надменной, как вчера, а какой-то горькой. И он сделал еще один шаг. К ней. Словно говоря: неважно. Не имеет значения, с кем ты только что занималась любовью. Ведь это не всерьез. Не всерьез, правда же?

Всерьез, ответила она так же молча. То, что было со мной только что — было очень всерьез. И отказываться от этого она не собирается. Даже если от касаний бархатной тьмы подкашиваются колени, а глупое сердце рвется навстречу.

— Что вам угодно, темный шер? — спросила Шуалейда уверенным, поистине королевским тоном.

И так же уверенно свернула метнувшиеся навстречу Роне эфирные потоки в плотный и острый защитный кокон. Ни к чему ему видеть ее метания между тьмой и светом. Любовью настоящей и любовью прошлой… да, прошлой! Ведь прошлой же! Она не может любить сразу всех — и Тигренка, и Роне, и Дайма! Это просто невозможно! Они никогда на это не согласятся. Ни-ког-да. И она тоже не согласится. Ни делить Тигренка с кем-то, ни доверить его — никому. Ни-ко-му!

— Мне угодно… прощения, — едва заметно дрогнув голосом, но так и продолжая нежно касаться ее брони своими эфирными крыльями, ответил темный шер Бастерхази.

Шуалейда пожала плечами, стараясь не слишком громко (и точно не вслух) проклинать Двуединых. Подарить ей Тигренка, когда боль от потери Роне и Дайма сводила ее с ума, и тут же поманить исполнением самой больной, самой заветной мечты… Именно поманить, верить в искреннее раскаяние и любовь темного шера было бы с ее стороны опасной глупостью. Уже как-то поверила. Спасибо. Хватит.

— Не думаю, что вам в самом деле нужно именно прощение, — ответила она со всей возможной надменностью. — Для разнообразия вы можете сказать правду. Раз уж вломились в мои покои.

Бастерхази на миг раздул ноздри — гневно, упрямо, привычно. Но тут же выдохнул и сделал к ней еще один шаг. Слишком близко. Так близко, что его полыхающая всеми оттенками заката аура касалась ее кожи. Как тепло. Как бархат. Как поцелуй.

— Конечно, моя Гроза, — непривычно мягко сказал он. — Правду и только правду, ведь ты всегда знаешь, где ложь, не так ли?

Шу лишь передернула плечами и отступила на полшага.

Да. Она всегда знает, где ложь. Но далеко не всегда не-ложь и правда — одно и то же. Темный шер Бастерхази преподал ей отличный урок на эту тему. Впрочем, не он один. Светлый шер Дюбрайн тоже прекрасный учитель.

Злые, насмешливые боги! Почему она сейчас чувствует себя предательницей, а? Ведь она не сделала ничего плохого! Просто… просто она любит Тигренка. С этим ведь ничего нельзя сделать. И не нужно. Любовь это божественный дар, ее нельзя игнорировать.

— Прости меня, Шу. Я поступал как безмозглый идиот, — продолжил Бастерхази. Искренне. Без малейших намеков на ложь. — Ненавидел тебя, обвинял шис знает в чем, а сам… то, что я сделал с Каетано, как пытался принудить тебя… мне стыдно. Мне очень стыдно.

— Ну и? — снова дернула плечами Шу.

Ей было неудобно. Что-то внутри отчаянно тянулось к темному шеру, требовало немедленно преодолеть последний разделяющий их шаг, стереть с его бровей эту горькую складку, прижаться к сильной надежной груди и наконец-то облегченно выдохнуть. Ведь он любит ее, он сожалеет, теперь все непонимания позади! Вот только… любит ли?

