Джэтт выбрал это уединенное место для лагеря, как выбирал и все остальные места на пути своем в страну бизонов, чтобы труднее было обнаружить его пребывание. Те, кто охотились бы вдоль реки и располагались бы там лагерем, могли бы найти его, но отряды, только проезжавшие мимо, не догадывались о близости его стоянки.

На следующее утро он поднял всех с рассветом, и никогда его властная натура не проявляла себя с такой силой.

— Кэтли, ты займешься лошадьми, — кратко сказал он. — Держи их на этом берегу реки. Дорога проходит по той стороне. Самую лучшую траву ты найдешь на этой поляне в лесу. Я буду сегодня приезжать иногда и помогать тебе грузить шкуры.

Жене своей он отдал более многозначительное распоряжение.

— Джэн, я не хочу, чтобы ты разводила костер, когда меня и остальных мужчин нет в лагере. Ты с Милли будьте настороже и если увидите индейцев или еще кого-нибудь, то бегите незаметно и спрячьтесь в лесу.

С этими словами он уехал в сопровождении Фоллонсби и Пруайта. Охота, очевидно, началась. Милли, несмотря на опасность возможного появления индейцев, была рада, что охотники уехали. Насколько она слыхала, эта охота на бизонов и сдирание шкур было делом чрезвычайно утомительным, которое занимало весь день и половину ночи. Она примирилась с обществом своей надутой мачехи, державшейся особняком от нее, находя, что та не мешает ей и не нарушает ее покоя. Порученную ей работу она выполнила быстро и тщательно и затем с книгой и с шитьем ушла из лагеря в густую чащу леса.

Солнце стояло высоко, и зной майского дня заставил птиц умолкнуть. Только пчелы продолжали лениво жужжать. Ничто не мешало Милли то шить, то читать, то подолгу дремать. Проходили часы. Милли не слышала ни ржанья, ни топота лошадей, ни людского говора, и только когда день стал меркнуть, она собралась обратно в лагерь. Ей нелегко было найти дорогу, но, наконец, она выбралась из чащи на открытое место. Лагерь был пуст и тих. Милли увидела лишь одну повозку.

Некоторое время спустя, когда девушка приводила в порядок свое жилье, она услышала людские голоса, топот копыт и скрип колес. При этих звуках знакомое подавленное состояние вернулось к ней. Сейчас явится Джэтт, мрачный и голодный. Милли быстро закончила свою работу и поспешно спустилась с повозки.

Охотники пришли пешком, пыльные, потные и, по-видимому, усталые. Кэтли нес четыре тяжелых ружья. Джэтт заглянул в свою палатку.

— Выходи ты, ленивая кляча! — грубо крикнул он, очевидно, обращаясь к своей жене. — Я голоден, как волк. — Тут он заметил Милли, разводившую костер.

— Отлично! Ты заменишь мне жену, Милли.

— Ха! Ха! — иронически засмеялся Фоллонсби, снимая шляпу, перчатки, куртку и вытягивая грязные руки. — Нет воды. Ведро пустое. Будь у меня жена, в лагере была бы вода.

— Эх, ты, уродливый янки, нет женщины на свете, которая сходила бы за водой для тебя, — насмешливо сказал Пруайт.

— Ну, если Фоллонсби думает, что может научить Джэн ходить за водой и заниматься хозяйством, то он ей очень понравится, — ответил Джэтт.

Эта пустая и добродушная болтовня указывала на перемену в отношениях между Джэттом и его компаньонами. Но Кэтли не принимал участия в этом. Он работал в отряде Джэтта, но не был компаньоном.

В этот момент появилась мистрис Джэтт, и ее появление, вероятно, благодаря замечанию Джэтта, вызвало едва скрытое веселое настроение.

— Я слыхала, что ты сказал, Рэнд Джэтт, — заявила она, сверкнув глазами. — Ни один мужчина мне не понравится, как бы ты ни старался, особенно такой человек, как Фоллонсби, этот вор и грабитель.

— Молчи! — крикнул Джэтт совсем другим тоном. — Знай свое дело! Пошевеливайся!

