Остановись, мой спутник-москвич. Здесь лежит зачинатель московского метро, бывший российский министр, ставший в Париже… прачкой и Окончивший дни сторожем, – благородный кадет Петр Юренев…

Петр Петрович Юренев родился в Петербурге в интеллигентной семье либерала-юриста, окончил Институт путей сообщения, работал в провинции инженером-строителем и с самого образования Партии народной свободы («кадетской») был одним из ее деятельных членов. Он был избран во Вторую думу, а после ее роспуска переехал в Москву, где был избран членом городской управы. Было ли это в ту пору столь же доходно, как нынче? Вряд ли. Соратник П. П. Юренева по партии князь В. А. Оболенский так писал об этом: «Продолжая карьеру инженера, он благодаря своим знаниям и недюжинным способностям мог бы сделаться богатым человеком, как многие инженеры путей сообщения, на которых, при усиленном развитии железнодорожной сети, был в России начала 20-го века огромный спрос: но его привлекала не богатая жизнь, а общественная деятельность… Между прочим, под его непосредственным руководством в Городской Управе был разработан проект постройки метро, осуществление которого было отложено из-за начавшейся в 1914 году войны. Впоследствии этот проект был использован советской властью при постройке первой линии Московского Метро…»

П. П. Юренев был членом ЦК кадетской партии, в 1917 году был министром путей сообщения третьего состава Временного правительства. Потом он вернулся в Москву и работал в городском самоуправлении…

А потом – вынужденное изгнание… Деятельный Юренев, который был талантливым организатором, уже в Константинополе восстанавливал деятельность Земгора, помогал открыть в Константинополе русскую гимназию с интернатом, руководил целой сетью русских учебных заведений и приютов в Белграде, а потом в Праге. Старшее поколение эмигрантов остро ощущало свой долг перед детьми… Позднее Юренев с женой и тещей переехал во Францию и арендовал небольшую ферму в Нормандии. Он ждал, что к нему переедет его единственная дочь с мужем. Внезапная смерть дочери подкосила его. Он сажал огород, ухаживал за коровами, едва сводил концы с концами, а появляясь в Париже, окунался в общественную работу. Экономический кризис добил его ферму. Юреневы перебрались в Париж, стали искать пропитания. Инженер Юренев посчитал с карандашом в руках, что они с женой смогут выжить стиркой белья. Потом немцы захватили Париж, и прачечную пришлось ликвидировать. Юренев нашел место сторожа и огородника на заводе в парижском пригороде. Туда он и перебрался с семьей, провел там три долгих, безнадежных года. Нескольких месяцев он не дожил до конца войны… «Судьба его не пожалела, – писал о нем в «Новом журнале» его друг князь Владимир Оболенский, – но под этими ударами судьбы он сохранил свою личность и свои, усвоенные еще с детских лет, убеждения». В. А. Оболенский попытался перечислить в своей заметке хоть некоторые черты внутреннего облика покойного друга: «Он был человеком, светящимся не ярким, а матовым светом, чрезвычайно сильным, но как-то незаметно излучаемым. Его недюжинный ум и большие способности скрывались за его исключительной скромностью и полным отсутствием самомнения. Тщательно скрывал он и глубину своих чувств, которую улавливали лишь близкие его друзья особым внутренним чутьем. А свойственную ему сильную волю он направлял не на подчинение других, а на самого себя, сдерживая свои страсти и сокращая свои потребности… Он был настоящим демократом не только по своим политическим взглядам, но и по свойствам своей природы. Всякая излишняя роскошь в домашней обстановке ему претила. В течение своей жизни в эмиграции он старался упростить свою жизнь до возможных пределов. Он делал это прежде всего потому, что так ему нравилось, но постепенно возвел это в принцип, доказывая друзьям, что комфортабельная жизнь среди моря эмигрантской бедноты недопустима. Единственная роскошь, которую он себе позволял, была бутылка вина, выпитая за дружеской беседой с друзьями. А другом он был верным и преданным, всегда готовым помочь своим друзьям в постигшем их несчастии и утешить их в трудную минуту жизни. Сердечный, хотя и без лишних слов, по отношению к друзьям и добродушно снисходительный к противникам…

Он никогда не был церковным человеком. Но не был и материалистом, так как признавал существование чего-то непостигаемого и непостижимого. Не любил рассуждать на религиозные темы, как вообще обо всем, не поддающемся обработке его ясного логического ума. Однако, когда он почувствовал, что умирает, призвал священника, исповедовался и причастился».