Очередь в приемной главного инженера Восточно-Сибирского геологического управления была небольшая, но подвигалась медленно. Александр Николаевич сидел, выпрямив спину, сосредоточенный и решительный. Поисковики, руководители разведок, геодезисты, загорелые и не тщательно побритые, вели себя, с его точки зрения, развязно: говорили слишком громко, не умеряя хрипатых голосов, забрасывали портфели на управленческие шкафы, топтались по приемной, курили. Он выделялся среди них своей респектабельной внешностью, хорошо постриженной белой эспаньолкой и усами, непринужденно-спокойными манерами. Но внутри у него была далеко не та уверенность, какую можно было предполагать, судя по его виду.

«Стоит ли теперь тратить столько сил на то, что когда-то было сделать так просто?» — спрашивал он себя. Он втайне робел их: совсем незнакомое поколение, слишком уж вольны, невоспитанны, слишком заняты собой. «Такая непроизводительная трата внутренней энергии — это отсутствие рабочей культуры и культуры вообще, — думал он, поглаживая набалдашник палки и глядя за окно. — С такими разве сваришь кашу? Заставишь кого-нибудь просто выслушать тебя? Заржут, похлопают по плечу — и сразу о своем: а вот у нас была история…»

В окно смотрела ветка, похожая на морду слоненка с хоботом и ушами. Пахло невыветрившимся дымом, побелкой, холодной печкой — учрежденческим, запущенным неуютом.

В который уж раз он здесь, в городе, откуда возвращается с враждебной горечью и разочарованием, куда снова приезжает с настойчивой надеждой?..

«Господи, помяни большевика и безбожника Мазаева, в живых или в мертвых помяни, прости грех мой перед ним… потом — Костю Промыслова… тоже безбожника… сына моего павшего милостью не оставь в царствии твоем… продли тихие дни Касе и мне помоги исполнить долг мой», — глядя на ветку, повторял он.

Ему было почти восемьдесят лет, но ему столько не давали.

Держался он по-прежнему прямо, и так была красива, одухотворенна старческая заостренность его черт, что на улице на него оглядывались. Он сперва удивлялся, когда стал замечать это, но потом привык, что на него смотрят даже молодые женщины, и отвечал им чуть заметной снисходительной улыбкой. Он смутно припоминал, что, кажется, в молодости его находили интересным. Потом он сделался скучен и безобразен и долго оставался таким, но в молодости… Кто же это говорил ему? Кася? Нет, она ничего подобного никогда не говорила. Гм… «шелковистый, бархатный, интересный», — пошлость, а ему было смешно. Кто ж его уверял в этом? Ах да, цыганка, гортанным тихим голосом цыганка в Екатеринбурге… Конечно, это очень нездорово в его возрасте: смена часовых поясов, жизнь в гостиницах, бессонница, волнения. Бросить, что ли, все?.. Нет, зачем приехал, сейчас нельзя думать, это измучит окончательно. Лучше снова о цыганке… тогда кутили с этим… как его?.. вытертая такая личность…

«Может быть, благожелательное равнодушие ко всему — в этом мудрость старости?» — спрашивал он себя. Если это и верно, то не для него. Соблюдать режим, избегать отрицательных эмоций — а дальше что? Человек жив только тогда, когда у него есть будущее.

Он ощущал свою старость, свое изменившееся положение среди людей не физически и не душою: ему еще многое было интересно и еще многого он хотел. Его тяжелило знание, что поток времени движется — и быстро! Теперь он понимал, что значит: «знание умножает скорбь», — и скорбь усталого знания, подобно пеплу, лежала на его душе.

…Значит, так, он скажет ему, что этот светло-серый легкий металл очень редкий… «Какая свежая новость!» — с насмешкой ответит Алексей Федорович… В рудах он находится в форме собственных минералов. Промышленное применение его сплавов только-только началось… Это Алексею Федоровичу и самому известно. У него — значок университетский… Сплавы используются в авиации. Это надо подчеркнуть. Пускай ему известно, а подчеркнуть надо, и веско: фюзеляжи, панели крыльев, кромки обтекателей… Что еще не забыть? Извлекается, конечно, ручной выработкой. Конечно, летуч, токсичен. Но это разведчиков уже не касается. Сказать нужно самое важное и короче. Или, наоборот, затянуть разговор и сидеть, сидеть, не уходить? И все сначала: про атомные реакторы и что стоек и условиях радиации? Лучший материал для реакторов…

В это время дверь кабинета отворилась, из нее вывалился донельзя чем-то взвинченный начальник полевой партии Антоша Калинкин, с лицом, перекошенным злобой, одетый, несмотря на летнее время, в меховую летную куртку. Через плечо на спину были перекинуты две набитые полевые сумки.

