Павел Петрович Лыжин окончил артиллерийское училище, воевал, был отравлен газами на Первой мировой войне, а в 1922 году уехал с братом Юрием через Финляндию в Прагу. Там он учился в университете, потом преподавал, писал стихи и прозу, сам иллюстрировал свои произведения. Позднее он перебрался к брату во Францию, где и умер от инфаркта. Павлу Лыжину почти ничего не удалось напечатать при жизни, зато он оставил архив, который был передан в театральную библиотеку в Москву, – архив, похожий на «тленного» кладбищенского ангела из стихотворения самого Лыжина:

Князю Георгию Евгеньевичу Львову, до революции крупному землевладельцу, кадету, довелось после Февральской революции 1917 года быть председателем Совета министров и министром внутренних дел в первых двух составах демократического Временного правительства. Современники пытались разгадать загадку его личности – об этом написаны многочисленные очерки, статьи, даже книги… Из них можно узнать, что этот ласковый в обращении, честный человек «только в деревне, среди русской природы и простых русских людей чувствовал себя счастливым. Любовь к деревне и мужикам была основной эмоцией всей его жизни… Через мужика же до страсти любил Россию…»

Естественным поэтому был вопрос, которым задался в своей книге князь В. А. Оболенский, часто общавшийся с князем Львовым по делам Земского городского союза, который княязь Львов возглавлял и в России, и в эмиграции: «…что же, в конце концов, влекло кн. Львова к общественному делу? Карьеризм, тщеславие? Достаточно было хоть немного узнать этого скромного и, по существу, пассивного человека, склонного к фатализму, чтобы отвергнуть это предположение. О властолюбии и говорить не приходится: получив в свои руки власть, он боялся ее проявлять… Сотни миллионов рублей проходили в России через руки князя Львова, сотни миллионов франков… в Париже, а жил скромно, в соответствии со своими демократическими вкусами, и умер в бедности, ничего не оставив своим наследникам. Слава? – Пожалуй, отчасти да. Но, как мне кажется, его славолюбие было неразрывно связано с мистической верой в провиденциальность своей личности, с верой, которая слилась в нем с любовью к России».

Роль в 1917 году князю досталась трудная. В. А. Оболенский рассказывает в своих мемуарах, как вместе с товарищем по кадетской партии он повез в министерство к Львову документ, разработанный его партией:

«Я не видел кн. Львова с начала революции и был поражен его осунувшимся лицом и каким-то устало-пришибленным видом.

…Кн. Львов… в полном бессилии опустился рядом со мной на диван. Дослушав чтение документа, он с тоской посмотрел на нас и, мягко пожимая наши руки на прощание, пробормотал:

– Все условия и условия… Ведь не вы одни ставите условия. Вон там, в соседней комнате, советская депутация тоже ставит условия, и притом противоположные вашим. Что прикажете делать, как все это примирить! Нужно быть поуступчивее…

С тяжким чувством уезжал я из министерства. Все, что я видел там, поражало своей нелепостью: распущенные солдаты с цигарками в зубах и генералы в орденах, любезно пожимающие руку Керенскому, которого большинство из них ненавидело. Тут же, рядом с генералами, шумно спорящие эсеры, меньшевики и большевики, а в центре всего этого хаоса – беспомощная, безвластная фигура главы правительства, который готов всем и во всем уступать…».

После большевистского переворота князю Львову пришлось сидеть в тюрьме, а выйдя на волю, он уехал во Францию, где снова возглавил Земский союз и прожил недолго… Каково ему было тут без русской деревни?

Весной 1925 года, узнав о смерти Г. Е. Львова, жена И. А. Бунина Вера Николаевна делает несколько записей в дневнике по следам эмигрантских разговоров об этой смерти: «Умер легко, ночью… Мне жаль его. Он не желал революции, всю жизнь думал, как бы предотвратить ее, а история поставила его во главе революции… все вышло в его жизни так, как он не хотел… Львов сказал мне, показывая на сердце: «У меня мужик здесь». Он хотел идти в монахи. Но старец Виталий в Оптиной пустыни не разрешил ему, велел остаться в миру работать».

Не правда ли, мой современник, приходит в голову, когда стоишь у этой могилы, что странные и, пожалуй, даже симпатичные были политические лидеры в то доисторическое время?