Начну с небольшой кладбищенской (впрочем, не очень страшной) истории, свидетельствующей о том, что и нынче, как в 20-е и в 30-е годы, Ирина и Феликс Юсуповы остаются в памяти французов едва ли не самой знаменитой аристократической четой русской эмиграции…
В начале 90-х годов мне довелось однажды добираться на машине с юга в Париж с группой украинских редакторов, которых я обслуживал как синхронист-переводчик на международном коллоквиуме. Не доезжая Парижа, мы свернули к Сент-Женевьев-де-Буа и остановились у ограды русского кладбища. Было поздно, ворота были на запоре, не видно было ни души. Редакторы были разочарованы, а один из них, лихой «главный» из киевской газеты, и вдобавок депутат парламента, дольше других безутешно бродивший вдоль ограды, нашел какой-то лаз, поднялся на стену и спустился по крыше сарайчика на той стороне, уже на кладбище. Я, как переводчик, вынужден был за ним последовать (иначе кто ж ему будет обеспечивать синхрон?). Вскоре среди могил появилась огромная собака. Вид у нее был угрожающий, она лаяла и так неприятно скалила зубы, что перевод не требовался. Потом вышел на лай молодой сторож-француз. Я объяснил ему, что знаменитый журналист и парламентарий со знаменитой Украины (Украина до сих пор слывет среди французов неистощимым хлебным Эльдорадо) просто «не мог не посетить» знаменитый некрополь России, ибо уважение к предкам и так далее… Сторож в ответ стал столь же убедительно рассказывать о законах республики, о «правовом государстве», о рабочем дне и зарплате и даже произнес слово «полиция». Его речь я перевел одним из немногих знакомых мне украинских слов:
– Рушник!
Киевский редактор понял с полуслова. Дело в том, что он носил в своей сумке целый свиток вышитых рушников – полотенец, которыми он щедро одаривал непривычных к подаркам французов. Редактор-депутат встал в картинную парламентскую позу и щиро украсил торс сторожа рушником (от плеча к поясу наискосок, наподобие депутатской ленты). Я синхронно объяснил, что это щедрый дар плодородной Украины и добавил почти по-украински:
– Еще рушник!
Редактор украсил сторожа новым рушником, а я объяснил, что это жене и деткам…
Сторож-француз был растроган. Он сказал, что такая любовь к усопшим предкам делает нам честь. И что он даже сам лично покажет нам одну могилу. Главную могилу, конечно. Легко догадаться, что он повел нас к могиле Феликса Юсупова, а возле нее почтительно сообщил нам, что «этот человек убил “самого Распутина”» (самым тоном сообщения напомнив, что террор освящен во Франции трепетными воспоминаниями о Великой французской революции и что именно этот эпизод из жизни князя Юсупова способствовал невероятной его популярности в эмиграции). Живописные и лукавые парижские мемуары Александра Вертинского, подтверждая это наблюдение, дают семейный портрет знаменитой эмигрантской пары: «Князь Феликс Юсупов, худой и стройный, с иконописным лицом византийского письма, красивый и бледный, открыл свой салон мод. Салон назывался «Ирфе» – по начальным буквам «Ир» – Ирина (жена) и «Фе» – Феликс. Салон имел успех. Богатые американки, падкие на титулы и сенсации, платили сумасшедшие деньги за его фасоны и модели не столько потому, что они были так уж хороши, сколько за право познакомиться с ним, о котором они столько читали в сотнях книг, газет и журналов, – с человеком, убившим Распутина!
Его жена Ирина, бледная, очень молчаливая и замкнутая, с необыкновенно красивым и строгим лицом, принимала покупательниц. Она никогда не улыбалась. У нее были светлосерые печальные глаза и светлые волосы. Она редко показывалась где-нибудь. Сам же Юсупов очень любил общество и особенно людей искусства. В его доме я встречал и Куприна, и Бунина, и Алданова, и Тэффи, и весь балет, и всех художников, и многих артистов…»
Уточним все же, что салон «Ирфе» славен был не только бурным прошлым, высоким происхождением и совершенно несметным былым богатством его хозяина или императорской кровью, которая текла в жилах красавицы-хозяйки («чистокровная Романова»), но и многими находками в сфере моды. Как свидетельствует историк моды А. Васильев, успех «Ирфе» позволил тонкому ценителю красоты князю Юсупову получить в эмиграции немало деловых предложений и участвовать в открытии новых парижских ресторанов («Ла мэзонет», «Лидо», «Монрепо»), магазина фарфора и т. д. А. Васильеву, который пишет об истинной европейской «юсуповомании» того времени, удалось записать рассказ бывшей парижской манекенщицы баронессы Анастасии фон Нолькен, так вспоминавшей дом моды князя Юсупова: «Его дом напоминал восточный дворец: все кабинки для примерок были обиты серым бархатом с драпированными балдахинами, как в Турции. Сам Феликс принимал клиентов в тюрбане и восточном халате и походил на хана в сопровождении своего любимого бульдога. Его супруга, напротив, была очень скромной и не любила, чтобы мы, манекенщицы, делали ей реверанс при встрече. Видимо, из-за своей эксцентричности Феликс не гнушался иногда и сам примерить то или другое платье и показать всем, как его надо носить».
На днях мне довелось встретить Анастасию фон Нолькен, сохранившую и ныне удивительное благородство черт, и она снисходительно и ностальгически усмехнулась, вспоминая те дни торжества русской моды в Париже. Однако внимательный биограф А. Васильев эту эксцентричную княжескую страсть к переодеванию в женское платье прослеживает еще и в нежных годах своего героя, в родительском дворце на Мойке. Хозяйка дворца, княгиня Зинаида Юсупова, мать Феликса, которая славилась в Петербурге редкостной красотой и изысканными манерами, покоится здесь же рядом, на скромном провинциальном кладбище городка Сент-Женевьев-де-Буа.