За окошком чулана стыла зима. Дед Мороз обходя ночью город, подышал на окошко, и оно покрылось бахромчатым инеем.

Я лежала на широком подоконнике узкого окна рядом с Камертошей и дрожала от холода. Мой футляр поседел от пыли. В углу чулана в лунных сумерках вырисовывалась куча разного хлама: дырявые ботинки, калоши, ботики, облезлый «мишка», однорукая, одноглазая кукла, тряпки. Рядом с подоконником стояло старинное, на трех ногах, Кресло. На нем лежал выщербленный бронзовый Подсвечник, а на стене висело старое Чучело сокола.

Холодно. Кругом паутина и пыль. Пахнет мышами и гнилью.

— Эх, — проскрипело Старинное Кресло, — бывало — стоишь ты в атласном чехле. Развалившись, хозяин покуривает трубочку и поглаживает твои подлокотники.

— Эх, — вздохнул щербатый Подсвечник, — бывало — стоишь ты посередине праздничного стола, а в тебе три восковые свечи оплывают янтарным воском…

— И что вы все стонете? — возмущенно сказало Чучело сокола. — Изо дня в день одно и то же, об одном и том же… Слушать… противно! Тебя, Подсвечник, электричество заменило. Тебя, неуклюжее Кресло, вязаные венские стулья. Из меня от старости все перо вылезло — самому на себя смотреть противно. Со своё мы пожили и своё отжили. Осталось одно — на свалку. Если кого и следует пожалеть — так это Скрипку. Ох, как с ней неблагодарно поступили! Расскажи им свою историю, Скрипка.

Я замерзла. На мне лежал толстый слой пыли. Вспоминать о былом было больно, и я притворилась спящей.

Часа два все молчали.

— Эх, послушали бы вы, — вздохнуло вдруг Чучело сокола, — как на ней играл мой первый хозяин! Как она пела!.. Я был новым красивым чучелом, а она уже тогда славилась, как самая певучая Скрипка в городе. По вечерам у нас всегда собиралось много народу: художники, артисты, писатели. Хозяин играл, и все в один голос хвалили Скрипку. Он часто давал концерты, и Скрипка возвращалась домой страшно усталая, но всегда готовая играть без конца. Ведь играть — для нее всегда значило жить. И когда я слушал ее, мне всегда хотелось ожить и вновь стать соколом. Вновь стать вольным! Вздыматься в небо! Дышать солнцем! Купаться в нем!..

Потом случилась какая-то война. Хозяин уехал на фронт, и однажды его мать получила письмо. Долго плакала. Поседела. И мы поняли — хозяин уж больше к нам не вернется…

А потом я попал в комиссионный магазин, а оттуда в этот дом. Дожил до старости — и очутился… в чулане. И вдруг, в этом царстве хлама и воспоминаний о прошлом, я встречаю ее Скрипку! Лучшую Скрипку города! Как и за что она сюда попала — не знаю, но они оба с братом Камертоном убиты горем.

Чучело сокола смолкло. Устав от рассказа, задремало. Но его глаза блестели: они же стеклянные и никогда не закрываются.

Все дремали. В заиндевевшее окно пробивался тусклый рассвет. Из кучи хлама, что был свален в углу, выбежала мышь, вспрыгнула на подоконник и принялась грызть мой футляр.

— Это уж слишком! — вырвалось у меня и самая толстая моя струна со стоном оборвалась.

Испуганная мышь юркнула под Кресло.

В сумерках чулана надрывно звенела лопнувшая струна.

Я плакала.