— За все отвечай! Нет такого дела, за которое не отвечай! — рычал Антоша, пытаясь рассовать по карманам какие-то документы.

«Ему жарко. Для нервного разговора он неправильно одет», — подумал Александр Николаевич.

— А-а, это вы? — узнал его Антоша. — Ну, идите, идите! Правда, начальство гневно, но оно гневно всегда. А вам, может быть, повезет!..

Поисковик Антоша Калинкин был в своем роде личностью замечательной. Потому что он был романтик. Как всякий романтик, он считал, что опоздал родиться. Не потому, что время великих открытий прошло, открытия совершались, но не так, как хотелось Антоше. Ему нравилось, чтоб не скопом, хорошо оснащенными партиями, с применением геофизических и геохимических методов разведки, а неожиданно: раз — и нашел, как клад! Это не значило, что Антоша был глуповат иль отвергал достижения науки. Просто у него был свой взгляд на профессию, своя идея, которую он любил, но, естественно, широко о ней не распространялся, чтоб не быть осмеянным. Это не значило также, что Антоша был индивидуалист, мечтающий о собственной только славе. Был он молод, и надежды неопределенно роились в нем. Он верил, что недра земные еще полны загадок и ему из них что-нибудь достанется. Ему хотелось, чтобы в каждой очередной разведке была еще какая-то нечаянность, интуиция, — в этом и состоял интерес.

Вот почему Антоша был не из тех, кто относился к заявителю Осколову пренебрежительно или насмешливо. Он относился к его регулярным появлениям скорее с любопытством. И хотя не знал, в чем состояла суть осколовских претензий, но такая неотступность старика, наверное, чего-нибудь стоила, на чем-то она основывалась?

А главное, нюхом чуял Антоша здесь некую тайну, и, когда он видал старика, воображение рисовало ему даже некоторые фантастические ужасы… По Антошиным подсчетам выходило, что старик древен, как плезиозавр, и за душой у него, вполне вероятно, какая-нибудь темненькая история. Больно уж душист, промыт, непрост. Сам Антоша предпочитал непринужденность и в облике, и в отношениях, — тогда человек весь делается на виду. Может быть, по всем этим причинам вместе ему доставило удовольствие, выйдя от главного инженера, сейчас же по-свойски метнуться обратно:

— Алексей Федорович, опять этот Осколов. Опять приехал. Замучил всех. То сюда, то в Москву. В Москве от него уже прячутся.

Суровый голос Антоши означал одновременно сочувствие главному инженеру и осуждение Осколова. Молодой разведчик был сейчас, конечно, не вполне искренен. Но эта маленькая слабость так распространена! Люди чаще любят, чтоб другие были внутренне доступны для обозрения, а они сами — нет.

Алексей Федорович, плотный и немолодой, уставший от бумаг и звонков человек, поморщился страдальчески и утомленно:

— Ну, позови его. Куда же денешься?

Александр Николаевич сразу заметил, как тень неудовольствия и досады пробежала по лицу главного инженера при его появлении, и, сам раздражаясь, вместо того чтобы начать, как собирался, холодно и спокойно, ворчливо заговорил, роясь в портфеле:

— Вот, это все отказы… вашего управления, московского управления, министерства геологии…

Притерпевшийся ко всему Алексей Федорович покорно вздохнул:

— Чего же вы хотите?.. Ну, ладно, садитесь. Все естественно. В вашем предложении слишком много умолчаний, недоговоренности и просто, извините, фантазии. Это же всем видно с первого взгляда. Вы просто несерьезно подходите. Извините, конечно.

