При изготовлении ментального амулета следует помнить главное правило: более сильный менталист всегда взломает амулет, изготовленный более слабым. Поэтому так ценятся довоенные артефакты и потому их так сложно достать. Большая их часть хранится в сокровищницах королей и герцогов, чьи предки когда-то те артефакты и изготовили. Однако это не значит, что шерам-терц не стоит и браться за изготовление ментальных амулетов. Стоит. Это весьма востребованная и выгодная специальность. Спрос на ментальную защиту первого и второго уровня был и есть всегда. Но опять же, одним из важнейших этических правил артефакторов является обязательное указание категории мастера-изготовителя. Нарушение данного правила наказывается штрафом и лишением лицензии.

Из лекции с.ш. Элоизы Гленорман для 1 курса Магадемии

Рональд шер Бастерхази

24 день ласточек. Риль Суардис

Роне покинул совет с чувством глубокого злорадства. О нет, он не заявил Ристане «я же говорил», это было ни к чему. Ему вполне хватило того, что она прибежала в панике и умоляла спасти ее прелестную шкурку от последствий глупейшего плана.

Как и следовало ожидать, Закариаса бездарные наймиты не убили, а вот он сам в компании Герашана сыграл просто великолепно.

М-да. Почему-то Роне гордился подчиненным Дайма, как будто тот был его собственным. И действиями Шуалейды гордился. Глупо, нерационально, но… ведь это они с Даймом ее учили!

Вот и сейчас его так и подмывало похвалить сумрачную девчонку. Наконец-то она прекратила паниковать, скандалить и маяться ерундой, а занялась делом. То есть интригами. Правильными королевскими интригами. А еще очень хотелось спросить, как там мальчишка Наба и хорошо ли Шуалейда помнит, как работать с ментальными закладками, а то и проконтролировать ее действия.

Еще раз м-да. Кажется, ненависть в нем выгорела. Что весьма досадно — ненависть придавала сил и даже отчасти заглушала боль. Еще досаднее, что на смену ей не пришло ничего. Так, невнятные намеки на какие-то эмоции. Серые, подернутые пеплом.

— Плохой признак, Ястреб, — подтвердил его опасения Ману. — И твоя идея с артефактным сердцем мне очень не нравится.

— А мне — очень нравится, — беззастенчиво соврал Роне. Весь полумесяц, что он прожил с уникальным артефактом в груди, ни одна эмоция не дотягивала до отметки «сильной». Разве что усталость. Он очень устал. От всего. — Сердце светлого отлично себя чувствует в пробирке, а мне наконец-то не так больно.

Бесплотный Ману, расположившийся в кресле Дайма, словно ему было не все равно где висеть, только покачал головой и сотворил себе призрак шамьета в призраке чашки.

Глупые игры в жизнь.

То ли дело — научные эксперименты. Вот это по-настоящему интересно. Наверное, наука — это и есть призвание Роне. По крайней мере, от нее он никогда не устает и ему никогда не приедается познание. О да. Познание — вот то, ради чего стоит жить. Или существовать. На самом деле, без разницы.

Очередной эксперимент Роне намеревался начать прямо сейчас. Смелый эксперимент, и крайне удачно, что ему можно не беспокоиться о технике безопасности. С артефактным сердцем кое-что становится очень простым.

Пока Роне, переодевшись в рабочий халат и спустившись в подвал, рисовал на антрацитовом круге нужные символы, Ману не давал о себе знать. А вот когда вложил внутрь центрального символа прядь волос шера Бенаске, бывшего королевского секретаря, отчетливо фыркнул.

— Мухоморной настойки не хватает.

— В бубен дам, — серьезно пообещал Роне.

Ману засмеялся тупой шутке. А Роне в очередной раз отметил, что перестал понимать его реакции, хотя предсказывать их стало проще.

— Зачем тебе этот старик, Ястреб? Он почти мертв, от него толку — ноль.

— Затем, что если он умрет в процессе, никто не удивится. Ману. Не будь занудой. Тебе же самому интересно, что получится.

— Вот не было забот, только ассистировать Ястребу со сквозняком на чердаке, — проворчал Ману, но свое место занял. Не призраком, а фолиантом.

