Этот деятельный, увлекающийся, талантливый, просвещенный, неутомимый человек прожил долгую, полную трудов жизнь (значительную ее часть он, по его собственному выражению, провел «на Парнасе Серебряного века») и был, как мне видится из вековой дали, человеком влюбчивым и наивным. Как поэт, он жил в собственном, им придумываемом мире, оттого одним казался, вероятно, наивным, а другим, может, даже не наделенным «жизненным умом». Что ж, возможно, именно это и имел в виду Пушкин, когда говорил, что поэзия должна быть чуточку глуповата…

Итак, Сергей Маковский был рожден на Парнасе в самый канун Серебряного века, в семье знаменитого художника Константина Маковского, создателя исторических полотен и портретов. Едва достигнув двадцати лет, Сергей стал публиковать серьезные статьи об искусстве, в 28 лет напечатал собрание стихов, а в последующие годы выпустил три книги, представившие русской публике новые течения в искусстве – импрессионизм, абстракционизм и кубизм. Он был неутомимый пропагандист искусства, импресарио, издатель – организатор знаменитых выставок, один из учредителей «Общества защиты памятников искусства и старины» (под председательством великого князя), один из основателей и редакторов журналов «Старые годы» и «Русская икона» и, наконец, редактор известнейшего журнала «Аполлон». Литературную критику в «Аполлоне» Маковский доверил недоучке Гумилеву (и не прогадал!), первым в России он напечатал (обмирая от влюбленности) стихи Анны Ахматовой (и снова угадал, открыл для России великую поэтессу!)… И при этом он был все тот же восторженный, влюбчивый и наивный Маковский, которого так легко провести… Как не вспомнить у этой могилы пленительные истории, которые не бросают, на мой взгляд, тени на ушедшего в царство теней Маковского… Хроменькая, неказистая учительница Елизавета Дмитриева никак не могла напечатать в «Аполлоне» свои благозвучные стихи, и вот затейник Макс Волошин, оспаривавший у Гумилева ее благосклонность, взялся за дело: они придумают ей аристократическое испанское имя – Черубина, Черубина де Габриак – и модный имидж (католицизм, преступная любовь к Христу и так далее, письма, овеянные ароматом дорогих духов…) и пошлют ее стихи Маковскому – по почте или с лакеем… Волошин рассчитал правильно: Маковский заочно влюбился в таинственную аристократку, он безумствовал, он требовал свидания (и печатал тем временем стихи Елизаветы)…

Впрочем, не один Волошин считал Маковского модником и снобом. Вот что пишет о Маковском того времени Владимир Пяст: «Из всех встречавшихся на моем жизненном пути снобов, несомненно, Маковский был наиболее снобичен. Особенно белые и крахмаленные груди над особенно большим вырезом жилетов, особенно высокие двойные воротнички, особенно лакированные ботинки и особенно выглаженная складка брюк. Кроме того, говорили, что в Париже он навсегда протравил себе пробор особенным составом. Усы его глядели как-то нахально вверх. Поэты, начавшие свою деятельность под эгидой «Аполлона» – Георгий Иванов, Георгий Адамович, – заимствовали от него часть манер: однако им отнюдь не давался его бесконечный, в полном смысле хлыщеватый, апломб. Выучиться холить и стричь ногти «a la papa Maco» (как они называли своего патрона) было гораздо легче, чем усвоить его безграничную самоуверенность. Да им приходилось и лебезить перед ним как редактором. Он же третировал их вроде как валетов…».

В 1910 году молодожен Маковский ехал с супругой из Парижа в Петербург в одном купе с Гумилевым и его молодой женой (Анной Ахматовой), возвращавшимися из свадебного путешествия. Анна не любила Гумилева, семейная жизнь не удалась. В Париже она влюбилась в художника Модильяни и тайком убегала к нему от молодого мужа. И вот теперь она рассталась с Модильяни и была грустна. Разговорившись с ней «по душе», романтик Маковский мгновенно приходит к выводу, что Анну, которая вызывала у него «не то растроганное любопытство, не то жалость», огорчал этот «повеса из повес» Гумилев. Живя по возвращении, как и Ахматова, в Царском Селе, Маковский навещает ее, сострадает ей и берет для своего журнала ее стихи, посвященные Модильяни, в полной уверенности, что это «повеса из повес» Гумилев, бежавший от своей любовной неудачи в Африку, заставляет страдать его бледную, романтическую, прекрасную соседку… В этой истории снова весь Маковский… Не всегда, впрочем, заблуждения романтика-женолюба Маковского были такими безобидными и даже полезными, но об этом скажу позднее…

В 1918 году Маковский уезжает в Крым, оттуда в Прагу, Берлин и на остаток жизни – в Париж. Он печатает в изгнании множество книг об искусстве, готовит четырехтомный капитальный труд о русской живописи, издает восемь сборников собственных стихов. Он был труженик. Критика отмечает его растущее поэтическое мастерство, углубление тем… После русской победы в последней войне Маковский, как и многие в русской эмиграции, влюбляется в коммунизм, в диктатуру и в сталинские усы, становится «советофилом» и яростным пропагандистом «советофильства». Он, как всегда, – на волне моды. Он словно забыл, что большевики прикончили в подвале ЧК Гумилева, что они снова глумятся над Анной Ахматовой. Любовь слепа. Но идет время, меняется мода, мало-помалу Маковский приходит в чувство, так что в книге «На Парнасе Серебряного века» Маковский так вспоминает религиозные философские собрания в начале века в Петербурге: «Жутко представить себе сейчас, до чего беспощадно расправилась история с начавшимся в России ренессансом духовной культуры… большевизм все традиционное вырвал с корнем, русская религиозная идея была загнана в подполье, откуда изредка только услышишь слабый ее голос». Выступая в 1957 году с докладом о свободе в масонской ложе «Юпитер» Маковский уже яростно оспаривал марксистско-ленинское понимание свободы и необходимости.

За семь лет до смерти Маковский выпустил в Нью-Йорке свои высоко оцененные критикой «Портреты современников». Вышли в 50-е годы и четыре сборника его новых, все более и более родственных позднему Тютчеву, все менее «обращенных к внешнему» стихов.

И где ж, как не у могилы Маковского, прочесть хоть несколько строк из его полнозвучного «Реквиема»: