Задолго до рассвета Абдулиас Анвар поднялся с кровати в своей темной келье. Хотя в Безмолвных Обителях имелись более пышные покои, магистр телепатов пренебрегал ими. Тяжелые потери Империума в войне со Зверем пробудили в нем смирение.
Все астропаты были слепыми, но лишь очень немногие — незрячими. Одни складывали картину окружающей обстановки из кусочков предвиденных событий, полагаясь на предчувствие. Более могучие телепаты смотрели на мир глазами других людей. Кто-то видел реальность как ландшафт, залитый ослепительным сиянием душ. На конец, некоторые псайкеры воспринимали отголоски прошлого, вплетавшиеся в физическую материю бытия. Таким астропатам выпала печальная судьба: перед ними постоянно разворачивались сцены волнующих происшествий, в том числе неописуемо ужасных.
Абдулиас Анвар, как и полагалось главе Адептус Астра Телепатыка, обладал исключительными пси-способностями. Любой человеческий ум, не имеющий надежной защиты, был для него открытой книгой. Мир Абдулиаса обрисовывали фантомные силуэты: восприятие астропата создавало из душ живых существ нечто вроде энергетической карты. Анвар так поразительно долго прожил на свете, что уже забыл, когда в последний раз видел чье-либо лицо. Телесная привлекательность не имела для него значения, в отличие от духовной красоты, отчетливо заметной в сверкающих аурах. Каждая личность представлялась телепату сетью жилок, пульсирующих мыслями. Души хороших людей казались ему белыми, менее благородных — красными. Синий цвет указывал на великую скорбь, тускло-желтый — на бремя долга, и так со всяким из миллиона тонов. Никто из мужчин и женщин, за исключением горстки редких персон, не светился единственным оттенком. Большинство переливались изящными, то и дело меняющимися смешениями красок.
В отраженном свете человеческих душ Абдулиас различал образы физической реальности, пусть и смутно, как пятна ложных пси-цветов синего и черного тонов. На заднем плане при этом неизменно кружились вихри варпа. Не каждый телепат постоянно видел перед собой жуткую истину о Вселенной, но Анвару все же повезло больше, чем некоторым: со временем он научился не обращать внимания на эфир.
Превыше всего блистал Астрономикон, вечный маяк, лучи которого пронизывали кору Терры, словно завесу дыма. Пламя этого духовного костра связывало Империум в единое целое. Раньше неугасимый огонь мешал молодому Абдулиасу спать, и он страшился того, что олицетворяло сияние. Когда Анвар постарел, оно превратилось в его главное утешение.
Сейчас дорогу для астропата озаряла только его душа, проливавшая свет на обстановку в комнате. Слуги больше не заботились о нем по утрам: Абдулиас распустил их, наложив на себя еще одну епитимью. Наполовину ощупью Анвар пробрался к умывальнику и погрузил лицо в ледяную воду. Влага залилась в пустые глазницы, холодя череп. Полезная процедура, хоть и неприятная. Пошарив вокруг, телепат отыскал полотенце и вытер кожу. Затем он, слегка вскрикивая от холода, ополоснул тело и отправился на молитву.
Повсюду вокруг него мерцали таинственные узоры гексаграмматических оберегов, складывающиеся в очертания коридоров Безмолвных Обителей. Твердые стены под символами Абдулиас воспринимал как мутную пелену, сквозь которую виднелся далекий блеск душ. Псионики выглядели для Анвара как пылающие путеводные огни, но и обычные люди светились по-своему ярко и прекрасно. Ближе всего к нему находились тусклые, едва заметные искорки — сервиторы, дремлющие в своих нишах. Кое-кто заявлял, что вычищение разума лучше смертной казни. Астропат знал, что это не так: духовная суть киборгов томилась в телах из косной плоти и металла. Их уделу не позавидовали бы даже настоящие мертвецы, которых ждал Океан Душ.
Стуча по полу длинным посохом, Абдулиас дошел до Магистерской часовни, самого обширного помещения в Обителях. Его заполняли произведения искусства, выполненные из немыслимо дорогих пси-активных материалов, видимых только слепцам. Подойдя к грандиозной статуе Императора Блистательного, телепат опустился на колени.
Анвар, по природе своей, веровал искренне. В юные годы он повидал немало чудес, когда ему открылся мир, незримый для окружающих. Попав на Черный корабль, Абдулиас утратил то бытие, но впоследствии обрел новое, заплатив зрением за прикосновение бога. Он не сомневался, что Император — высшее существо. Телепат сам видел Его в образе пламенеющей души, затмевавшей своим сиянием все прочие. Изваяния, которые Анвар рассматривал в детстве, не отображали и толики Его истинного могущества. Того единственного взгляда хватило, чтобы Абдулиас ощутил себя поистине благословленным.
Астропат был доволен всем, что совершил. Служа по мере способностей, он вознесся так высоко, как только возможно для человека его призвания. Анвар обрел хорошего друга в лице Волкана Сарка, более сильного псайкера, у которого даже уцелели глаза. До того как занять высокий пост, Волкан вел полноценную жизнь, но Абдулиас, хотя и склонный к монашескому самоотречению, не презирал товарища.
Магистр телепатов давно уже избавился от зависти любого рода. Он удовлетворялся ролью, выбранной для него Императором, и усердно выполнял свои задачи, работая в безумии Великого Зала. Слушая, как Верховные лорды ведут смехотворную борьбу за власть, Анвар испытывал нечто вроде отрешенного изумления. В союз с Сарком и Гибраном он вступил только ради того, чтобы сохранить рассудок. Заниматься политикой Абдулиас всегда предоставлял другим, а сам гордился тем, что содержит свою организацию в порядке, и не желал ничего большего.