На открытом развороте тут же проступила карта дворца, поднялась, приобрела объем и наполнилась разноцветными точками. Действующими лицами пьесы.

Тускло-голубой огонек барона Харрераса уже двигался от парадного подъезда в сторону королевской приемной. Расчет оказался верен: узнавший «случайно» об обвинении сына в государственной измене барон не успел на Совет, но сумел попасться на глаза своре любопытствующих бездельников. Теперь следует поторопиться и не упустить нужное сочетание фигур на доске.

Всего мгновение Роне потратил на контроль красной точки: Ристана на подходе к приемной. Еще минута, и она скроется за дверью кабинета вместе со своим секретарем.

Теперь — основной объект. Шер Бенаске, старый неудачник. Мерцающий оранжевый огонек в западном крыле, в своей комнате. Рядом никого, хорошо.

Глубоко вздохнув, Роне шагнул на символ единства сути, нарисовал в воздухе последний знак. На пять коротких огненных линий ушло полторы минуты — такое усилие требовалось, чтобы продавить сопротивление природы. К концу активации системы Роне покрылся бисером кровавого пота и дрожал, но уже не чувствовал ни жара, ни напряжения, только азарт и головокружение: вокруг мелькали разноцветные пятна, похожие на бабочек, чужое дряхлое тело болело в самых неожиданных местах…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Сегодня ее высочество не примет. Приходите в другой раз, — послышался из королевской приемной хорошо поставленный, холодный голос секретаря Ристаны.

— Вы не понимаете… наша семья всегда… мой сын… пересмотр… канцлеру Сальепусу… — то взлетал, то тонул в гаме посетителей голос барона Харрераса.

По сухим губам бывшего королевского секретаря, шера Бенаске, скользнула улыбка. Он замедлил шаг и понурился — не стоит выбиваться из образа, сейчас на нем нет черного плаща с кровавым подбоем. Так, не поднимая глаз, он почти прошел мимо приемной, но его едва не сбил с ног выбежавший оттуда крепкий пожилой шер в простом суконном сюртуке.

— Шер Бенаске? Простите, дружище, — ярость на смуглом лице, украшенном двумя багровыми шрамами, сменилась удивлением, затем жалостью.

— Барон! — шер Бенаске страдальчески улыбнулся. — Какая встреча, рад… то есть…

— Повод мог бы быть и веселее. — Барон Харрерас нахмурился и схватился за пустые ножны: шпагу у него отобрали при входе во дворец, как у неблагонадежного. Обнаружив отсутствие оружия, Харрерас отдернул руку, удивлено на нее глянул и спрятал за спину. — Вы слышали? Моего сына…

— Тише! — Вздрогнув, шер Бенаске оглянулся.

Харрерас замолк на миг, тоже оглянулся: те же самые шеры, что только что не видели в упор отца государственного изменника, притихли, прислушиваясь к разговору.

— Зургова кровь! Пусть слушают, шакалы. — Барон расправил плечи и воинственно встопорщил усы. — Мой сын невиновен! Баронет не мог напасть на короля. Это все происки темных!

— Умоляю, тише, нынче небезопасно говорить правду, — нервно подергивая глазом, прошептал шер Бенаске. — Пойдемте.

Слово «правда» подействовало безотказно. Харрерас насторожился и притих, ожидая продолжения. Но Бенаске не торопился — он принялся нарочито безмятежно расспрашивать барона о делах в поместье, о здоровье жены и планах на замужество дочери. Некоторое время барон крепился, памятуя о давней дружбе, но, едва они вышли в пустынную оранжерею, резко остановился.

— Бенаске, да что с вами! Вы никогда не были трусом, а сейчас я вас не узнаю.

Вместо ответа шер Бенаске тяжело вздохнул и потер грудь.

— Простите, я… — Барон, не зная, куда девать руки, принялся крутить ус. — Как вы? Я слышал, вы вышли в отставку после смерти старого короля.

— Неважно, Харрерас. После смерти его величества Тодора мне уже все неважно, — подрагивающим голосом ответил Бенаске. — Но вы! У вас дочь, жена… будьте осторожнее. С вашим сыном дело очень, очень темное. Он был хорошим, добрым мальчиком, поддерживал молодого короля как мог. Но, — шер Бенаске побледнел и судорожно вздохнул. — Темная принце… послушайте… — еле слышно шепнул он и стал оседать.