Готовая разразиться ссора приостановилась. Когда Фоллонсби принес воды, мужчины с большим наслаждением умылись. Покончив с этим приятным занятием, они стали приводить в порядок свое снаряжение, точить ножи, чистить ружья и при этом беседовали о сегодняшней охоте, о том, что полчаса стрельбы было для них развлечением, а настоящая работа заключалась в том, что восемь часов они сдирали шкуры, и прибавили то, что прежде чем думать о сне, надо еще растягивать и скоблить их. Милли чутко прислушивалась в надежде, что, может быть, они проронят хоть слово об отряде Хэднолла, но ожидания ее не оправдались.

Наконец, мистрис Джэтт крикнула им:

— Идите ужинать.

— Или ты выльешь и выбросишь все, а? — весело спросил Джэтт, быстро вставая.

Ели молча, поспешно и жадно, и каждый брал, что хотел, не спрашивая. Джэтт кончил первым.

— Насыщайтесь хорошенько, коршуны, — сказал он своим приятелям, — нам предстоит много работы. — Джэн, вы с Милли уберите все и ложитесь спать. Мы будем тут недалеко растягивать и скоблить шкуры.

Милли долго лежала без сна в ту ночь, но не слышала возвращения охотников. На следующий день они позавтракали до восхода солнца и поспешно уехали. На третий день она видела их только утром и вечером за едой. Джэтт и его помощники были всецело поглощены охотой.

На четвертый день они снялись с места и, проехав двадцать миль по тому же берегу реки, остановились в небольшой рощице, которую Милли заметила еще издали. На утро Джэтт с товарищами опять отправились на охоту и вернулись поздно. Милли уже легла спать, но слышала их грубые усталые голоса.

Затем они снова снялись и двинулись дальше на юг. Милли заметила, что местность изменилась, хотя на первый взгляд казалась такой же, и она решила, что стало только еще более просторно и пустынно.

По мере того как они продвигались к югу, бдительность и возбуждение Джэтта усиливались со дня на день. Из разговоров у костра Милли узнала, что количество бизонов, как и число охотников, стало постепенно увеличиваться. Джэтт, по-видимому, установил правило — один день проводить в дороге, а другой охотиться. Чем дальше, тем больше было работы. На этой бесконечной равнине не было дорог, и местность была неровная, с подъемами и спусками, так что по временам приходилось выгружать и затем снова нагружать повозки. Май сменился июнем. Огромные прерии покрылись сплошным зеленым ковром, и трава тихо колебалась при малейшем ветерке. Речки окаймляла густая зелень. Стада бизонов начали появляться и на восточном берегу той реки, вдоль которой следовал Джэтт. Однако охотился он на западном берегу, где по наблюдениям Милли бизоны скоплялись в большем числе.

Джэтт два дня продвигался к югу, а затем переправился через речку на западный берег и, проехав несколько дальше, остановился, наконец, у большой реки.

— Ну, ребята, вот она Красная река, здесь мы и остановимся на лето, — громогласно провозгласил он.

Для стоянки он выбрал место, куда трудно было пробраться и которое трудно было заметить со стороны. Это была чаща деревьев и кустарников на берегу Красной реки, и из глубины ее не видно было ни реки, ни прерии. Джэтт посвятил остаток дня устройству постоянного лагеря. Фоллонсби, которого он отправил на разведку, вернулся к закату солнца.

— Мне кажется, что стадо бизонов занимает около пятидесяти квадратных миль, — выразительно сообщил он, сидя на седле и глядя на главаря отряда.

— Я был в этом уверен, — кивнул Джэт. — Далеко ты был?

— Думаю, милях в пяти. Я взобрался на высокий холм над рекой. Оттуда открывается вид на многие мили вокруг, и я был поражен. Право, Рэнд, я не увидел конца стада, хотя у меня была подзорная труба.

— Интересно знать, сколько охотничьих отрядов ты смог заметить? — нетерпеливо спросил Джэтт.

— Заметил я их немало, — протяжно ответил тот, — и разбросаны они повсюду. На запад от холма я видел дымы от костров вдоль всей реки, насколько хватало глаз.