Этот заявитель, приезжавший издалека уже, кажется, в третий раз, только попусту заставлял его тратить время. Будь Алексей Федорович помоложе, и то вряд ли он попался бы на россказни, не подтвержденные никак документально. Какое-то фантастическое месторождение, найденное при царе Горохе. А что, если все это пригрезилось старику? Шутки склероза? Подай ему экспедицию! Он сам готов оплатить ее расходы. А как все это потом оформлять, проводить в бумагах? Здесь что, частная лавочка или все-таки управление? Да нет, слишком все это странно, глупо, даже смешно! Слишком Алексей Федорович был опытен, умудрен, трезв, чтоб всерьез относиться к подобным посетителям.

— Почему вы мне не верите, объясните, — настойчиво сказал старик, садясь к столу.

— Это вы мне объясните, почему вы столько лет молчали, а теперь спохватились!

— Да при чем тут сколько лет?

— При том! — успел вставить Алексей Федорович, начиная неожиданно для себя горячиться.

Но перебить старика было непросто. Он привык, чтобы его слушали.

— А я вам еще раз говорю! Вас не интересуют аквамарины. Но сопутствующий бериллий, вам перспективы его понятны? Вас учили чему-нибудь вообще? Его свойства еще до войны были уже известны.

— Ну, не широко, не широко! — поспешил уточнить Алексей Федорович.

— А после войны уже началось производство чистого бериллия.

— Да вы-то откуда знаете? — удивился главный инженер.

— То есть как? — Он даже на знал, что сказать. — Какое это имеет значение?.. Конечно, я давно не у дел, но я не только огурцы на огороде ращу. Доступ имею, разумеется, только к открытой печати. Но мне странно, о чем вы спрашиваете. Как будто это главное.

— А что главное?

— Потрудитесь слушать и отвечать! Вам известны его перспективы, вернее, его соединений как твердого ракетного топлива? Причем с наиболее высокими удельными импульсами?

— Известны, — вздохнул Алексей Федорович, опуская глаза и трогая бумаги на столе.

Непросто ему было отмахнуться от старика, выпроводить его восвояси. И возраст почтенный, и глядит умно, и почему-то стыдно сказать ему, что ни в какую авантюру втянуть Алексея Федоровича не удастся, без толку он расходует силы и деньги на поездки сюда.

— Сколько лет назад вы были на месторождении?

Не о том он спрашивал, не тем интересовался главный инженер. Странно, бессмысленно, скучно повернулась их встреча. Не так старик ее себе представлял. Не хотелось ему входить в подробности, с его точки зрения к делу не относящиеся.

Но Алексей Федорович именно в эти частности и упирался, как завороженный, чтоб непременно их рассмотреть досконально, словно они-то и смогут его убедить в чем-то окончательно, заставят принять решение.

— Что же вы молчите? Ну, ей-богу, мы с вами как на допросе! Вы могли давным-давно внедрить свою заявку. Про бериллий вам все известно. Почему вы это не сделали?

В который раз уже он задавал эти вопросы! Суть была не в них, а в том, что не хотелось ему возиться с делом, весьма неопределенным, ненадежным, можно сказать, каким-то призрачным. Старик хорошо понимал: фигура он в его глазах несостоятельная. Это-то особенно злило.

— Вы хотите от меня объяснений моих чисто личных обстоятельств, — он постарался взять отклоняющий, даже высокомерный тон.

— Меня не интересует ваше личное. Речь идет только о том, что ваша заявка неубедительна, и все, — возразил главный инженер.

— Я буду жаловаться? — вопросительно сказал старик, хотя хотел, чтобы звучало угрожающе.

— Разумеется, — охотно, с облегчением согласился Алексей Федорович. — Пишите, жалуйтесь. На пенсии многие видят в этом основное свое занятие.

Старик подавленно замолчал. Ему хотелось сказать, что когда молод, десять лет, даже пять, кажутся сроком огромным; когда стар, и тысяча лет не слишком-то много. Но он не сказал.

Глядя на него, главный инженер смягчился.

— Вы понимаете, какое значение имеет, правильно ли вы представляете условия образования месторождения, его пространственное размещение? Прежде чем искать грибы, надо знать, где они родятся.

— Вы считаете меня за чудака, который пойдет искать грузди на ржаном поле?