Харрерас подхватил тело, принялся что-то говорить, кого-то звать, но Роне уже не слышал. Он сидел на полу в своей башне, тяжело хватая воздух и ощупывая грудь. С языка рвались проклятия в адрес слабака Бенаске, умершего вполне предсказуемо, но совершенно не вовремя.

— …не закончил, Ястреб! Да очнись же ты, ворона ощипанная! Тюф, лей быстро!

Сердитый стрекот и поток ледяной воды, обрушившийся сверху, помогли прийти в себя. Рвущая боль в груди утихла, животный ужас перед Ургашем отступил — не так далеко, как хотелось бы, но достаточно, чтобы вернулась способность рассуждать.

— Ястреб, твою мать! Бери контроль, он сейчас поднимет панику!

— А то я не знаю, — рыкнул Роне. — Что висишь как луна над свинарником? Давай заклинание!

— Сам дурак, — отозвался Ману и высветил прямо на стене строчку.

Роне принялся читать, отложив на потом все, что хотел сказать Ману на тему выбора языка. Витиеватые буквы старосашмиркого превращались в рычаще-гортанные звуки, алтарь Хисса откликался тяжелой вибрацией, мир вокруг темнел и густел…

— Ох, проклятая старость, — прошептал шер Бенаске, открывая помутневшие глаза. — Опять приступ. Барон, дайте руку!

Харрерас обернулся от порога оранжереи — бежал то ли за лекарем, то ли за могильщиками — и облегченно вздохнул.

— Дружище Бенаске! Перепугали. — Он помог шеру Бенаске сесть и опереться на ближнюю кадку с пальмой. — Я уж думал…

— Я тоже, Харрерас, я тоже. Посмотрите в левом кармане сюртука. Пилюли.

— Ничего… может?..

— Проклятье. Закончились. Как не вовремя. — Бенаске потер грудь и растерянно оглянулся.

— Сейчас! Королевский лекарь!

— Погодите. Альгафа нет. Слушайте, барон. Вы ведь поможете?

— Дружище! Да за кого…

— Не горячитесь. Мне нужна вурдалачья желчь и цвет кха-бриша. Если вас поймают с этим, да после того как баронета обвинили…

— Не поймают. Успокойтесь, дружище. Четверть часа до лавки Родригеса. Через полчаса я принесу ваши пилюли. И мы с вами еще не раз сходим на кабана!

— Постойте. На всякий случай, Харрерас. Если со мной что-то случится… остерегайтесь ее высочества Шуалейды. Обвинение баронета ее рук дело. Он невиновен, я знаю…

— Тише, тише! Вам нельзя волноваться. Я мигом, и тогда все расскажете!

Едва растроганный барон скрылся за дверью, тело шера Бенаскеа бессильно обмякло, а по оранжерее разнесся приторный запах смерти. Но ни единого слуги, который мог бы его заметить и влезть в отлично рассчитанный план, поблизости не оказалось. К счастью для слуг.

— Ну и что за чушь ты нес, Ястреб? — спросил Ману четверть часа спустя, когда Эйты уже уничтожил все следы эксперимента, а Роне, закутавшись в шелковый халат и попивая горячий шамьет с бренди, заполнял дневник наблюдений.

— Не чушь, а чистую правду. Или, скажешь, обвинение подстроил кто-то другой?

— Неважно, кто что подстроил. Я спрашиваю, зачем ты натравил барона Харрераса на девочку.

— Ради законов жанра.

— Ради законов жанра ты должен был сказать «остерегайтесь ходить на болота ночью, когда силы тьмы властвуют безраздельно».

Роне недоуменно поднял взгляд на почти материального Ману с очередной чашкой, на сей раз — хмирского белого чая с жасмином.

— При чем тут болота?

— В твоем образовании вопиющие пробелы, Ястреб, — покачал головой Ману. — Так говорил Золотой Бард. Шутка такая.

— Ах, шутка… все ясно.

— Ничего тебе не ясно. И ты не ответил, какого дысса ты опять, вместо того чтобы помириться с девочкой, лезешь на быка.

