Елизавета Юрьевна Скобцова, мать Мария, – одна из самых замечательных героинь эмигрантского православного возрождения и французского Сопротивления, которое в значительной степени было русским Сопротивлением, во всяком случае, эмигрантским…
Она родилась в Риге, детские годы провела в Анапе, позднее отец ее был переведен в Крым и назначен директором Никитского ботанического сада. Девочке было 15 лет, когда умер отец, и смерть его потрясла Лизу Пиленко. Это была необычная девочка, в детстве лучшим, почитаемым другом ребенка был друг бабушки К. Победоносцев… Потом был Петербург, учеба, первые стихи и в 19 лет первый брак. Но еще до этого появился у Лизы новый друг – Александр Блок, к которому эта необычная школьница явилась вдруг с улицы, не спросясь, чтоб поговорить о поэзии, о путях Господних, о своем предназначении… Визит этот взволновал Блока…
Когда вы стоите на моем пути,
Такая живая, такая красивая,
Но такая измученная,
Говорите все о печальном,
Думаете о смерти,
Никого не любите
И презираете свою красоту —
Что же? Разве я обижу вас?
...........
. . . .
Сколько ни говорите о печальном,
Сколько ни размышляйте о концах и началах,
Все же, я смею думать,
Что вам только пятнадцать лет…
Странную, серьезную девочку стихотворение это обидело, и все же она не раз приходила к великому Блоку и мучила его до пяти утра разговорами о главном, о своем пути…
Смотреть в туманы – мой удел:
Вверяться тайнам бездорожья
И под напором вражьих стрел
Твердить простое слово Божье…
Лиза стала бывать на «башне» у В. Иванова. В 19 лет она выходит замуж за социал-демократа Кузьмина-Караваева (позднее в поисках своего пути он переходит в католичество), у них собираются заседания гумилевского Цеха поэтов. Лиза ищет осуществления своего пути и в поэзии, и в революции – у эсеров. Она расходится с мужем, ищет настоящей, большой любви, совершает ошибки. У нее рождается дочь Гаяна. В 1918 году она исполняет обязанности городского головы в Анапе, проходит через бури революции. Она выходит замуж за кубанского казака, писателя и деятеля казачьего сопротивления Даниила Скобцова. Их ждет эмигрантский путь скитаний – через Болгарию и Сербию; они оказываются в Париже – в нужде. Детей у нее уже трое, а брак снова рушится: как может уцелеть обычный брак при этом ее неистовом поиске служения… Елизавета все более активное участие принимает в христианском движении, ездит по стране, не щадит себя… А потом умирают обе ее дочки, и в горе своем видит она свой новый путь к Богу – через монашеский постриг к «огнепальному» концу:
Еще до смерти будет суд,
Мой собственный и беспощадный,
Когда возьмут и унесут
Монашеский наряд нарядный.
С укором перечислят мне
Мои грехи святые сестры.
И суд велит гореть в огне.
И это будет новый постриг.
В 1932 году Елизавета Юрьевна Скобцова (как пишет о. Сергий Гаккель) «отложила мирское одеяние, облеклась в простую белую власяницу, спустилась по темной лестнице с хоров Сергиевского храма и распростерлась крестообразно на полу:
В рубаху белую одета…
О, внутренний мой человек.
Сейчас еще – Елизавета,
А завтра буду – имя рек.
Она не желала укрыться в труде и молитвах за стенами монастыря, она хотела служить ближнему в миру. И опытный душевед митрополит Евлогий разгадал всю силу ее горения, ее веры, ее любви к ближнему. Мать Мария основывает движение «Православное дело», устраивает общежитие в доме на рю Лурмель, оборудует церковь в гараже и сама ее расписывает. Экономический кризис, французские беды и нищета собирают под крышу ее общежития пропащих русских бедолаг. Еще до света мать Мария уходит на парижский оптовый рынок («Чрево Парижа») с тележкой, и под утро французы-торговцы сваливают ей на тележку все, что не продалось за ночь. «Сюда, матушка! – кричат они, растроганные собственным порывом. – Русская матушка, бери!» Она везет тележку на рю Лурмель, где готовит обед, кормит самых обездоленных, потом утешает их, обшивает, врачует их души. Дни ее проходят в черном труде, хлопотах, уборке, уговорах, ибо океан человеческого горя плещет вокруг…
Пронзила великая жалость
Мою истомленную плоть.
Все мы – ничтожность и малость
Пред славой твоею, Господь.
Мне голос ответил: «Трущобы —
Людского безумья печать —
Великой любовью попробуй
До славы небесной поднять…»
Люди, которые приходят к ней, не только обнищали, оголодали, утратили надежду. Они огрубели, утратили человеческий облик, они пьют, воруют. Монахиня, поэтесса, богослов (она духовная дочь отца Сергия Булгакова, автор богословских статей, сотрудница журнала «Новый Град»), мать Мария пытается спасать и души:
Братья, братья, разбойники, пьяницы,
Что же будет с надеждою нашей?
Что же с вашими душами станется
Пред священной Господнею чашей?
Как придем мы к Нему неумытые?
Как приступим с душой вороватою,
С гнойной раной и язвой открытою,
Все блудницы, разбойники, мытари
За последней и вечной расплатою?
Мать Мария опекала и русских больных в больницах, у нее на все хватало времени…
А потом началась война, Париж сдался без боя, пришли оккупанты, началась тыловая жизнь. Вначале были арестованы русские, которым начала помогать с воли мать Мария. Потом русские были освобождены, и теперь только одной части русской колонии угрожала смертельная опасность – евреям. Уже начались облавы… Христианская подвижница мать Мария и ее соратники из «Православного дела» – отец Димитрий Клепинин, юный Юра Скобцов, Ф. Т. Пьянов, В. Казачкин и другие – как могли спасали невинных. А мать Мария еще и пыталась вселить в души преследуемых мужество, гордость и стойкость. Ее стихотворение, обращенное к евреям, переписывали тайком, оно разошлось по Парижу:
Два треугольника – звезда,
Щит праотца – царя Давида,
Избрание, а не обида,
Великий дар, а не беда.
Пускай же те, на ком печать,
Печать звезды шестиугольной,
Научатся душою вольной
На знак неволи отвечать.
А потом пришли гестаповцы – забрали мать Марию, отца Димитрия, юного Юру, Ф. Т. Пьянова, Ю. П. Казачкина.
Мать Мария давно провидела свою мученическую смерть, предсказывала ее в стихах, драмах…
От хвороста тянет дымок,
Огонь показался у ног,
И громче напев погребальный.
И мгла не мертва, не пуста,
На ней начертанье креста —
Конец мой, конец огнепальный.
Как и друг ее Илья Фондаминский, тоже сгоревший в печи нацистского крематория, мать Мария считала, что «особенно ярко идея любви как самоцели выражается в мученичестве». То же говорил о ней самой Николай Бердяев: «В личности матери Марии были черты, которые так пленяют в русских святых женщинах – обращенность к миру, жажда облегчать страдания, жертвенность, бесстрашие».
…В лагере погиб юный сын матери Марии Юра Скобцов, которого сгинувший позднее в Бухенвальде отец Димитрий рукоположил в священники еще в Компьенском лагере…
На русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа нет кенотафа, мемориального надгробья матери Марии и отцу Димитрию (они есть в Иерусалиме в парке музея Яд Вашем). Нет кенотафа и крещенному в лагере Компьень Илье Фондаминскому. Но я уверен, что такие памятники будут и здесь – раньше или позже…