— Есть лагеря поблизости от нас?

— Только два, между нашим лагерем и холмом, — ответил Фоллонсби. — Дальше еще один, а затем идет целый ряд по берегу. Бизоны видны повсюду.

— Несомненно, основное стадо. Интересно бы знать, двинется ли оно на север?

— Думаю, двинется. Но в таком случае оно скоро повернет обратно.

— Ты предполагаешь, что ему перережут дорогу охотники, которые следуют за нами?

— Вот именно. Лучшего положения для нас отыскать трудно. Стадо расположилось треугольником. На юге — река, на западе — Стэкед Плэнс, а с третьей стороны — тысячи охотников.

— По-видимому, все так. Пространство огромное, но получилась ловушка.

— А принимаешь ли ты в расчет индейцев?

— Нисколько. Если они станут мешать нам, то охотники соберутся вместе и сделают то, чего не могут сделать солдаты — прогонят их обратно в Стэкед Плэнс.

— Наверное, летом здесь будет настоящий ад?

— Так оно и будет. То есть предстоит полное истребление бизонов, а потом мир с индейцами, все равно, захотят ли они того или нет.

— Рэнд, здесь охотничьи земли команчей, киоваев и других индейских племен. Страна бизонов принадлежит им.

— Им? Как бы не так! — презрительно фыркнул Джэтт.

— Конечно, я знаю твое отношение к индейцам, — сухо заметил Фоллонсби. — Как большинство охотников за бизонами, ты готов стереть краснокожих с лица земли. Мне это кажется подлостью. Я скорее готов обворовать белого, чем индейца… Но запомни мои слова: нам предстоит бой с индейцами.

Джэтт мрачно призадумался на минуту, расхаживая взад и вперед и размахивая короткой канатной веревкой, которую держал в руке.

— Если индейцы решили драться, как мы слышим, то не подождут ли они, пока эта группа охотников сделает большие запасы шкур, прежде чем вступить в бой?

— Думаю, что подождут, — согласился Фоллонсби.

— А когда они начнут наступать, разве у нас не будет достаточно времени убраться, — продолжал Джэтт.

— Конечно, мы в отличном положении. С запада и с востока от нас охотники, вокруг миллионы бизонов, и вряд ли нас можно застигнуть врасплох.

— Так чего же ты беспокоишься? — проворчал Джэтт.

— Ничего. Я хотел только выяснить все подробности. По всем главным пунктам мы согласны, теперь сошлись еще на одном. Чем скорее мы сделаем большой запас шкур, тем лучше, не правда ли?

Джэтт многозначительно кивнул в ответ на этот вопрос, и затем занялся своими делами. Фоллонсби спешился и расседлал лошадь.

На этой стоянке Милли к великому своему неудовольствию лишилась своего постоянного жилища. В повозке высоко над землей она чувствовала себя если не удобнее, то в большей безопасности. Джэтт снял с повозки обода и парусину и соорудил палатку на некотором расстоянии от главной стоянки. Милли с тревогой думала о причинах, заставивших его разбить ее палатку в стороне от других. Может быть эту мысль подала мистрис Джэтт, и Милли чувствовала, что в таком случае она была бы довольна. Но она относилась с недоверием ко всему, что бы ни делал вожак их отряда.

Войдя в наскоро разбитую палатку, Милли увидала, что не может встать в ней во весь рост, но во всех других отношениях там было, пожалуй, лучше. Она могла плотно связать оба полога при входе, что иногда было невозможно в повозке. Она устроила себе постель, затем вынула, расправила и в порядке развесила свои платья. Ее чемодан с различными вещами, который она считала таким жалким в этой дикой местности казался ей чем-то драгоценным. Ей в первый раз пришло в голову, что она могла бы оказаться и в худшем положении. Без мыла, без белья и платьев, без швейных принадлежностей, зеркала, нескольких книг и других привычных вещей такая лагерная жизнь в этой пустыне показалась бы ей просто несносной.