— Да ладно, и так же ясно. Во-первых, на быка лезу не я, это Банаске на нее кляузничал. Во-вторых, Харрерас — дипломатичный, как булыжник. Вот и поработает булыжником, брошенным в осиное гнездо. А я понаблюдаю. Все ради науки, друг мой Ману. Прямо как ты завещал.

— Дурь это, а не наука. Ну выяснил ты, что тебя, как вторую душу, ни один нормальный человек не вынесет. Так это и без твоих мухоморов было ясно. Я вон давно мертв, все равно время от времени хочу настучать по твоей пустой голове.

Роне на это только фыркнул и вернулся к записям в дневнике наблюдений. Не объяснять же, в самом-то деле, что ему просто страшно в том тупике, где он оказался. А эксперименты с мухоморами, как изящно выражается основатель Школы Одноглазой Рыбы, помогают не сойти с ума окончательно.

Кстати. Надо будет спросить, откуда взялось это дурацкое название. Может, тоже шутка Золотого Барда? Или Ману выбирал по принципу «чем хуже, тем лучше»? Тогда уж назвал бы «Орден Водяной Вороны», что ли.

Чему Ману рассмеялся, Роне опять не понял. И почему посоветовал ему в библиотеку, что ли, сходить. Муниципальную. В отдел сказок.

— Брысь из моего разума, — отмахнулся он.

Ману не ответил. Он уже читал какую-то призрачную яркую книгу на странном, явно не этого мира, языке. И ехидно усмехался.

24 день ласточек. Риль Суардис

Шуалейда

В башню Заката Шуалейда вернулась усталой и злой. Проследить за Сильво не удалось: заклинание продержалось не более получаса. То ли наложила плохо, то ли амулет слишком хорош, то ли расставание Сильво с Ристаной и счастливое супружество с дочкой графа Седейра — сплошное вранье.

Добраться до советника Ландеха тоже не удалось. Он вместе с дочерями и супругой изволил отправиться в гости, предусмотрительно не сообщив даже собственным слугам, куда. А проникнуть в его дом Шуалейда не смогла, Бастерхази навесил столько защитных заклинаний, что распутать их понадобилось бы несколько часов, и то неизвестно, получилось ли. Разве что сжечь к ширхабу дом вместе со слугами и дать Ристане отличный повод отправить опасную сумасшедшую на остров Прядильщиц.

Боги, как же она устала от лжи и интриг! Да подавись Ристана этой короной, только бы дала им с братом жить спокойно. Мечты, мечты…

На диване в гостиной ждали Бален и Мануэль. Оба оживленно о чем-то беседовали, но стоило Шуалейде войти — Мануэль вздрогнул, напрягся и замолк. Правда, тут же улыбнулся и заставил себя расслабиться.

— Узнала что-нибудь интересное? — почти естественно спросил Мануэль, вставая ей навстречу.

— Ничегошеньки, — покачала головой Шу. — У меня такое ощущение, что кругом глухая стена. И наша победа на совете никакая не победа, а так. Чей-то отвлекающий маневр.

— Только не говори, что заразилась хандрой и сейчас мы будем топить тоску в ардо. — Бален фыркнула и передразнила Кая: — Ах, как я страдаю! Ах, какой я несчастный, никому не нужный, никем не любимый король! Почитайте мне скорее оду!

— Ба-аль, — невольно улыбнулась Шу. — Боюсь, времени на хандру у меня нет. Мануэль, ты готов?

— Как верный вассал, моя прекрасная Гроза, я готов всегда, — чуть натужно, но уверенно заявил Мануэль. — Я доверяю тебе.

От его безусловного доверия Шуалейде стало немножко не по себе. Это Мануэлю она кажется чуть ли не всемогущей, а на самом деле — она лишь наивная недоучка, способная действовать лишь на голой интуиции. Потому что каким бы дру Бродерик ни был великим ученым, в менталистике он не смыслил ровным счетом ничего. Даже подходящих книг посоветовать не мог.

И Энрике не мог. Его познания в менталистике ограничивались использованием некоторых артефактов.

Помочь был способен лишь Бастерхази. Какая ирония! По-настоящему исцелить Мануэля мог бы лишь тот, кто виноват в его кошмарах.

— Вот и хорошо, — изображая уверенность, которой не ощущала, кивнула Шу. — Садись, расслабься и закрой глаза. Бален будет ассистировать.

