В заключение обратимся к эпохе „второй жизни“ „Слова о полку Игореве“.

Куликовская победа явилась как бы осуществлением идей „Слова“, „призыв русских князей к единению“ был воплощен в реальной политике „собирания Руси“ Москвой и дал свой блистательный результат — решающий разгром татарских орд Мамая. Естественно, что „Слово“ стало идейным и художественным „образцом“ для нового литературного произведения — „Задонщины“, — воспевшего поворотное событие в истории русского народа — победу Дмитрия Донского. И вновь мы можем констатировать, что и эта преемственность — не только историко-литературный факт, но явление более широкого плана: вместе со „Словом“ в искусстве и особенно в архитектуре оживают и художественные традиции XII в. Это отнюдь не показатель консерватизма или попятного движения. Напротив, в условиях монгольского ига русские традиции играли прогрессивную роль, они помогали народу сохранить свое национальное лицо и служили опорой в возрождении русской самостоятельности и культуры.

В самом начале своего усиления Москва положила в основу своей культуры художественное и политическое наследство великокняжеского Владимира. От первых белокаменных храмов Ивана Калиты и до конца XV в. московское зодчество постоянно обращалось к владимирским „образцам“. Московское правительство в XIV—XV вв. провело первые в истории русской культуры „реставрационные“ работы по памятникам Владимирской земли; зодчие здесь могли изучать технику и художественное мастерство прославленных зданий XII—XIII вв. Великий живописец возрождающейся Руси Андрей Рублев, вместе со своим другом Даниилом Черным, восстанавливал в 1408 г. древние фрески Успенского собора и может быть Покрова на Нерли, обогащая свой художественный опыт соприкосновением с выдающимися росписями XII в. В Москву в конце XIV в. свозятся крупнейшие живописные памятники и святыни Владимирской земли — иконы Владимирской богоматери и Димитрия Солунского.

Из владимирского наследия исходили в своем строительстве и соперники Москвы — Тверь XIII—XIV вв. и нижегородские князья в конце XIV в.[612] Но нигде оно не было использовано столь последовательно, а главное — творчески, как в Москве. Она не ограничивалась лишь возрождением владимирской архитектурной традиции: московские зодчие развивали ее дальше, соединив в весьма своеобразной редакции владимирские черты с теми общерусскими архитектурными идеями, которые были рождены эпохой „Слова о полку Игореве“.[613]

Искусство, как и литература Москвы XIV—XV вв., живо отражают события своего времени, новые порожденные им идеи и вкусы. В отношении архитектуры можно сказать больше: московское строительство второй половины XIV в., подобно владимирскому XII столетия, было органически связано с важнейшими идейно-политическими задачами национально-освободительной борьбы и объединительной работой Москвы.[614] Следя за летописью построек этой поры, мы наблюдаем примечательное явление: белокаменное строительство в это время переносится из Москвы на юг — в города по Оке. Стратегический треугольник Москва — Коломна — Серпухов запечатлен в образной строфе „Задонщины“:

В Серпухове князь Владимир Андреевич строит дубовую крепость (1374 г.); еще раньше под городом возникают ее форпосты на берегах Нары: Введенский владычный (1360—1362 гг.) и Высоцкий (1374 г.) монастыри, в которых были созданы и каменные храмы; в кремле Серпухова спешно накануне Куликовской битвы рубят большой деревянный собор Троицы (1380 г.). Аналогичную картину мы наблюдаем и в Коломне. Здесь, в 60-х годах, на княжом дворе строят белокаменный храм Воскресения, в 70-х годах возникают „сторо́жи“ Коломны — Голутвин и Бобренев монастыри; в Голутвине был построен и каменный храм. Наконец, в коломенском кремле воздвигают большой белокаменный Успенский собор; начатый в 1379 г., он был завершен в 1380 г. накануне Куликовской битвы, но после обвала его верха восстановлен вновь к 1382 г. Этот географический сдвиг строительства на юг — в ближайший тыл надвигающейся схватки с Ордой, и его большой объем свидетельствует о том огромном идейном значении, которое в это время придавалось архитектуре. Создание белокаменных и дубовых храмов в городах на южной границе Руси накануне Куликовской битвы было как бы символом идейной непримиримости окрепшей Руси с „погаными“ и облекало великий национально-освободительный подвиг в характерную для средневековья религиозную форму — борьбы христианства с „безбожными агарянами“. Не случайно и в некоторые из литературных памятников, прославивших переломный момент в этой борьбе — Куликовскую победу, проникла церковная окраска; в „Слове о житии и преставлении“ Дмитрия Донского церковные тенденции выражены наиболее ярко, „Задонщина“ ограничилась тем, что придала оттенок церковности призыву к борьбе: русские сражаются в „Задонщине“ „за землю русскую и за веру христианскую“, или „за русскую землю, за святыя церкви“.