Когда она вышла из палатки, было еще совсем светло, и небо после заката было красиво расцвечено яркими красками. Милли осмотрелась вокруг. Оказалось, что между лагерем и рекой располагался густой лес. Джэтт со своими товарищами был поглощен серьезным и таинственным совещанием, и они на время забыли о ружьях и снаряжении. Мистрис Джэтт одиноко и угрюмо сидела перед своей палаткой. Милли захотелось погулять. Она стала бродить вокруг лагеря. Никто не обращал на нее никакого внимания. С тех пор как их отряд достиг страны бизонов, Милли перестала быть всеобщей приманкой, чему она от души радовалась.

Лето окончательно наступило в северном Техасе. Воздух был томительный и горячий. Она нашла несколько поздних цветов, распустившихся в тенистом месте. Перешагнула через журчащий ручей, и перед ней в воду прыгнула лягушка. Грустное воркованье горлицы донеслось до нее. Милли нашла тропинку, которая, очевидно, укорачивала дорогу на равнине, и не без колебаний пошла по ней. Но Джэтт не звал ее и, ободренная этим, она решила идти дальше. Отлогий подъем порос густым лесом. Сердце ее забилось сильнее, и дыхание ускорилось. Все ее существо как бы неслось навстречу какому-то зову. Сквозь темные стволы деревьев она увидела золотисто-розовое сверкающее небо. Этот первый подъем на равнине находился не так далеко от лагеря. Ей захотелось увидеть бизонье стадо. Девушка подошла к опушке леса и остановилась, глядя вдаль. Чудесная зеленая равнина расстилалась перед нею, постепенно поднимаясь к западу. Животных на ней не было. Яркие краски заката начали блекнуть. Что это там на горизонте — пурпурно-серые гряды облаков или ряд горных вершин?

Топот скачущей лошади заставил ее сильно вздрогнуть. Оглянувшись, она увидела невдалеке над собой всадника. Он появился из-за поворота тропки на лесистом склоне. Милли отступила назад, намереваясь скрыться от него. Но всадник заметил ее. Быстро поехал он прямо по направлению к ней и, издав изумленное восклицание, соскочил с лошади.

Когда он очутился на земле, и Милли смогла лучше рассмотреть его, она вся затрепетала от неожиданности. Неужели этот высокий молодой человек и есть тот, к кому она стремилась в своих мечтах? Она смотрела на него широко открытыми глазами. Он шагнул вперед, его румяное лицо сияло, а глаза так и пронизывали ее. Да, это был он, несомненно, он, Том!

— Милли! — воскликнул Том, как бы не веря своим глазам. В его тоне было что-то столь же необычайное, как и во взгляде.

— О, это вы! — вырвалось у Милли, сразу потерявшей голову. Она кинулась ему навстречу.

— Милли! Какое счастье! Я уже потерял всякую надежду встретить вас когда-нибудь, — сказал он, стараясь взять ее за руки.

— Том Доон! — как бы очнувшись, произнесла она.

Девушка почувствовала, что лицо ее пылает. Смущенная и испуганная, но вся охваченная радостью, которую не могла сдержать, она, спотыкаясь, попятилась от него. Его глаза, радостно сверкавшие, приковывали ее взгляд. Изменился ли он? Немного: лицо стало тоньше, смуглее, легкий загар сменился красновато-бронзовым цветом.

— Конечно, я — Том Доон, — восторженно ответил он. — Так вы помните меня?

— Помню ли я вас… — заикаясь, ответила Милли. — Я… я…

Громкий окрик у подножья лесистого склона прервал ее. Это был голос Джэтта, который звал ее обратно в лагерь.

— Это Джэтт, — быстро шепнула она. — Не надо, чтобы он видел вас.

— Вы хотите уйти? У вас есть еще время. Он далеко, — ответил Том.

— Я должна уйти…

— Послушайте… еще секунду, — шептал он, следуя за нею, взяв ее за руку. — Стоянка Хэднолла всего в нескольких милях отсюда. Я работаю у него, вы знаете. Приходите сюда сегодня ночью, когда взойдет луна.

— Сюда… ночью? — с трепетом прошептала Милли. Предложение было волнующее и заманчивое.