Ага. То есть попробует меня остановить, если все покатится ширхабу под хвост.

— У тебя все получится. Вчера же получилось, мне стало намного лучше.

В этом был весь Мануэль. Шуалейда собирается ставить на нем эксперименты, и он же ее и подбадривает. Правда, все еще не может спокойно находиться с ней рядом, не говоря уж о прикосновениях.

— Ну, теперь спи, Маноло…

Через час, пролетевший как минута, Шуалейда устало откинулась в кресле и попросила воды. Сил не было даже призвать кружку. Тончайшая работа с воспоминаниями, да еще постоянный страх ошибиться и покалечить Мануэля еще сильнее вымотали ее совершенно. Но зато самые травматичные картинки в его разуме поблекли, изрядную часть боли и страха удалось выцедить по капле и убрать, а образ самой Шу в этих картинках стереть и заменить на некое смутное пятно.

Вот только Шу не была уверена, что этого достаточно. И что если она полезет глубже в его подсознание, не сделает хуже. Все ж опыта у нее — ноль.

Отпив холодной воды из поданной Бален кружки, она снова прикрыла глаза и велела Мануэлю:

— Иди к себе и поспи часов двенадцать.

— Слушаюсь, моя госпожа. Ты сама как?

Мануэль героически заставил себя погладить Шу по голове. Через больно, страшно и не могу. Очень коротко и тут же отдернув руку.

Проклятье!

— Ни ширхаба у меня не вышло. Прости, Маноло.

— Выйдет. Не все так сразу.

— Мне приятно, что ты в меня веришь.

— Конечно, верю. В кого мне верить, если не в тебя? Ты дважды спасла меня, ты помогла мне развить и усилить дар так, как я и не мечтал. Я всегда буду верен тебе, что бы ни случилось.

— Вот и хорошо. — Шу резко встала, глянула непроизвольно отшатнувшемуся Мануэлю в глаза. — Раз ты верен мне, то сегодня же поедешь в Метрополию. Я лично напишу шеру Майнеру и попрошу, чтобы он занялся тобой.

— Но, Шу, оставить тебя в такое сложное время? Я не могу!

— Можешь, Маноло. — Шу нахмурилась. — Пойми, ты сейчас слишком уязвим. При том, как ты реагируешь на меня и даже на изготовленную мной защиту, ты — потенциальное оружие Бастерхази. Ты готов поручиться, что завтра он не влезет тебе в голову и не заставить сделать что-нибудь…

Тяжело сглотнув, Шу умолкла. Представлять, что Мануэль мог бы сделать под влиянием темного шера с его-то полувековым опытом интриг и злодеяний, не хотелось.

— Ты не доверяешь мне больше? — тоже нахмурился Мануэль.

— Доверяю, но… ты говоришь, я дважды спасла тебя, Маноло. Но мне пришлось спасать тебя только потому, что ты пострадал из-за меня. Оба раза.

Она упрямо задрала подбородок, ожидая закономерного вопроса: почему это в первый раз он пострадал из-за нее. Но Мануэль ее удивил. Он невесело рассмеялся и спросил совсем не то, что она ждала.

— А если бы ты не устроила то представление с моим убийством и воскрешением, то какая судьба бы ждала сына предателя? Шу, пусть я не великий шер, но ведь не дурак же. Тем более я уже довольно хорошо знаю и тебя, и Зако. Он слишком хороший боец, чтобы так глупо ошибиться. А ты могла бы вылечить нанесенную им рану за полсекунды. Что и сделала, не так ли?

— Так, — пожала плечами Шу. — И давно ты знаешь?

— Да как-то постепенно дошло. Но не вчера. До того как я принес тебе клятву верности.

— И ты мог любить…

— …любить тебя еще сильнее, потому что я восхищаюсь тобой. Принцесса, не умеющая рассчитывать на пять ходов вперед — не принцесса, а прекраснодушное недоразумение.

— Наба…

— Да, я Наба, — усмехнулся Мануэль. — И я служу тому, кто не просто носит фамилию Суардис, а тому, кто достоин любви и верности. Тебе, Шуалейда.