Вознося хвалу за дары свыше, он снова и снова шептал ритуальные слова благодарности.
Но Анвар понимал, что сделал не все возможное. Он был недостаточно внимателен.
Помимо прочего, астропат годами почивал на лаврах. В последнее время его умиротворенность сменилась гнетущей тоской, и по ночам Абдулиас спрашивал себя, мог ли он предвидеть нападение Зверя. Тот самый Зеленый Рев нарастал медленно и вначале ничем не отличался от обычных волнений имматериума, какие во множестве возникали в прошлом. Подобные штормы длились одну ночь или тысячу лет, но были вполне терпимыми. Однако эта буря оказалась иной.
Анвару следовало бы приложить усилия для того, чтобы определить ее источник. Истинная природа аномалии стала очевидна только после вторжения орков, когда чудовищный вой погубил великое множество адептов Телематики, и система связи Империума развалилась. Сейчас варп снова успокаивался. Правда, рев зеленокожих не умолк, а ослабел и отдалился, как раскаты грома уходящей грозы. Но порой бури возвращались, и Абдулиас боялся нового пришествия Зверя.
— Я должен был предугадать, Господь мой, — прошептал астропат. — Клянусь, в следующий раз так и будет. Я проявлю большую бдительность.
Он снял капюшон и расшнуровал верх рясы. Некоторое время назад Анвар отказался от пышного облачения высшего чиновника, вернувшись к простой зеленой униформе телепатов. Выпростав тощие руки из рукавов, Абдулиас стянул одеяние до пояса. Затем он взял тонкий прут из редкой березы, которую вырастили в освященном дендрарии. Бесценный предмет, единственное ублажение астропата и первая часть его покаяния.
— Я не исполнил свой долг и молю Тебя о прощении, — тихо промолвил Анвар.
От стен часовни отразился хлесткий звук удара розги о кожу. Абдулиас подавил крик боли.
— Я не исполнил свой долг и молю Тебя о прощении. — Поменяв сторону, псайкер стегнул прутом по левому плечу.
Каждый день Анвар бичевал себя так, что горела спина, после чего с трудом добирался до астротелепатикума в Императорском Дворце. Там он проводил часы в приемных ложах, обрабатывая послания со всего Империума. Сообщения почти всегда искажались в беспокойном эфире. То и дело встречались хронологические парадоксы.
Но Абдулиас был талантлив и с годами почти не утратил навыков. Он расшифровывал больше реляций, чем самые молодые и одаренные телепаты. Анвар заставлял себя разбирать одну за другой истории ужасов, погибели и варварства. Такая работа составляла вторую часть его покаяния. Астропат молился, чтобы труд помог ему заслужить снисхождение Императора, однако в глубине души понимал: надежды нет.
— Я не исполнил свой долг и молю Тебя о прощении! — уже громче произнес Анвар, добавив силы в тонкий голос, и яростнее хлестнул себя. — Я не исполнил свой долг...
Абдулиас осекся, уловив тишайший шорох ноги по пыльному камню. Хотя слепцы слышат не лучше зрячих, они уделяют больше внимания информации, поступающей через уши.
— Кто здесь? — спросил псайкер, оборачиваясь. Ближайший огонек души сиял за много комнат от него. В помещении никого не было, но что-то заставило Анвара закричать: — Это часовня магистра Адептус Астра Телепатика! Кто здесь?
Молчание. Наверняка тут никого нет, астропат точно бы заметил нарушителя. Но почему же тогда жуть стискивает ему сердце железной рукой?
Схватив посох, Абдулиас встал на ноги. Он не стал поправлять рясу, свисавшую с пояса, и обвел комнату пустыми глазницами. Его псионический взгляд, гораздо более зоркий, чем обычный, ничего не отыскал. На стенах светились гексаграммы и пси-портреты, с неодобрительным выражением смотревшие на Анвара.
Внезапно он замер. Вот она, помеха для иного взора, искривление серебристого варп-сплетения. Объятый ужасом, астропат втянул воздух. Аномалия двинулась к Абдулиасу; приблизившись, она превратилась в участок черной пустоты, который затянул в себя весь свет и бесследно поглотил его.
— Изменник, — раздался еле слышный шепот, расплетающий пряди души Анвара.
— Нет, подожди. Я не изменник, а верный слуга Императора! — Неловко попятившись, телепат болезненно ударился спиной о край алтаря.
— Мы — правосудие Императора. Мы — приговор Императора.
Раздалось скрипучее жужжание механизмов, как при открытии металлической диафрагмы. От пронзительного гудения оружия, набирающего максимальный заряд энергии, у Абдулиаса заныли зубы.
Он безошибочно понял, кто перед ним. Ассасин-кулексус, создание, похожее на Сестер Безмолвия: рожденное без души, увезенное из дома, обученное и преображенное в убийцу псайкеров. Подобное отродье могло погасить сияние духа так же легко, как задуть свечу.
— Я знаю, что ты такое! Почему Вангорич не бросил вас всех против орков? Почему ты показалось только сейчас? Ты обвиняешь в предательстве меня, а как насчет великого магистра?!
На уровне головы Анвара возникла точка темного света, идеально черное пятно, где не было ничего — ни пространства, ни времени, ни души. Телепат почувствовал, как туда засасывает саму его сущность. Вслед за мучительной болью в дряхлое сердце Абдулиаса хлынул чистейший ужас.