— Я не думал, что все зайдет так далеко. Правда, ужасно глупо вышло. Знал же, что ты никогда не поддашься на это все… Вы, Суардисы, гордые, как сам Хисс. Наверное, я сошел с ума, надеясь на твою капитуляцию. Но я не хотел такого! Поверь, того что получилось, я совсем не хотел…

— Тебя никто не неволил. — Она отступила еще на полшага. — И если ты думал, что я… что меня можно заставить…

— То у меня полный сквозняк на чердаке, — горько и насмешливо закончил Бастерхази. — Ты права, сквозняк. Я вконец запутался. Я не должен был…

— О да, — кивнула Шуалейда. — Не должен.

Почему-то сейчас ей совершенно не было жаль темного шера, несмотря на то, что он не прятал своей боли, тоски и сожаления. Наоборот, ей очень хотелось, чтобы он наконец-то ощутил всю ту боль, тоску и страх, которые кипели в ней все эти месяцы. С того самого дня, как он — да, он, темный шер собственной персоной! — предал ее, наплевал на ее любовь, едва не превратил ее в свою игрушку, едва не убил Дайма…

— Ты справедливо злишься, — совсем тихо продолжил он. — Не знаю, сможешь ли ты простить меня. Захочешь ли.

Шу покачала головой: нет. Не может и не хочет. Плевать, что она должна быть светлой и хорошей. Такое прощать нельзя. Предавший раз — предаст снова.

Бастерхази тяжело сглотнул, сжал руки в кулаки, убрал за спину. Снова выдохнул.

— Просто знай, я не стану больше играть на стороне Ристаны. И я никогда не причиню вреда ни тебе, ни Каетано.

— Ты уже это сделал.

— Нет. По-настоящему — нет. Каетано может отказаться от помолвки и послать Ландеха в тину. Это же совсем просто.

Его тон так и требовал: спроси же меня! Признай, что тебе нужна моя помощь, что я сам нужен тебе!

И Шу почти поддалась. Так хотелось поверить, что кошмар последних дней — лишь кошмар, сон, глупость, ерунда. Достаточно лишь простить Роне, выслушать его, поверить, и все снова станет хорошо.

Ложь.

Нельзя верить темному шеру. Ни темному, ни светлому — оба живут и дышат интригами. А ей их интриги уже обошлись слишком дорого. Слишком! Она больше не поддастся! И не попросит Бастерхази ни о чем. Хватит, уже просила.

Уже верила.

— Ах, просто… — с трудом выдавила она.

Хотелось плакать, кричать и разгромить все вокруг. Просто! О да, проще некуда! Сначала загнать Кая в ловушку, а потом пожимать плечами: он, видите ли, ничего особо плохого не сделал!

— Разумеется. Он же Суардис, — без малейших сомнений заявил Бастерхази. Так, словно это все объясняло.

Шуалейда чуть не засмеялась. Ну конечно! Кай же Суардис, а значит — может просто треснуть кулаком по столу и заявить: «Король я или не король! На ком хочу, на той и женюсь!» И все сразу станет легко и просто. Ну не смешно ли?! Ведь именно это и нужно Ристане, чтобы объявить Кая недееспособным и продлить регентство до совершеннолетия следующего наследника.

То есть, будь на месте Каетано Шуалейда, все было бы иначе. Совет не посмел бы и заикнуться о ее сумасшествии. Ведь она, в отличие от Каетано, вполне себе бешеная, а им всем жить еще не надоело. И выйти замуж ее бы не принудил и сам император. Если бы она не поклялась сделать это сама. Добровольно. Дура наивная.

И будет такой же наивной дурой, если сейчас попросит Бастерхази поддержать Каетано при разрыве помолвки и попытке Ристаны объявить его недееспособным.

Правда, она не совсем понимала, почему Совет перестает ее бояться, когда речь идет не о ней самой, а о Каетано. Ведь все знают, как сильно она любит брата. Но что ситуация именно такова — знала. Точно. Хвостом чуяла, тем самым, ментально-драконьим.

И вообще. Если не удастся план с Тигренком, придется действовать именно так. Напомнить трусам, кто спас их от нашествия зургов и что с теми зургами случилось. Как удачно, что о своей хорошей репутации ей уже можно не заботиться. За неимением оной.