— Мне повезло с тобой, Мануэль. Но ты все равно поедешь в Метрополию к лучшему менталисту. Потому что ты очень нужен и мне, и Каетано. Здоровым. Ты понял меня?

— Да, моя госпожа, — неохотно склонил голову Мануэль. — Я постараюсь вернуться как можно скорее. Обещай, что будешь часто зеркалить мне. Прогнать меня и оставить без уверенности, что с тобой все хорошо — слишком жестоко. Даже для наводящей ужас Зуржьей Погибели.

Шу фыркнула.

— Новый титул?

— Ну что ты. Старый. Один из сотни. Тебя уважают до… э…

— Он хотел сказать «до усрачки», но постеснялся ранить твои нежные ушки, — прокомментировала Бален.

— Ладно, сойдемся на том, что просто уважают. Маноло… — Шу с трудом подавила порыв коснуться его стихийными потоками. Так, как привыкла за эти месяцы. — Я буду по тебе скучать.

— Хочется надеяться, что у тебя найдется время для скуки. Но не очень-то верится.

— Все. Иди. Сейчас же поезжай! И за час до полуночи будь на связи. Я хочу быть уверена, что тобой не поужинало Хиссово отродье.

— Подавится. — Мануэль отсалютовал шпагой и поклонился, не делая даже попытки поцеловать ей руку или обнять. — До скорой встречи, моя принцесса.

Мануэль ушел, гордо расправив плечи. И только когда дверь за ним закрылась, Шу позволила себе выдохнуть и устало зажмуриться.

— Баль, вызови шера Убеду. Мне нужно…

— Уже вызвала. Наверняка уже прибыл. Но ты уверена, что это необходимо? Шу, может быть…

— Не может, — отрезала Шу. — И нет, я не буду одалживать у тебя Энрике.

— Ну и зря, Энрике бы помог тебе восстановить баланс.

— Нет, я сказала. Еще не хватало брать в любовники мужа единственной подруги.

Бален только передернула плечами и перевела тему:

— Тебе письмо и подарок. Вон, на столе.

При слове «письмо» Шу вздрогнула. Дайм, пусть это будет Дайм!

Она призвала письмо и разочарованно вздохнула. От полковника Дюбрайна по-прежнему не было ни слова. Зато на розовом, надушенном вербеной конверте красовалась подпись Виолы Ландеха. Шу чуть не отбросила бумажку прочь, но, поймав укоризненный взгляд Баль, развернула и начала читать старательно выведенные буквы с завитушками.

— Боги, она и писать-то толком не умеет, — сморщилась Шу, скомкала лист и бросила на пол. — Подумать только, она надеется, что я приму ее в семью, потому что она, видите ли, любит Каетано! Она, видите ли, постарается быть ему достойной и верной женой! Она, видите ли, желает показать мне свою любовь и дарит самое лучшее, что у нее есть! Как думаешь, что?

— Голову папаши в пряном маринаде, — флегматично отозвалась Бален.

— Ки-ису! — выплюнула Шу. — Котеночка, ширхаб его подери! Пушистенького, модненького котеночка! Злые боги, как мне не хватает Морковки, она бы съела этого котеночка вместе с глупой коровой!

— Вот этого котеночка? — Бален покопалась в складках юбки и извлекла двумя пальцами за шкирку белый комок меха с ярко-голубыми глазами. Комок открыл розовую пасть и пискнул. — Прелесть, правда?

— Пре-елесть, ути-пусечки! — Шу передернулась. — Вот только котика по имени Ландеха мне не хватает. Выкинь.

— Еще чего. Именно белого пушистого котика тебе и не хватает.

Бален кинула растопырившего лапы котенка Шуалейде. Он приземлился на юбку, вцепился всеми когтями и полез вверх. Шу помянула ширхаба, сняла звереныша с платья и оглядела, держа на вытянутой руке.

— А если сделать из него мантикора? Новая модная порода… Или хоть крылья ему вырастить…

Размышления Шуалейды прервала открывшаяся дверь.

— Кастелян Гнилого Мешка, бие Убеда, по повелению вашего высочества, — объявил гвардеец, за плечом которого маячил невзрачный человечек в коричневом сюртуке с лоснящимися рукавами.

— Очень вовремя. Пусть войдет, — кивнула Шу.