Жаркое солнце июля ухитрилось к полудик пробиться сквозь немытое стекло чулана и одним зайчиком легло на угол двери, а вторым на чехол Камертоши, от которого остались одни лоскутья.

За дверью чулана послышался голос девушки:

— Пройдите сюда, дедушка. У нас здесь всякая рухлядь.

«Уж не за мной ли? — подумала я, и мои струны задрожали от радости. — Неужели вспомнила? Неужели возьмет и будет на мне играть?».

Заныли ржавые петли двери. Солнечный зайчик скользнул по ярко накрашенным бровям девушки, коснулся ее матовых от пудры щек, запутался в завитушках волос. Следом за девушкой в чулан боком протиснулся рыжебородый дед с холщовым мешком.

— А батюшки! Да здесь у тебя, милая, целый клад! Из этого выйдет замечательная глянцевая бумага, — сказал он, по-хозяйски тыча носком сапога в кучу тряпья. — Это пойдет на автомобильные шины. — Он отшвырнул к двери рваные калоши и ботики. — Подсвечник переплавим на детали к машинам… А это, видно, на свалку…

«Бедное Чучело вольного сокола! Оно-то давно знало свою участь. А что же будет со мной?» — думала я с тревогой.

Снизу, на высоту третьего этажа, к нам долетел сигнал грузовой машины.

— Я открою окно, — сказал дед. — Начну все выносить — от пыли задохнешься… Здесь ящик какой-то, — сказал он, беря меня на руки.

— A-а, это старая скрипка, — протянула девушка и взяла меня у старика.

Дед распахнул окно и охнул:

— Ох, беда! Я тут за окно какую-то железку смахнул.

— Пустяки, — сказала девушка. — Это Камертон: он мне не нужен.

Мне стало больно. Как — не нужен? А как же моя настройка? Девушка взяла тряпку и, морща румяные губы, смахнула пыль и раскрыла футляр.

— Скрипка! Моя Скрипка! Сколько радости ты дала мне в свое время! Милое время… почти детство!.. Я тогда забывала, что значит день и ночь: я играла, играла и так была счастлива! Ах, если бы я была чуточку посвободнее!..

Пальцы девушки коснулись моих струн. И от этого ее прикосновения мне стало так гадко, что — не знаю, как это получилось, — но мои три оставшиеся струны вдруг разом лопнули и обвились вокруг ее пальцев. Девушка вскрикнула и швырнула меня на кучу хлама. Держа во рту оцарапанный палец, она направилась к двери и столкнулась с загорелым мужчиной в рубашке с открытым воротом.

— Ах, ты вот где, а я весь дом обошел!

— Павел Андреевич! — воскликнула девушка. — Ах, мамы нет дома! Пойдемте в комнату.

Бородатый дед взял меня с кучи хлама, повертел со всех сторон и сказал:

— Хозяйка, а эту финтифлюшку куда же?

— Куда хотите, — не поворачивая головы, бросила девушка. — Пойдемте, Павел Андреевич, я хоть вас чаем угощу.

Я сжалась. Неужели на свалку? Вместе с тряпьем и отбросами? Но загорелый мужчина вдруг глянул на деда и протянул руку.

— Это что у вас? Скрипка? А ну-ка, дайте я посмотрю.

Он взял меня и постучал ногтем по декам. Деки певуче отозвались на стук.

— Это же прекраснейшая Скрипка! — воскликнул он удивленно. — Она вся поет!

— Пела, — угрюмо отозвалась девушка. — На ней вон и струн не осталось.

— Но поют ведь не струны… А что — разве у тебя другая скрипка? А ну, идем, покажи…

Девушка потупилась и пробормотала:

— Я уже год, как не играю… Времени нет. — И наклонила голову ниже.

Я ждала, что будет дальше.

— Это для любимого-то дела? Ну-ну. Послушай, подари эту Скрипку Наташе?

Девушка пожала плечами, тряхнула кудряшками.

— Все равно выбрасывать.

Эх, будь у меня руки, обняла бы я этого загорелого человека с открытой грудью и расцеловала бы его крепко, крепко, как дочь.