— Я поддержу Каетано, что бы он ни сделал, — прервал ее затянувшиеся размышления Бастерхази. — Гроза моя, я же сказал — я больше не играю на стороне Ристаны, это было глупо, и я об этом сожалею! Как мне заслужить твое прощение?

Шуалейде пришлось прикусить губу, чтобы не поддаться затопившей ее горячей волне радости и не закричать: да, пусть все будет именно так! Мы — вместе, мы — на одной стороне! Именно так должно быть!

Ага. Вот только предавший раз — предаст обязательно. И еще вопрос, не придется ли платить за поддержку Бастерхази чем-то… кем-то… От Мануэля он уже избавился, теперь очередь Тигренка. Уже очень выразительно темный шер смотрел на ее шею со следами поцелуев и укусов.

— Что ж, раз ты на моей стороне и все так просто, сделай это, — почти спокойно предложила она. — Убеди Ристану и Совет отказаться от помолвки с Ландеха и вернуть ко двору Альгредо. Обоих.

Бастерхази покачал головой. С явным сожалением.

— Отменить помолвку не могу, Каетано должен только сам.

«А тебе придется довериться мне», — не прозвучало вслух, но подразумевалось.

Довериться темному шеру. Да-да. Однажды она уже ему доверилась. И Дайм ему однажды доверился.

— То есть гадить ты способен, а исправлять — нет? — фыркнула она, старательно отгоняя воспоминание о свисте плети и брызгах крови Дайма на своем лице. — Какая удобная позиция!

— Нет!.. Не удобная. — Бастерхази снова гневно сверкнул глазами, но тут же вздрогнул, как от боли, погас, склонил голову. — Ты себе не представляешь, насколько неудобная. Но если ты готова довериться мне, я избавлю тебя от графа Ландеха.

— А, то есть ты все ж можешь что-то сделать.

Слова о доверии она проигнорировала. Нет смысла отвечать, когда и так все понятно. А Бастерхази криво усмехнулся.

— Убить кого-то просто, не так ли, моя Гроза? Не убить — намного сложнее.

Снова как наяву послышался свист плети. И стон. И запах крови. Перед глазами замельтешило избитое, изломанное тело в клочьях белой рубахи, загустевшая кровь в темных волосах… Каштановых? Или черных? Видение пришпиленного к дубу Мануэля мешалось с воспоминанием о прикованном к позорному столбу Даймом…

Она прикусила губу изнутри, чтобы болью вернуть себя в реальность. Прямо уставилась в глаза Бастерхази — на огромные черные зрачки в обрамлении пылающей радужки, залившей все пространство. На миг показалось, что рвущая боль, свист плети и запах крови это не ее воспоминание, а его. Что ему сейчас невыносимо больно, потому что он своими руками убивает единственного, кого любит, а она — она проваливается в эту боль, как в Бездну…

Она с силой зажмурилась, прерывая контакт. И заставила себя мысленно произнести: Ландеха.

Вот о ком ей нужно думать сейчас. О Каетано и девице Ландеха. Может быть, сказать: да, убей его. На твоих руках столько крови, что еще несколько капель ничего не изменят. Но только эта кровь все равно будет на ее совести. А на ее совести крови и так слишком много. Хватит.

Это не ее вина, а его. Только его. Бастерхази.

— Именно поэтому ты оставил Мануэля в живых, да, Бастерхази? — зашипела она, не обращая внимания на резко замерзшие ноги и завивающуюся вокруг них острую поземку. — Убить — слишком просто. То ли дело замучить, свести с…

— Нет! — Темный шер снова вспыхнул, за его спиной взметнулись призрачно-огненные крылья. — Как ты могла подумать, что я стану мучить ребенка!

А ведь он не сказал «это был не я», — мелькнула внезапно совершенно здравая и холодная мысль. Потому что не может себе позволить лгать напрямую. Она же всегда точно определяет ложь.

И поземка улеглась, не успев никого заморозить насмерть, а горький колючий клубок в груди внезапно растаял. Вместе с отчаянным, выворачивающим душу желанием поверить, простить, прижаться к нему и завернуться в такие теплые, такие родные крылья божественной тьмы.

Хватит с нее крыльев божественного света. Золотого света ее менестреля. Который никогда не обманет и не предаст. Она просто не даст ему такого шанса. Ведь это так просто! Надо всего лишь правильно выбирать — и не влюбляться в девяностолетних темных (или семидесятилетних светлых, не суть) интриганов, которые ее саму едва не погубили своими интригами.

— Неважно, Бастерхази. — Она повелительно подняла руку. — Я не хочу воевать с тобой, но и верить тебе я не могу.

— Я никогда не причинял тебе зла и не причиню, видят…

— Не смей! — оборвала его Шуалейда. — Не смей разбрасываться клятвами! Не смей оскорблять Двуединых!

Бастерхази отшатнулся, словно она его ударила.

Наверное, так оно и было, но Шуалейда уже не могла остановиться. Не сейчас. Не когда она наконец-то могла высказать ему все, все что кипело и жгло ее изнутри эти проклятые месяцы, что не давало ей свободно дышать, все что рвалось из нее — и уже изорвало ее саму на кровоточащие кусочки.

— Ты клялся любить Дайма, и что ты сделал? Ты почти убил его! Ты! Там, у позорного столба! Ты стал его палачом! Ты не остановил Люкреса, ты не отказался… ты… эта плеть в твоих руках… ты наслаждался его болью! Ты… убирайся сейчас же! — последние слова она кричала сквозь наконец-то полившиеся слезы. — Я ненавижу тебя, мразь! Предатель! Я никогда, слышишь, никогда тебя не прощу! Я хочу чтоб ты сдох, видят Дву…

Ее прервала жесткая рука, зажавшая ей рот, и тихое шипение сквозь зубы:

— Не разбрасывайся клятвами, девочка. Потом сложно будет передумать.

Разумеется, она укусила его за пальцы и вырвалась. И отшвырнула его самого — к послушно раскрывшимся дверям в приемную.

— Заткнись и убирайся, троллья отрыжка, — идеально ровным тоном велела она упавшему на колени и врезавшемуся в дверной косяк темному шеру, хотя на самом деле ей хотелось сломать его, порвать на кусочки, растоптать и уничтожить вместе со всей той болью, что он ей причинил.

Фрейлины в приемной смотрели на нее и на Бастерхази во все глаза, при этом зажимая рты ладонями и пытаясь спрятаться друг за друга.

— Раз ты так хочешь, я уйду, — каким-то неживым голосом сказал темный шер и поднялся с колен, придерживаясь все за тот же косяк. Тьма плескалась вокруг него рваными клочьями, и огонь казался выплескивающейся из ран кровью, и весь он был угловатым и тусклым, похожим на сломанную куклу. — Только послушай меня. Ради твоей же безопасности.

— Опять угрозы? — усмехнулась Шуалейда и нежно-нежно прошипела: — Как быс-стро кончилос-с-с твое раскаяние, мой темный ш-шер.

— Не угрозы. Не от меня. Твой раб, он жив?.. ну да, ты же… — Бастерхази болезненно дернулся, опять уставившись на оставленные Тигренком метки страсти. — Он — мастер теней и пришел за тобой. Не жди, пока он убьет тебя.

Шуалейда на мгновение замерла, не веря своим ушам. Даже головой встряхнула. Это же надо придумать такую чушь! А Бастерхази продолжил, торопливо и горячо:

— Тебе не обязательно самой. Отдай его мне, я избавлю тебя…

— Просто убирайся, — устало приказала она, не дослушав. — И никогда, слышишь, никогда больше не подходи ко мне.