— Александр Николаевич, бросьте свою затею, послушайте меня! Это фантастика, что вы говорите. Неужели вы верите, что сможете кого-нибудь убедить в существовании этого месторождения? Которое к тому же вы сами хотите искать и открывать! Мечтание! Ведь полвека прошло! Вы вслушайтесь — полвека!..

…Он старался скрыть, что сердит: такой почтенный и представительный сидел перед ним Александр Николаевич.

— Странно все это, — пошел в атаку Алексей Федорович, помня прежние их споры. — Где же вы раньше-то были? В который раз спрашиваю!.. В этом районе в двадцать пятом году было крупное наводнение. Горы щебенистые. Вы представляете, какие там аллювиальные наносы? Все похоронено. Вы говорите, у вас есть старая съемка профиля и шурфов? Где она? Чертежи вы показывать почему-то не хотите.

— Легенда обозначений в этом районе не менялась уже сто лет, — сказал Александр Николаевич. — Как будто дело в чертежах!

Он увидел широкие, распахнутые пади, залитые солнцем, на которые вольно выбегали гряды холмов, будто шерстистая толстая шкура земли взъерошилась складками, как у разгневанного зверя. Эти исчерна-малахитовые складки вызывали память о молодой удали, душевной какой-то шири, свободе…

Пронеслась перед его взором деревня, откуда начиналась тропа, щебенистые осыпи в речной долине, потом Родниковый овраг, Леньки Мокрого пустошь и зимовье с обомшелой крышей. В глубине тайги названия речек, логов, ручьев, селений живут веками, бывает, не помеченные на самых подробных картах. Как было, скажем, в шестнадцатом веке, так и сейчас есть. Не то что в городе: вчера Кузнечная улица, сегодня — Металлургическая, а завтра — Комбинатская. В глуши легенда обозначений живет прочно.

— Нет, Александр Николаевич, она изменилась, — мягко, даже сожалеюще заметил главный инженер. — Извините, конечно, сколько вам лет?

— Не важно, сколько лет. У меня сохранилась старая верстовая карта. Я буду ей пользоваться.

— Познакомьте меня с ней?

— Зачем? Она представляет интерес только для меня. Вам обязательно бумажку какую-нибудь хочется в подтверждение. Вы же понимаете, надеюсь, что мое месторождение там не обозначено?

— Обозначить можно что хочешь. Мне доказательства нужны.

— Здесь, за столом, мы с вами никаких доказательств не высидим. Ехать туда надо. И я хочу туда ехать сам, со своим человеком.

Воцарилось напряженное молчание, за которым ощутимо было обоюдное раздражение собеседников.

— Вы ведете себя таким образом, будто кто-то собирается претендовать на ваше авторство.

— Я слишком хорошо знаю людей, чтобы отнестись к этому беспечно.

— И не стыдно?

Алексей Федорович с укоризной покачал головой, глядя на него, как на ребенка.

— Я же не подозреваю вас в симуляции!

Александр Николаевич через силу усмехнулся:

— Нет, именно что подозреваете. Я вашу мысль вполне понял. Вы опасаетесь, что найдете перемытые породы со следами искусственного внедрения аквамаринов, а я тем временем получаю деньги и смываюсь. Так?

— Примерно, — не стал скрывать Алексей Федорович. — А вы бы на моем месте как?

— Да так же! — откровенно сказал Осколов.

— Вот видите… А на меня серчаете. Ну, ладно!.. А если выход будет малонадежным?

— Возможно. Но я уверен в обратном.

— Вы утверждаете, что есть знаки месторождения?

— Утверждаю.

Алексей Федорович слегка заволновался. Невольный интерес боролся в нем с осмотрительностью. Талант геолога-разведчика, в котором всегда большую долю составляет вера в удачу, страсть к новизне, способность к предвидению, звал его бросить надоевшую «контору» и закатиться со стариком, пока дороги проходимые. Но уже бывалый администратор остерегал его: из этого вполне может произойти только посмешище и напрасная трата времени.

— Разведочные выработки проводились? — продолжал он допытываться.

— Шурфы в две линии, как всегда у нас было принято.