— Прошу, не надо! Прошу... — захныкал он. — Я знаю. Знаю, что... мог сделать больше. И сделаю! Я выучил урок. Недостаточно просто исполнять пожелания Императора, нужно стремиться к чему-то лучшему. Теперь я понимаю.
Анвар сполз вдоль алтаря на холодный пол и встал на колени.
— Передай великому магистру, что я признаю свои упущения. Мне жаль. Мне стыдно!
Но его глаза не могли плакать, и слезы не потекли из них.
— Ты виновен, — произнесла пария.
Луч черноты рассек поле духовного зрения Абдулиаса и вонзился ему в лоб. Впервые в жизни астропат ослеп по-настоящему. Затем исчезли все приятные ощущения, осталось только страдание: душа Анвара, которую медленно вытаскивали из тела, звенела подобно оголенному растянутому нерву.
Телепат закричал как вслух, так и мысленно. Его последний пси-вопль, вырвавшись из часовни, ошеломил всех людей в радиусе пятисот метров.
Дух Верховного лорда рассеялся без остатка, и его палач закрыла анимус-спекулум. Тело астропата упало наземь живым, но самого Абдулиаса Анвара постигла судьба намного хуже смерти.
Ассасин-кулексус покинула часовню задолго до того, как туда вбежали помощники и охранники телепата. Сегодня вечером ей предстояло навестить еще одного псайкера.
Квартал Навигаторов словно бы располагался не на Терре, а в другом мире. Даже окруженный ульями стандартных людей, он находился в полной изоляции. Мутанты неизменно держались в стороне, как на звездолетах, так и на поверхности планет. За стенами Квартала таились великолепнейшие дворцы в человеческой части Галактики, но ни один смертный не мог посетить эти позолоченные тюрьмы Навис Нобилите.
Сидя в личном транспортнике, Гилад Гибран хмуро смотрел сверху вниз на исполинские шпили поместий. Каждый дом навигаторов старался превзойти соседей по высоте и роскоши своей резиденции. Под пышно украшенными куполами, что удерживали снаружи загрязненный воздух Терры, виднелись сверкающие остроконечные башенки и сады, разделенные широкими каналами или озерами. Возле центра Квартала возвышалось самое величественное строение, Чертоги Патерновы.
В настоящее время они пребывали во владении семейства Гибранов. Чудесное здание, но непомерно огромное и слишком замкнутое.
Пилот направил лихтер вниз, к основному посадочному залу Чертогов. Возмутительно богато отделанные шпили взмыли над челноком, окутывая Гилада тенями, и тот поежился. Ему не нравилось дома.
После приземления Гибран скомкал ритуальную церемонию встречи, устроенную для него слугами семейства. Торопливо усевшись в мехаландо[5], Гилад повелел простому машинному духу повозки без промедления доставить его в личные апартаменты.
— Как пожелаете, навигатор, — пробормотал неприятный голос.
Рывком поднявшись на шесть ног, мехаландо легким галопом помчалось по запутанным коридорам дворца. Эмиссар Патерновы проносился мимо младших членов семейства, занятых собственными делами. Стоял поздний час, и ему лишь однажды встретилось другое транспортное средство. Поравнявшись с ним, Гилад ответил на приветствие лорда-навис Орто Гибрана, отклонил приглашение побеседовать за бокалом вина и устремился дальше.
Повозка остановилась перед вестибюлем покоев эмиссара — высоким портиком и ступенями в проеме громадного окна, выходящего на рукотворные джунгли. По стеклу через выверенные промежутки времени барабанил дождь, извергаемый оросителями в искусственном небе. Столь натуральный звук казался неуместным в подземелье из стали и камня.
Как только Гилад переступил порог, к нему подошел мажордом Эрдациан.
— Вы долго отсутствовали, мой господин, — сказал он.
Третий глаз дворецкого — в Квартале жили только навигаторы — прикрывала повязка с символом дома Гибранов.
— К сожалению, Эрдациан, я не странствовал среди звезд. Добрался только до венерианской точки Лагранжа.
— Мой господин, следует ли мне позаботиться об ужине? — спросил мажордом, склонив голову.
Меж тем другие слуги безмолвно сняли с Гилада верхнюю одежду, омыли его руки и ноги, побрызгали духами. Гибран принимал их хлопоты с явным нетерпением.
— Да. И еще, пригласи моих товарищей. Я желаю хоть недолго поболтать о чем-нибудь кроме политики.
— В опусариуме вас ждет множество документов.
Эмиссар недовольно вздохнул:
— Я быстро просмотрю, что там. Ужин через час. Такова моя воля.
— Как пожелаете, мой господин.
Разогнав последних прислужников, Гилад направился к широкой лестнице, обвивающей пластальный атриум. Дворецкий последовал за ним до первой ступени.
— Что насчет моей госпожи Моссы Велизарий-Гибран?
— Прикажи, чтобы утром нам накрыли завтрак. Там и встретимся, но не раньше.
— Мой господин, она настоятельно требовала, чтобы вы побеседовали с ней сразу после прибытия.
— Завтра, Эрдациан! — крикнул Гилад уже с верхней площадки. — Я хочу немного полюбоваться садом. И сообщи о моем возвращении магистру-регулятору Патерновы. Если он пожелает увидеть меня в обед, я смиренно поступлю в его распоряжение.
— Да, мой господин.
Войдя в опусариум, Гибран затворил за собой дверь, прислонился к гладкой деревянной панели, закрыл глаза и протяжно, устало выдохнул. Он мог бы сладить с Верховными лордами, даже с самим Патерновой, но на вечерний разговор с женой его точно не хватило бы.