— Послушай, просто отдай его мне и забудь о нем. Если не веришь мне, спроси у Герашана. На них обоих тоже был заказ.

— А ты был так любезен, что предупредил Энрике? — иронично подняла бровь Шу. — Да ты просто само воплощение добра и света.

Бастерхази лишь передернул плечами, коротко и неуклюже поклонился — и ушел. Просто ушел, не порталом и без столь им любимых красивых эффектов вроде развевающихся за спиной черно-алых крыльев. Фрейлины порскнули с его пути, словно испуганные мыши, и попытались забиться по углам.

— В последний час вы спали. Все что вы видели — сон, он забудется через пару минут, — велела Шу.

Обе фрейлины на мгновение окутались фиолетовой дымкой, их лица просветлели, глаза подернулись сонной поволокой. Одна что-то собралась сказать Шуалейде, но не успела.

Повинуясь взмаху руки, двери в приемную снова закрылись. А сама Шуалейда, глубоко вдохнув и выдохнув, пошла наверх. К своему золотому шеру. Она сделала выбор, и сделать его оказалось намного проще, чем она боялась.

Прошлое осталось в прошлом вместе со всеми своими искушениями, болью и ложью.

Конечно, вместе с темным шером Бастерхази там остался и светлый шер Дюбрайн… но… вообще-то ее терзания на тему жив ли он не имели никакого смысла. Он — жив. Она знает совершенно точно. Так же в точности она узнала бы о его смерти ровно в тот момент, как он умер. Просто ей не хотелось верить, что он по собственной воле ни разу за эти месяцы не связался с ней. Не ответил ни на один вызов. Ни на одно письмо, переданное через Конвент и МБ. Ей было слишком страшно и больно признать, что он сам отказался от нее, вот она и придумывала ему оправдания.

Но на самом деле, если бы полковнику Дюбрайну было не все равно — уж как-нибудь он нашел бы способ дать о себе знать. Все же шер второй категории, любимый ученик Светлейшего и прочая, прочая. В его распоряжении далеко не только зеркало связи. В конце концов, можно просто написать пару слов вроде: «Дорогая, я жив и по-прежнему люблю тебя. Когда-нибудь непременно вернусь», — и отправить имперской почтой, как делают обычные люди. Почти за полгода оно бы дошло даже из Хмирны. Раза два туда и обратно.

Так что ей совсем не нужно чувствовать себя виноватой. Ни перед кем. И перед Тигренком в том числе. То, что она не выложила ему весь свой план — нормально. Никакого недоверия. Просто… просто времени нет. Так — быстрее и надежнее. Без лишних разговоров. Без никому не нужных обещаний. Он просто с ней. А она — с ним. Это идеально просто и правильно, и так будет оставаться и дальше, потому что он и сам понимает — что именно так правильно.

Потому что она любит его, а он — ее. Слова тут не нужны.

Хотя она, без сомнения, совсем скоро вернет ему дар речи. Как только он сделает то, что нужно, с этой дурочкой Ландеха. У него гениально выходят импровизации. Наверняка намного лучше, чем действия по предварительному плану. Иначе бы он никогда не попался в руки служителей закона и не был бы приговорен к повешению, не так ли?

Впрочем…

Кем он был раньше, совершенно неважно.

Примерно так же неважно, как последняя ложь Бастерхази, в которую тот умудрился как-то поверить сам. Чушь. Бред. Светлые шеры не бывают мастерами теней. Это закон Двуединых.

Примерно как «темные шеры не бывают добрыми». Как бы ни хотелось обратного. Как бы ни болело обманутое сердце одной глупой принцессы, поверившей в любовь.

Спасибо вам, Двуединые, что дали ей Тигренка! Не будь его, она бы наверняка поддалась. Простила бы. Позволила себе любить темного шера снова. И все это закончилось бы крайне печально.

Ведь она же поступила правильно?