«Поедем со мной? — попросил он мысленно. — Почему ты не можешь рискнуть? Может быть, это и для тебя последний раз?»

Будто услышав его, Алексей Федорович закурил жадно:

— Вы помните какие-нибудь детали формы месторождения? Залежь оконтурена?

— Н-нет, — признался Александр Николаевич, хотя понимал, что это не в его пользу.

Главный инженер был разочарован, сразу поскучнел:

— Основным правилом разведочных работ является требование не повторять того, что уже сделано. Ведь это всегда дорого.

Александр Николаевич постарался быть терпеливым:

— Я утверждаю, что есть косвенные и прямые поисковые признаки. А потом, невозможно найти месторождение, даже из старых, разрабатывающихся уже не одну сотню лет, которое было бы исчерпывающим образом разведано.

— Это мне все давно известно!

— Сколько месторождений, казавшихся выработанными, простоявших десятки лет, с увеличением рыночной цены на ископаемые, после разведки оказались заслуживающими разработки! К тому же мой случай другой. Разведка не будет стоить дорого.

Алексей Федорович скептически прищурился, гася папиросу:

— Поначалу оно так всегда говорится!

— Хорошо! Я возьму экспедицию на свой счет. Я и к этому готов. Дайте рабочих и геолога.

— А кто поведет?

— Я найду проводника. Помогите с вездеходом.

— Эка! Вездеходы у меня во дворе без дела стоят!

Разговор накалялся и падал. В тусклых лучах солнца, пробивающихся сквозь запыленные окна, скучно желтели груды старых отчетов, покоя в себе чьи-то находки и неудачи.

Оттого что приходилось разубеждать не только Осколова, но и самого себя остерегать, останавливать, чтоб не увлечься, Алексей Федорович становился еще упрямее. Лучше бы не было этого старика с его заманчивыми, но такими неопределенными планами! Протер глаза — и нет его… Но старик сидел, и был соблазн. И себя отчего-то становилось жалко.

Алексей Федорович проследил взгляд старика, как он смотрит на скопившуюся в кабинете документацию. Конечно, она малость поистрепалась, даже поистлела, не раз собирался сдать в архив, да все некогда, текучка эта…

— Голубчик, поймите, — нечаянно сказал он, — мы деньги угробим, а без толку. Как я в Москве-то этот авантюризм объясню? Мы ведем научную разведку, плановую. А вы принесли кота в мешке!

— Я вас презираю! — вдруг изрек Александр Николаевич, поднимаясь.

— Батюшки, убил, — удивился, но нисколько не обиделся главный инженер. Не такое он тут слыхивал. — Теоретически вполне вероятно, что там и есть аквамарины. Но что вы найдете их, опровергается здравым смыслом.

— Не думаю, что согласие со здравым смыслом является лучшим аргументом. Именно здравый смысл долгое время отвергал существование антиподов и движение земли вокруг солнца.

— Хорошо, если вы так настаиваете, — вдруг начал сдаваться Алексей Федорович, — мы включим заявку в план, составим смету, подыщем человека, который посидит в камералке, подымет архивы, посмотрит условия залегания на смежных участках. Месторождение можно вычислить при нынешних-то методах! А вы предлагаете какой-то архаизм, романтизм, — закончил он, полагая, что выругался. — То поэтическое время, когда разведчик являлся первым исследователем разведываемого района, отошло в область предания. Надо найти хотя бы маршрутную геологическую съемку.

— От чего мы погибнем, так это от бюрократии.

— Еще что скажете?

— Еще много имею сказать вам, но вы теперь не можете вместить.

— Источник тот же?

— Нет. «Откровение от Иоанна».

— Надо составить спецификацию оборудования, — озабоченно вспомнил главный инженер, пропустив мимо ушей Иоанна, — значит, так, оборудования, материалов, программу работ.

— А я тем временем загнусь, — подсказал Александр Николаевич.

Тут Алексей Федорович вышел из себя: что это за настырность такая, никакого уему на него нет!

— Вот вы бывший дворянин, кажется, да? Бела кость, как говорится, а язык у вас, знаете! «Загнусь», «смоюсь»!.. У вас было достаточно времени для размышлений! — повысил он голос, не сдерживаясь больше.