Гилад выпрямился. Люмены не горели, и в большое окно-розу просачивался мягкий зеленоватый свет, отраженный джунглями. В дальней стене комнаты находились несколько дверей с матерчатой обивкой, за которыми скрывались спальня, гарем и погребок с инопланетными винами. Сейчас Гибран желал воспользоваться и тем, и другим, и третьим, но в первую очередь ему хотелось взглянуть на свой парк — коллекцию древних терранских растений, сохранившихся только здесь.
Но, чтобы посмотреть наружу, ему пришлось бы подойти к столу. Взор Гилада предательски скользнул к грудам документов, лежащих там. Он не увидел ни клочка обширной столешницы: ее целиком скрывали завалы метровой высоты из инфопланшетов, бумаг и тонких копий. Эмиссар опустил плечи.
Обернувшись к выходу, он подумал, что мог бы уйти. Сделать вид, что ничего не заметил. Потом Гибран шагнул вперед, невольно протягивая руку к дверям и ждущим за ними наслаждениям.
Навигатор остановился — его ждали дела. У него заныл эфирный глаз. Зря он вообще поддался сентиментальности и пришел сюда полюбоваться садом. Бремя долга портило любые удовольствия в мире.
— Пошло оно все в варп, — сказал Гилад и нажал кнопку на вокс-манжете. — Эрдациан, я опоздаю к ужину.
— Хорошо, ваша милость.
Усевшись, Гибран тяжело вздохнул. Мановением руки он увеличил прозрачность окна до максимума. По стеклу хлестал искусственный ливень, и листва джунглей покачивалась под ударами капель. Хоть какая-то приятная картина.
Работа пожирала время Гилада. Она никогда не прекращалась. Если эмиссар не разбирался с делами Империума, то занимался проблемами своего семейства. Гибран не был новатором, однако отвечал за программы скрещивания собственных близких родственников. Добрая четверть бумаг касалась подбора партнеров и заключения брачных договоров. Гораздо большую долю составляли рапорты от навигаторов дома, разбросанных по космосу в результате войны со Зверем. В наиболее коротком, но и самом скорбном докладе перечислялись известные и вероятные потери как Гибранов, так и союзных им родов.
Гилад еще долго держал инфопланшет в руках после того, как прочел текст.
Дождь все так же молотил в окно. С другой стороны купола, накрывающего сад, Солнце спускалось к горизонту но затянутому смогом небу.
В дверь постучали.
— А, черт! Эрдациан! Эрдациан! Кто бы там ни был, отошли его прочь! — взревел эмиссар. — У меня тут гора работы, до Кипры Мунди достанет! Эрдациан?
Выругавшись, он положил планшет обратно и снова крепко выразился, когда не сразу нашел кнопку вокса на запястье. Гибран нажал ее, однако на музыкальный сигнал никто не ответил.
— Где ты, Эрдациан?
Дверь немного приоткрылась, и ковер рассекла полоса желтого света, излучаемого люменом на площадке снаружи.
— Эрдациан?
Навигатор потянулся к пистолету под столешницей. Он уже коснулся пальцами кобуры, но замер, услышав знакомый голос:
— Его тут нет, кузен.
— Довриан Офар, это ты? — с облегчением произнес Гилад.
— Да, я.
— Почему ты не известил о своем приходе?
— Я просто шел мимо. Узнал, что ты вернулся, и... В общем, решил зайти без приглашения. — Офар пожал плечами. — Сколько ни давил па звонок, Эрдациан так и не появился. Вот, раз у тебя такие ленивые слуги, я сам принес тебе выпить.
Эмиссар включил настольную лампу. Его пятиюродный кузен Довриан родился у пары из третьего поколения запланированных браков, скрепивших плодотворный альянс между домами Гибранов и Офаров. Благодаря тщательному подбору пар в его организме преобладали гены второго семейства, и обычному человеку он показался бы уродом. Тонкие конечности высокого и гибкого навигатора обтягивала голубоватая, неприятно прозрачная кожа, под которой угадывались сокращения мышц. Его третий глаз, по обычаю Офаров, скрывала красная ткань.
Передвигался Довриан при помощи незаметных гидравлических опор. Всех членов его рода, адаптированного к жизни в пустоте, выводили для службы на кораблях вольных торговцев, сверхлегких почтовых судах и прочих звездолетах дальних маршрутов. Располагались дворцы Офаров в поселениях на орбите Юпитера. Эти навигаторы редко посещали места, где сила тяжести превышала четверть от терранской, включая даже палубы направляемых ими космолетов.
В родном клане Довриана его считали необычно сильным уже за то, что он мог ходить по Тронному миру. Физической крепостью его наделила кровь Гибранов, как это и задумывалось, и по той же причине он получил место посланника дома при дворе Патерновы.
Замысел состоял в том, чтобы на свет появился Офар, связанный с Гибранами, что поддержало бы семейство Гилада в келейных интригах Квартала, но даже удачное скрещивание не полностью определяло личные черты навигаторов. В обществе, привычном к кутежам и показному богатству, Довриан умудрился заработать репутацию распутника. Он опасно балансировал на лезвии ножа, рискуя утратить свою полезность.
Впрочем, Довриан был хорошим собеседником и умел пить. Сейчас он держал в руке восьмигранную бутылку европианского солоноватого бренди, излюбленного напитка эмиссара.
— Подарок в знак возвращения домой, — пояснил Офар.
— Я ненадолго задержусь в Квартале, — сказал Гилад. — Дел много.
Взмахом чрезмерно крупной руки он указал на груды документов.
— Ага, вижу. — Довриан подошел ближе под шипение экзоскелета. — Я присяду? Терра гнет меня к земле, я еще не привык к такой нагрузке на ноги.
Гибран кивнул, и гость подтащил себе кресло.
— Так-то лучше. Скучаю по пустоте!
— Мне тоже ее не хватает, и особенно в последнее время. — Эмиссар поставил перед кузеном пару бокалов. — Что ж, наливай. Когда я не успею закончить работу вовремя, свалю все на тебя.
— Я знал, что в чем-то да пригожусь.
Вытащив пробку, Офар наполнил сосуды. Вкусовые сосочки Гилада защипало от резкого аромата, похожего на запах моря.
— За твое здоровье, — сказал Довриан, подняв бокал.
Эмиссар выпил. Бренди оказалось хорошим, очень жгучим и соленым.
Офар отставил свой сосуд, не притронувшись к нему, и снова налил Гибрану:
— Пей, кузен, — никогда не знаешь, когда настанет твой последний час. Все мы недавно преодолели тяжелые испытания.
— Хвала за это Императору! — воскликнул Гилад.
Залпом осушив бокал, он довольно крякнул, чувствуя, как приятная дрожь распространяется вверх по спине от желудка к плечам.
— Любой день за прошлые месяцы мог стать последним для тебя, меня или всех нас. — Довриан невесело усмехнулся. — Мы вот так близко подошли к краю.
Мутант почти вплотную свел вытянутые пальцы, большой и указательный. Он снова улыбнулся, все так же безрадостно.
— Ты не станешь пить? — спросил Гибран.
— Нет, сейчас не буду. — Гость отодвинул сосуд длинными пальцами. Помолчав, он произнес: — Гилад, Патернова недоволен.
Бокал застыл у губ эмиссара.
— Чем недоволен?
Приятное трепетание не ослабло, а усилилось и стало болезненным. У навигатора затряслись плечи. Он хотел поставить бренди на стол, но руки дрожали так, что сосуд перевернулся и упал с приглушенным стуком. По ковру расплылось пятно липкой жидкости.
— Ты отравил меня!
— Да, — признал Офар.
— Но... но ты же не можешь занять мое место.
— Могу и займу. Лорд Вангорич заключил соглашение с Патерновой. Все уже решено.
— Как... как он вышел на Патернову в обход меня? — спросил Гибран.
Раньше Гилад думал, что за семь веков жизни и десятилетия наблюдений за варпом разучился испытывать страх. Он ошибался.
Довриан развел руками, словно извиняясь.
— Посредником стал я. Конечно, даже пробовать было рискованно, но ты настолько скверно справлялся с работой, что я не сомневался в успехе. Цена моего возвышения — твоя смерть. Мне жаль. Ничего личного, и хорошо к тебе отношусь.
— Ты предатель, ты... — Гибран непослушными руками потянулся под стол за пистолетом.
Кобура оказалась пустой. Удушье стиснуло эмиссару глотку. Он встал на подгибающиеся ноги.
— Почему? — прохрипел Гилад. — Твоя порода даже не приспособлена к большой силе тяжести. Ты погибнешь, если будешь жить здесь.
— Ты приспособлен к большой силе тяжести, а жизнь здесь все равно погубила тебя.
— Каждый день станет для тебя пыткой!
— Возможно, но мне все равно отсюда не выбраться. Ты создал меня для страданий. Власть приглушит мою боль.
Гибран захлебывался слюной и едва дышал.
— Эрдациан. Эрдациан! — с мучением прошептал он.
Собрав остатки сил, Гилад неуклюже заковылял к двери и открыл ее, навалившись всем телом. Шатаясь, как пьяный, он вышел на площадку. Там никого не было: слуги покинули эмиссара.
Он рухнул на пол, задыхаясь от скопившейся в горле пены со вкусом крови. Когда убийца встал над ним, Гибран потянулся онемевшими пальцами к повязке над варп-глазом, надеясь открыть око и поразить Офара запертой там пагубной энергией. Но ткань не поддалась, а рука перестала подчиняться мозгу. Гилад распластался у двери, безвольно раскинув конечности.
— Теперь я эмиссар Патерновы в Сенаторуме Империалис, — сказал Довриан. — Самый молодой в истории, представляешь?
Гибран уже ничего не слышал. Переступив через его подергивающееся тело, Офар ушел навстречу заре нового миропорядка.
Юскина Тулл безучастно сидела в своей опочивальне, пока дряхлая служанка Анастая расчесывала ей волосы щеткой.
Взор спикера больше не радовала роспись на стенах, изображавшая четыре пятых имперской территории. На хитроумно созданных фресках — огромных галактических пейзажах — поблескивали туманности и планетные системы, причем в течение суток небесные тела смещались согласно их взаимному расположению на небосводе. Там, где законы перспективы и координаты позволяли воспроизвести светила так, как их видели с Терры, вокруг сияющих точек извивались силуэты диковинных зверей из десятков зодиаков, придуманных в минувшие эпохи. Люди всегда смотрели на звезды и мечтали, даже в самые скверные времена. В темноте, когда Тулл лежала на кровати среди картин, ей мнилось, что она парит в космосе. Раньше ощущение казалось Юскине чудесным.
При желании она могла бы включить метки, обозначающие корабли капитанов-хартистов в представленных областях. Роспись играла роль чего-то среднего между стратегической картой и произведением искусства, но спикеру всегда больше нравилось второе. В свое время Тулл подолгу разглядывала фрески, выискивая в их бездонных глубинах солнца тех систем, которые ей довелось посетить. Благодаря такой медитации Юскина избавлялась от груза дневных забот и сосредотачивалась на своем «я», напоминая себе, что она — повелительница независимых торговых флотилий Импернума.
Теперь вид картин вызывал у нее только стыд, а во тьме между искорками далеких звезд таился ненасытный ужас. И все же Тулл не могла отвести глаза.
Ночи напролет она слышала вопли умирающих людей, раздавленных на поверхности штурмовой луны. Сама Юскина не высаживалась там, но представляла, как все произошло. Днем перед ее мысленным взором мелькали окровавленные лица и ревущие орки. Прежде спикер участвовала в большой имперской политике как не самый крупный, но энергичный игрок. Все изменилось: Тулл отупела от страха.
Она подавила всхлип.
— Тише, госпожа, спокойнее, не шевелитесь, — попросила Анастая, проведя щеткой по ее волосам. — Мы уже почти закончили. Я делаю вам больно?
Юскина хотела ответить, но скорбь мешала ей говорить, и она молча покачала головой.
— Тогда отбросьте все заботы.
«Тсс-тсс, тише-тише», — зашептала щетка.
— Я сотворила нечто чудовищное, — тихо произнесла Тулл.
— Тихо, тихо. Не забивайте себе голову.
— Я не могу спать.
— Бремя власти поистине тяжело, — заметила старуха.
По щекам Юскины потекли обильные слезы.
— Я не справилась с моими обязанностями. Переоценила себя. Опозорила мою организацию и погубила миллионы жизней. Из-за меня орки смеялись над нами, и та жуткая морда на орбите...
Закрыв лицо руками, Тулл расплакалась.
Анастая положила щетку на туалетный столик. Подойдя к госпоже спереди, она нежно взяла Юскину за запястья и отвела ее ладони в стороны.
— Не печальтесь, у вас есть много такого, ради чего стоит жить. Вы оправитесь. Вы сильная и красивая.
— Сейчас — нет, — улыбнулась сквозь слезы Тулл.
— Зато вы не старуха, как я. Лучше всего вечно оставаться прекрасной.
— Это невозможно.
— Тогда наслаждайтесь миловидностью сейчас, пока она не угасла. Пройдут годы, и вы станете дряхлой и морщинистой наподобие меня. — Анастая осторожно повернула Юскину к зеркалу на трюмо. — Глядите, какие чудесные волосы, не седые. Безупречная кожа и черты лица.
Тулл посмотрела на их отражения. Контраст между госпожой и служанкой оказался разительным, даже пугающим. Спикер вообразила, как ее внешность станет настолько же отталкивающей: скорее всего, она уже была намного старше Анастаи, и рано или поздно антигеронтические препараты и омолаживающие процедуры прекратят действовать.
— Вы знали, что мой отец был летописцем? — спросила служанка.
— Нет, не знала.
— Он увлекался древней историей. По-настоящему древней: первое и второе тысячелетия, цивилизации Рима и Нихон[6]. Вы слышали, что в те давние времена воины или чиновники убивали себя, если терпели неудачу? Брали ружье, меч, яд или бритву и просто кончали с собой. Я всегда считала их очень храбрыми людьми — иначе они не решились бы смыть позор такой жертвой.
— Да, именно так.
Спикер невольно посмотрела на один из ящиков трюмо. Там лежал ее пистолет, который Юскина в последний раз носила много лет назад, когда еще командовала кораблем. Ящичек был чуть выдвинут, хотя она не помнила, что заглядывала туда. Тулл давно уже не доставала оружие.
— Моя госпожа, — сказала Анастая, взяв ее за плечи, — нет ничего лучше, чем проявлять силу, признавать свои ошибки и исправлять их. Принимать вызов, который бросает нам бесчестье, и показывать себя во всей красе.
— Но я не сильна, — возразила Юскина. — Раньше была, а теперь — нет.
Она положила ладонь поверх теплой и мягкой руки служанки.
— Тогда наберитесь храбрости, — посоветовала старуха, сжимая пальцы Тулл. — Я наполню вам ванну, моя госпожа.
— Спасибо. Ты всегда превосходно заботилась обо мне.
Анастая ушла, оставив Юскину в одиночестве под изменчивым гололитовым небом.
Ранее лорд-жиллиман Тейн прямо обвинил ее в некомпетентности. Перед началом Народного крестового похода Тулл верила в Императора и рассчитывала, что Он поможет ей. Этого не случилось. Месринг вообще не веровал, что однажды привело Юскину в отчаяние. Максимус не исповедовал Имперское Кредо, а все Адептус Астартес выглядели как мерзкие пародии на людей, но... их создал сам Повелитель Человечества.
Как же глупо она вела себя. Разумеется, Тейн прав, ведь он ближе к Императору, чем когда-либо сможет оказаться Тулл. Боги не помогут им — человечество должно справляться само. Когда Юскина думала, что верит, в действительности она вела себя как ребенок, уверенный в непогрешимости родителей.
Спикер взглянула на тот самый ящичек, думая о своей наивности и безрассудстве. Тулл больше нечего было предложить людям. Возможно, ей еще хватит сил для отважного поступка.
Ящик выдвинулся легко. Там, в идеально подходящем углублении, лежало оружие Юскины. Ничего необычного — простой лазпистолет, но исключительно ценный для нее. Подарок отца в память о том, как она впервые приняла управление звездолетом. Разумеется, дорогая вещица, украшенная витыми узорами гравировки из переливчатого золота.
Тулл коснулась оружия дрожащими пальцами. «Бесчестье», — так сказала Анастая.
Она вынула пистолет из ящичка. Ощущение тяжести в руке и гладкость рукояти из розового дерева пробудили в Юскине воспоминания — по большей части хорошие, о славных моментах жизни. Но на их фоне нынешний стыд чувствовался еще острее.
Включив оружие, спикер увидела, как красный индикатор заряда постепенно зеленеет. Забавно: хотя отец всегда покупал самое лучшее, Тулл полагала, что батарея успела сесть за годы бездействия.
Ее лазпистолет сразил многих преступников. Взбунтовавшиеся члены экипажа, пираты, ксеносы-налетчики... Что ему еще одна жизнь?
Холодный дульный срез прижался к виску. Юскина надеялась, что Анастая не услышит выстрел из-за шума льющейся воды, и тело обнаружит кто-нибудь другой. Из всех людей она только служанку могла назвать подругой.
На потолке сдвинулись звезды, и Тулл в последний раз полюбовалась их красотой. Улыбнувшись, она нажала на спуск.
Кости черепа приглушили треск разряда.
Дальше по коридору, в аблюториуме, никто не закрывал краны, пока ванна не переполнилась и вода с лепестками цветов не потекла на пол.
Выполнив задание, Анастая вернулась в свой храм.
Башня Осени ничем не выделялась среди других терранских шпилей. Когда-то она служила бастионом, но тысячу лет назад, при перестройке города, потерялась в когорте новых зданий. Иное применение ей не искали, поскольку сочли священным местом, и твердыня превратилась в пыльный монумент Осаде Дворца.
Авель Верро мрачно смотрел в одну из ее бойниц. Цитадель стояла неподалеку от Противосолонь-башни, на вершине которой находился Церебриум.
— Отойди от окна, — сказал Ланьсан.
— Меня никто не заметит.
— Мне это не нравится. Напрасно ты туда уставился. Говорят, Ваигорич устроил внутри личное логово — прячется в нем, думая, что скрылся от слежки, и так уже некоторое время. Готов поспорить, там полно модулей вид-захвата и подслушивающих устройств.
— Вероятно. Почти наверняка, — произнес лорд-милитант. — А какая разница? Ты туда вообще заходил?
— Нет. Вот Месринг, думаю, пользовался залом. По-твоему, я настолько глуп?
— Мы все сглупили, позволив змею заползти в нашу компанию, — ответил Авель. — Еще до того, как его приняли в Верховные Двенадцать, он сидел среди нас, будто равный. Вечно издевался над нами и понукал.
— Сложно представить, чтобы мы дали такие же права Розаринду, Мендему, Гардиману или еще кому-нибудь из маловажных Верховных лордов.
— Невозможно, — согласился Верро.
Сквозь неизменную пелену терранского смога Церебриум выглядел непримечательно.
«Безликий, как ассасин», — подумал лорд-милитант.
— Авель, пожалуйста, отойди от окна! — потребовал флотоводец.
Верро вздохнул, но повиновался. Хромая, он подошел к Ланьсану, который сидел за железным столом, окруженным девятью креслами в честь девяти примархов, сохранивших верность в войнах Ереси. Мебель, чересчур большая и привинченная к полу слишком близко от столешницы, не предназначалась для сидения, но Авель все равно опустился па одно из кресел. Сгибая раненое колено, он поморщился.
— Моложе мы не становимся, — заметил лорд-милитант. — Мне пора в отставку.
— Меня больше волнует то, что мы не успеем постареть, — раздраженно заметил Ланьсан. — Уход на пенсию не спасет тебя от ассасииов Вангорича. Назначив его лордом-защитником, Тейн, по сути, выдал ему разрешение казнить нас.
— Наверное.
— Давай без «наверное», Авель. Ты бы не пришел сюда, если бы считал, что твоя голова в безопасности.
— Пожалуй.
— Мы не в Сепаторуме, нам сейчас не до уклончивых ответов. Хватит твоих «наверное» и «пожалуй». Реши твердо: ты со мной или нет?
— Да, да. Разумеется, я с тобой. Нe горячись, мужик.
Верро кивнул своему... союзнику. Назвать лорда-адмирала «другом» у него бы язык не повернулся.
— А, черт! — Ланьсан хлопнул по столу своим беретом ремесленника и поднял облачко пыли, заискрившейся в грязных солнечных лучах. Оба чиновника сегодня переоделись в простолюдинов, но имели при себе оружие, каким не мог бы обзавестись ни один обычный человек. — После стольких лет службы — обвинение в предательстве. Да что Адептус Астартес понимают в управлении государством? Они знают, как убивать, а больше ничего.
— Где Экхарт? — спросил Авель. — Разве он уже не должен был прийти?
Лорд-адмирал вытащил карманный хронограф.
— Опаздывает. Я посоветовал Тобрису выбрать кружный путь, и он наверняка заблудился. Ничего не может без дюжины слуг, вот же бестолочь!
— Может, Вангорич его уже достал, — предположил Верро.
— Нет, он явится.
Перебрав все темы, лорды замолчали. Через неостекленные проемы в стене доносился грохот терранских предприятий и уличного движения. Комнату наполнял запах страха самих чиновников. Башня Осени видела жестокие битвы, в которых закалилось немало героев, и Авель мысленно извинился перед их призраками за свою трусость.
Скрипнула дверь. Ланьсан чуть ли не соскочил с кресла, хватаясь за рукоять меча. Верро вытащил болт-пистолет.
— Экхарт?
Дверь с визгом распахнулась. В помещение ввалился запыхавшийся Тобрис, измазанный в пыли и ржавчине.
— Ты почему так одет? — У лорда-адмирала округлились глаза при виде грязного, но богатого облачения магистра Администратума. — А если за тобой следили?
Экхарт заметил наряды других чиновников и рассмеялся, хватая воздух:
— Вы решили, что этот маскарад нам поможет?