Памятники этого строительства, связанного с Куликовской битвой, не дошли до нас.

Самым значительным и по масштабам, и по своему идейному замыслу был Успенский собор в Коломне, строившийся, может быть, как обетный храм перед Куликовской битвой, и ставший после восстановления в 1381—1382 гг. его обрушившегося верха, памятником Куликовской победы и славы Руси. Облик этого здания восстанавливается на основе археологических и иных данных. По своим размерам и шестистолпному плану Коломенский собор, видимо, следовал Успенскому собору во Владимире (1158 г.), — это была самая крупная из созданных московскими зодчими XIV в. постройка, каких тогда не было и в самой Москве. Своим ступенчатым объемом (рис. на стр. 349) Коломенский собор напоминал полоцкий храм мастера Иоанна (рис. на стр. 333) и псковский собор Троицы (рис. на стр. 335), но его „башнеобразность“ была усилена подъемом здания на „подклетном“ этаже. Его декоративный трехглавый верх с ярусами закомар как бы видоизменяет композицию черниговского храма Пятницы (рис. на стр. 337).[615]

В том, что в освободительной и объединительной борьбе Москвы возродилось для новой жизни и „Слово о полку Игореве“ и передовые идеи искусства его времени, и в том, что эти „образцы“ получили новое истолкование, нельзя не видеть глубокой исторической закономерности. Тяга к объединению Руси, кристаллизация национального самосознания проявились еще в XII—XIII вв. и дали тогда свои первые плоды как в области искусства, так и в литературе.

Оборванные монгольским завоеванием, они с новой силой ожили в XIV в., когда происходило образование централизованного государства, „ускоренное потребностями самообороны“.[616] Росла сила великокняжеской власти и церкви, они выступают единственными хозяевами каменного строительства. В нем встречаются владимирская традиция, созвучная великодержавным притязаниям московской династии торжественной и царственной величавостью архитектуры, с возрождением тех исканий новой динамической композиции храма, которые были начаты современниками „Слова о полку Игореве“. Эти две традиции соединились в московской архитектуре очень своеобразно. Если в черниговском храме Пятницы (рис. на стр. 337) было выражено острое и сильное движение вверх, которому подчинился весь организм здания, то ступенчатый верх Коломенского собора почти неподвижен, — его закомары несколько распластаны, они образуют как бы корону, увенчивающую величественный и спокойный объем храма (рис. на стр. 349). В московском зодчестве этой поры возобладала владимирская традиция, импонировавшая вкусам идущей к общерусскому могуществу княжеской власти, а динамическая композиция верха была умерена и приобрела новый торжественный характер. Аналогичное стремление к риторичности, „велеречивости“ стиля наблюдается и в части литературы с конца XIV в. Если мы можем отметить новые тенденции в архитектурном памятнике Куликовской победе — в Коломенском соборе, то еще более четко они обнаружились в литературной похвале герою этой победы Дмитрию Донскому — в „Слове о житии“. Однако „Слово о полку Игореве“, послужившее главным литературным образцом „Задонщины“, значительно ограничило проникновение в стиль автора конца XIV в. чуждых „Слову“ церковных тенденций, — этим и объясняется своеобразие „Задонщины“ среди памятников исторической литературы конца XIV—XV вв.

Подобно тому как готика на Западе Европы была „утренней зарей“[617] перед расцветом классического искусства Возрождения, так на великом русском Востоке Европы этой „утренней зарей“, предвещавшей расцвет русского национального зодчества, было то творческое движение, которое породило еще в XII в. гордую динамическую композицию храма.

XV столетие ознаменовалось быстрым ростом культуры и искусства, становившегося уже не московским, но подлинно общерусским. В этом процессе передовые идеи, зародившиеся в зодчестве эпохи „Слова о полку Игореве“, получили блистательное развитие и достигли национальной вершины в шатровом зодчестве XVI столетия.