— Да. Когда взойдет луна. Обещайте! — настаивал он.

— Я приду.

— Не бойтесь. Я буду ждать вас как раз здесь… Теперь идите обратно в лагерь. Не выдайте себя.

Он взглянул на нее блестящим глубоким взглядом и бесшумно ушел, ведя за собою лошадь по траве.

Милли повернулась и побежала лесом, она была так взволнована, что едва не заблудилась. До лагеря было дальше, чем она полагала, и в спускавшихся сумерках надо было местами осторожно пробираться по тропинке. Через несколько минут она стала приходить в себя после стремительного бега, от которого у нее замер дух. Сквозь деревья блеснуло пламя лагерного костра, и если бы она заблудилась, то оно указало бы ей правильное направление. Она старалась отвлечься от мыслей и чувств, вызванных встречей с Томом Дооном. Ей следовало спешить обратно в лагерь и рассеять сомнения и опасения, которые могли бы возникнуть у Джэтта по поводу ее отсутствия. Уже стемнело, когда она достигла лагеря, подойдя к нему не спеша. Джэтт с товарищами сидел у костра.

— Где ты была? — резко спросил он.

— Гуляла в лесу, — небрежно ответила она.

— Почему ты не ответила мне?

— Что же, я должна была орать, как вы? — ответила она.

— Ха! Ха! Ха! — захохотал Фоллонсби и толкнул Пруайта локтем в бок.

— Ну, — продолжал Джэтт, по-видимому, удовлетворенно, — раз стемнело, тебе пора спать. Джэн может сидеть всю ночь, если хочет.

— Потому что я не нуждаюсь в сне? — насмешливо спросила та.

— Ну, такой красивой шельме, как ты, незачем спать, — ухмыльнулся Джэтт.

Обстоятельства складывались благоприятно для Милли. Ей не хотелось вести себя сегодня после обеда иначе, чем всегда, и она постояла минуту около костра, глядя на огонь, а затем, подойдя к тому месту, где стояло ведро с водой, выпила глоток и медленно направилась к своей палатке. Как это удачно оказалось теперь, что палатка ее поставлена отдельно от других!

Милли вошла к себе и упала на постель. Напряженное состояние, в котором она находилась, продолжалось еще мгновение и затем вдруг ослабело. В темноте палатки она почувствовала себя в безопасности. «Что случилось? Что я наделала? Что я собираюсь сделать?» — шептала она про себя.

Могла ли она понять, почему такое изумление, радость и надежда охватили ее, когда она узнала Тома? Что творилось у нее на душе все эти бесконечные дни? Тщетно старалась она осознать происшедшее. Ведь она чуть ли не бросилась ему в объятия.

— О, я ничего не успела сообразить, не успела ни о чем подумать! — прошептала она, уткнувшись пылающим лицом в подушку.

Ни ночь и темнота, ни тишина и одиночество не могли помочь теперь Милли. Она переживала сладостную муку первой любви. Незаметно подкрадывалась она к ней в часы бодрствования и сна и затем неожиданно, когда судьба снова столкнула ее с Томом Дооном, она коварно и бессовестно застигла ее врасплох. Теперь Милли знала это. И она лежала, страдая, трепеща, то тоскуя, то замирая от восторга. То были мучительные переживания. Но они прошли и сменились другим настроением, ожиданием осуществления ее безрассудной мечты, стремлением познать это упоительное счастье. Она забыла о себе и стала думать о Томе.

Она представила себе его таким, каким видела его при свете солнца. Затем перед ней всплыло его лицо, возмужалое, похудевшее, ставшее более серьезным и вдумчивым. Появились у него некоторые черточки, которых не было раньше, появилась короткая густая бородка, такая же красивая и белокурая, как волосы. Воздух бескрайних равнин, и ружейный порох, и пот, и загар сказывались на его облике так же, как на Джэтте и его товарищах. Этим объяснялась, вероятно, вся перемена, происшедшая в нем.