— Ты пришел один? — уточнил Авель, не убирая болт- пистолет.
— Да, да. Немного заплутал. Не привык самостоятельно устраивать свои дела.
— Садись! — велел Ланьсан. — У нас мало времени.
— Я догадываюсь, почему вы хотели меня видеть. — Тобрис уселся на равном расстоянии от коллег, и лорды оказались в вершинах правильного треугольника.
— Из-за Вангорича, — придушенно произнес Верро.
— Согласен, его назначение опасно, — отозвался магистр Администратума.
— Он вынуждает нас действовать, — подхватил флотоводец. — Вангорич жаждет властвовать, не называясь правителем. Чтобы добиться поддержки, он запугивал нас. Внедрил агентов в наши свиты. Ассасины, замаскированные под наших ближайших телохранителей, находились рядом с нами Император знает как долго! Месяцы!
— Даже годы, Ланьсан, — поправил Авель. — Нельзя его недооценивать.
— Нельзя! — воскликнул Экхарт, охваченный паникой. — А со мной он поступил так же? Все ли хорошо с моей семьей? Мне... мне надо идти.
— Успокойся, Тобрис. Сиди на месте.
— Его «кроты» наверняка проникли в окружение всех Верховных лордов.
— Даже к Виенанд, даже к навигаторам, — пробормотал магистр Администратума, выпучив глаза. На его лице выступили капли пота.
— Несомненно. Его люди везде, — заявил Верро.
— Ты уверен?
— Мы сами видели. Их лица словно плавились и менялись у нас на глазах, — сказал Ланьсан. — Полиморфин.
— Да, я тоже видел, — подтвердил Авель. — Так он угрожал нам, чтобы получить наши голоса.
— А я удивлялся, почему вы недавно выступили за Вангорича, — произнес Экхарт. — Что же вы предлагаете?
— Как и любого врага, его нужно уничтожить, — ответил лорд-адмирал.
— Убить, — добавил Верро.
— Найти ассасина для ассасина? Вы серьезно?
— У нас нет другого выбора, — проговорил Ланьсан. — В наших организациях тоже есть наемные убийцы. Вангорич — не монополист в деле лишения жизни.
Гримаса тревоги на лице Тобриса мгновенно исчезла, и он рассмеялся. Широко разинув рот, Экхарт хохотал так громко, что отзвуки разносились по всему залу.
— Он свихнулся, — заметил Авель. — Я так и знал, что нам...
Раздался выстрел из лазпистолета с усиленным зарядом. Мегатулевый модулятор приглушил хлопок вытесненного воздуха. Верро замертво рухнул лицом на стол, его пальцы сжались на спусковом крючке, и мимо головы Тобриса пронесся разрывной болт. Углубившись в стену, снаряд детонировал, выбросив фонтанчик железных осколков.
Экхарт даже не вздрогнул в миг попадания. Лорд-адмирал словно бы съежился и вскинул руки.
Поднявшись, магистр Администратума прицелился в Ланьсана. Тобрис держал оружие ровно и уверенно, хотя в коже над глазом у него шипел кусочек металла.
— Ты не Экхарт, — произнес флотоводец.
— Ну надо же! Я слышал, как люди болтают о твоем слабоумии, но считал, что они ошибаются: подданные ведь всегда бранят своих владык. Похоже, народ все-таки прав. Разумеется, я не Экхарт. — Самозванец дернул стволом вверх. — Встать! Иди сюда. Сядь в мое кресло.
— А если я откажусь?
— Тогда я застрелю тебя и перетащу сам. Советую подчиниться, если хочешь выжить сейчас. Шевелись, верховный лорд-адмирал!
— Это измена! — Ланьсан выпрямился, не опуская руки. — Вангорич должен понимать, что такого ему не простят.
— Думаю, ему лучше знать, хотя мои мысли не имеют значения. Он — творец, а я — инструмент. Теперь садись.
Ассасин жестом указал флотоводцу на кресло. Держа лорда-адмирала на мушке, он обошел вокруг стола, взял в левую руку болт-пистолет Верро и присел до уровня столешницы. Затем убийца прицелился в Ланьсана из чужого оружия, расположив его у неподвижной ладони Авеля.
— Что ты делаешь? — спросил побледневший флотоводец.
— Ты обвинил себя своими же речами. Оправдания не будет. Ты умрешь как предатель, верховный лорд-адмирал.
Ланьсан поднялся с кресла:
— Ты же сказал, что я выживу!
— Я выразился иначе. Прощай.
Возражения флотоводца оборвал болтерный выстрел. Попав в сердце, разрывной снаряд стер из бытия и орган, и жизнь верховного лорда-адмирала Ланьсана.
Агент попрыскал оба пистолета генетицидом, чтобы стереть все биологические улики против себя. Как только химический препарат дезактивировался, ассасин вложил оружие в пальцы чиновников. После этого он стянул тонкий слой синтекожи, покрывавший его руки до локтей, поместил пленки цвета эпидермиса в одну из бойниц и дважды прошелся по ним мелта-лучом. Оставшуюся горку пепла оперативник сдул в облака таких же микрочастиц, засоряющих небеса Тронного мира. Теперь никто бы не нашел на лже-Экхарте следов фуцелина, даже если бы осмелился искать.
Он взъерошил волосы, часто и глубоко подышал, чтобы раскраснелось лицо, и нажал кнопку вокс-связи со слугами Тобриса, ждавшими у подножия башни.
— Помогите! На помощь! — закричал ассасин голосом Экхарта. — Верховные лорды Ланьсан и Верро убили друг друга!