Только глаза его и звук его голоса остались те же. И, вспоминая их, она поняла, как обрадовался он, встретив ее снова. Он был так же счастлив, как она. В этом не было никакого сомнения. Отсутствие друзей, одиночество всегда порождали сильнейшую жажду любви, и эта суровая жизнь в дикой стране, в обществе грубых мужчин и ненавидящей ее женщины только усилила потребность Милли в друге и защитнике. Все это девушка понимала, она могла найти оправдание для себя, но оправдание не имело для нее никакого значения. Слишком внезапно все произошло…

Погрузившись в свои новые переживания, Милли не замечала, как бежало время. Но когда темнота в палатке рассеялась, и на парусине появились колеблющиеся тени листьев, она поняла, что взошла луна. Вся дрожа, она прислушалась. В лагере царила тишь. Когда же охотники легли спать? Только шорохи насекомых и мягкий шелест ветра нарушали мертвую тишину. Она выглянула из палатки. Сквозь деревья пробивался серебристый свет восходящей луны. Сердце сильнее забилось у Милли, когда она увидела, как показался край ее диска и, почти незаметно поднимаясь вверх, превратился в половину огромной прекрасной луны, перечеркнутой черными ветками деревьев. «Время идти», — подумала она и почувствовала холодную дрожь. Она понимала, какая опасность грозит ей, но не боялась.

Если бы ее застигли на свидании с возлюбленным, она была бы жестоко избита, может быть, даже убита. Но ничто не могло удержать Милли.

Осторожно выползла она на четвереньках и отползла от палатки, держась в тени. Ярко горело одно полено в костре. Едва заметно белели палатки, и чутким слухом девушка уловила тяжелое дыхание спящего усталого человека.

Поднявшись, она бесшумно пошла и вскоре потеряла из виду лагерь, только пламя костра еще мелькало в отдалении. Затем она повернула по направлению к тропинке, проложенной по склону.

Милли уже не боялась, что ее поймают, она была только нервно возбуждена, потому что не знала, где искать тропинку, знала лишь, что тропинка начинается где-то у подъема. Она найдет ее. Какие огромные темные деревья! Густо лежат тени. Только то тут, то там виднеются серебристые лунные блики. Наконец, она нашла тропинку, и сердце ее забилось радостнее. Он, должно быть, ждет ее. Что ей сказать ему?

Чем выше поднималась Милли быстрыми неслышными шагами, тем тень под деревьями становилась менее густой. Вот она добралась до конца склона; деревья кончались, и вдали открылась залитая лунным светом равнина. Она двинулась дальше, точно гонимая какой-то силой, торопясь увидеться с ним. Бегом пронеслась она несколько последних ярдов.

Очутившись в ярком лунном свете, девушка остановилась в ожидании, оглядываясь кругом, и почувствовала всю страшную важность этого момента. Он был ее единственным другом. Где он? Не пришла ли она слишком рано? Если он не… В этот момент высокая темная фигура появилась в лунном свете.

— Милли! — раздался тихий радостный возглас; Том подошел к ней и отвел ее в тень.

Душевный подъем и напряжение, приведшие ее сюда, внезапно сменились слабостью. Его присутствие, его голос, его прикосновение произвели в ней непостижимую перемену. В отчаянии она вспомнила о своей решимости не вести себя так, как при первой встрече с ним здесь.

— Я думал, что вы так и не придете, — сказал он.

— Я… опоздала? — шептала она.

— Ничего, главное — вы здесь, — ответил он и обнял ее.

— О… не надо, — умоляюще произнесла она, отклоняясь от него.

— Почему, разве это нехорошо? — с внезапной тревогой спросил он.

Молча, томимая сладостной мукой, стояла Милли около него, вся охваченная трепетом.

Он взял ее за подбородок и заставил поднять голову, чтобы увидеть ее лицо.

— Взгляните на меня, — настойчиво сказал он и слегка привлек ее к себе. — Разве вы не знаете, что все это значит, не знаете, что я чувствую?

Милли показалось, что она не выдержит и упадет. Последние остатки силы и мужества покинули ее. Однако она заставила себя взглянуть на него и даже в тени деревьев увидела, как горят его глаза.

— Как могу я знать… Когда вы никогда не говорили… мне?.. — задыхаясь, прошептала она.

— Я люблю тебя… вот что, — вырвалось у него. — Разве это необходимо высказать вслух?

Как ни ясно и решительно это было сказано, она не смогла этого понять. Он совершенно лишил ее воли. Она склонилась головой к нему на грудь.

— Милли, может быть, я обидел тебя? — спросил он, склонившись над ней.

— Чем же вы могли обидеть меня?

— Так ты хоть скажи, мил ли я тебе?

— Разве это можно высказать вслух?

— Нет, — тихо ответил он и наклонился к ее губам. — Но докажи мне это…

Милли, может быть, уступила бы его настойчивости и поцеловала бы его, если бы все силы не иссякли у нее под влиянием его пылкости. Но она смогла лишь склониться к нему и уцепиться за него слабыми руками, счастливая и измученная. Мгновение он молча обнимал ее.

— Как тебя зовут? — вдруг спросил он.

— Милдрет Фэйр, — еле слышным голосом ответила она.

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать… скоро будет восемнадцать.

— Ты кого-нибудь до меня любила?

— О, нет!

— Значит, ты любишь меня? — спросил он и поцеловал ее в щеку.

— Разве ты не знаешь, что люблю?

— Хочешь стать моей женой? — живо спросил он.

— Да, — шепнула она.

— Ко1да?

— В день моего совершеннолетия… если ты захочешь так скоро жениться на мне.

— Захочу! Меня так тянуло к тебе, что без тебя я чувствовал себя растерянным и несчастным. Сначала это чувство не было так мучительно. Оно постепенно росло во мне. Но полюбил я тебя с того момента, как сказал, что, может быть, никогда не увижу тебя. Помнишь?

— Да, Том, я помню это так же хорошо, как ты.

— Помнишь? Когда же ты полюбила меня? Мне интересно знать. Скажи, когда?

— С той минуты, как увидела тебя, когда ты остановился около лошади.

— Милли! — он не верил и, чтобы окончательно увериться в своем счастье, стал ласкать и целовать ее.

Некоторое время спустя, когда они сидели, прислонившись к дереву и он обнимал ее за талию, Милли рассказала ему историю своей жизни. Не долго говорила она о своем детстве с его бедностью и тяжелой работой на ферме, о тщетных надеждах и стремлениях своих школьных лет и о последних мрачных месяцах с их тяжелыми переживаниями.

— Бедная моя! Конечно, мы созданы друг для друга, — заявил он и тоже кратко поведал ей о себе.

Жизнь была тяжела и у него, он пережил много потерь, и лишь изредка выпадали на его долю короткие счастливые минуты.

— Я всегда работал на ферме, — заключил он. — И мечтаю опять вернуться к работе на земле. И я добьюсь своего! И ты будешь моей женой, Милли!

Милли разделяла его восторг, и у нее не хватило духу сказать ему, что ей не по душе это истребление бизонов, и рассказать о своих опасениях относительно Джэтта. В первый раз испытывала она радость.

Проходили часы, и высоко в небе стояла луна, полная, серебристо-белая, заливая светом всю равнину. Снизу, с реки, доносился глухой вой волка. Зловеще кричала сова. Вся эта дикая красота казалась неотделимой частью новой, необычайной жизни Милли.

— Ну, тебе нужно возвращаться обратно в лагерь, — сказал, наконец, Том.

— О, разве уже пора? Может быть, я никогда больше не увижу тебя! — вздохнула она.

— Ты терзаешь меня моими собственными словами, — ответил он, и его поцелуи заставили ее замолчать. — Хочешь, встретимся здесь завтра ночью, как только у вас в лагере все уснут?

— Да.

— А теперь идем. Уже поздно. Покажи мне дорогу, я провожу тебя до того места, где нам безопаснее будет разойтись.

Когда показались вдали бледные пятна палаток, он пожелал ей спокойной ночи и неслышно скрылся в зыбком ночном сумраке. Милли украдкой пробралась к своей палатке, пролезла в нее, легла в постель и долго не могла заснуть, думая о том, что мир теперь изменился для нее и что она никогда и ни за что не откажется от своего счастья.