Все-таки надо отдать должное Ивану. Признание, которое сделал ему Александр Николаевич, что друг, мол, погиб, он восчувствовал близко к сердцу. Осколов был невольно растроган, когда Иван застенчиво и вместе с тем самодовольно сделал ему подношение, чтобы утешить его. Тем более что подношение было как раз ко времени.

Сибирские промысловики любили деревянные или берестяные ножны, в которых нож крепился по-особому, плотно заклиниваясь рукояткой, а клинок свободно свисал в просторной полости. Рукоятка была правильной овальной формы, отчего нож одинаково хорошо сидел в ножнах, сунь его лезвием вперед или назад. При частом пользовании зимой это было очень удобно. Под указательным пальцем на рукоятке была сделана выточка пологим подъемом на брюшко, и такая же выточка под мизинцем. Сама рукоятка из лучшего материала — ильмового капа, и на ней выжжены два оленя: один ест траву, другой слушает, насторожив уши. На березовых ножнах — тут древесина требуется прямослойная — был выжжен хвостатый пригнувшийся тигр, а над ним журавли летят. Осколов не мог скрыть своего счастья:

— На ремень его прикрепить? У меня и ремня нет на полушубке.

— Не нужен ремень, — отверг Иван. — Дай я тебе все устрою.

— Дорогой, наверное? А? Чем же я тебя отдарю?

— Хороший нож, — сказал Тунгусов. — Сталь вязкая, заточку хорошо держит. Сам думай, как отдарить.

Нож ему выковал из сломанной казачьей шашки один беглый каторжник, скрывавшийся под видом подручного у кузнеца в отдаленном селении. Иван купил беглому документ, вид на жительство, правда, очень старый, побывавший в употреблении уже у многих владельцев. По документу получалось, что «подручному» не меньше двухсот лет от роду. Это Ивана, кузнеца и самого беглого немало смешило. Смешить этим господина управляющего Иван, конечно, не стал.

Справа у брючного кармана он собственноручно пришил ему из грубого холста накладку и несколько раз показал, как легко и ловко попадает туда нож даже от броска.

— Одной рукой и не глядя! Сунул — тут как тут! Хочешь топорище, хочешь лыжи им выстругивай иль правилки для шкурок! — расхваливал Иван подарок, почти жалея о нем.

Осколов озабоченно соглашался, сам не понимая теперь, как он мог жить до сих пор, не выделывая правилки и не выстругав ни одного топорища.

— Тушу надо по суставам разделать — пожалуйста! Рыбу потрошить — извольте! — продолжал хвалиться Иван.

Александр Николаевич слушал его со вниманием, как мальчик, и клялся про себя, что непременно сделается охотником, может быть, даже промысловиком! Купит себе тулку, лыжи — и поминай как звали! Вот только с золотом этим разделаться, дальше он найдет как жить.

Они шли на широких охотничьих лыжах. Снежная белизна на открытых местах слепила глаза. Александр Николаевич то и дело сбрасывал рукавицы, тер веки. «Доведись стрелять — ни черта никуда не попаду, такая резь, будто песком забросало… Что же получается? В интересной роли оказался господин бывший управляющий!.. Мне не нравится, как Мазаев смотрел тогда дома у нас на Касю. Мне не нравится, что он образован…»

Морозец, однако, прихватывал, хотя заметно грело, если поворотить лицо к солнцу. Лыжи туго ширкали по крупитчатому сухому насту. Тунгусов впереди топтал лыжню, бормоча: «Горе идущему, а вдвое — ведущему».

«…Мне не нравится, что Мазаев всегда был дерзок. Мне не нравится, как он всегда владеет собой. Но вот его-то я как раз и понимаю. Он — практик. Боролся за власть и получил ее, фактически встал во главе прииска… А я?.. Счастлив оправдать его доверие? Его и тех мужиков, которые жаловались в день похорон отца? Я кинулся, как на побегушках. Что со мной творится?..»

— Краем забирай, к ущелью, — командовал Тунгусов. — Там обмело маленько.

Выбрались к расселине, поросшей лесом, и теперь их путь пролегал вдоль ущелья.

«Откуда Кася знает, что кудри у Мазаева мягкие и густые? Как она сказала: маслянистые?..» Он думал над этим и так и не придумал удовлетворительного объяснения. О женщины! Омут!..

Иван остановился, поджидая его:

— Отдохнем чуток.

Александр Николаевич прислонился к дереву, чтобы полегче было спине. Опустить мешок не решился. Оба запыхались, вытирали лица шапками.

Иван исподлобья поглядывал по сторонам, будто к чему-то внутренне готовясь.

— Тяжело?.. — он обежал глазами лицо Александра Николаевича. — Я вот иду и всю дорогу думаю: исчезни мы с этим золотом — и никогда не найдут нас. Время такое кромешное, все сплелось, все перепуталось. Так, что ли?

— В каком смысле «исчезни»? — не сразу даже понял Александр Николаевич.

— В таком… И убить могут… И самим убечь можно… — настороженно, вопросительно взглянул Иван.

— Помнишь, ты рассказывал о свойстве красного рубина? — улыбнулся Александр Николаевич. — Вот бы тебе носить его, чтоб мыслей всяких не было.

— Так ведь нету рубина! Что ж делать!.. А этот мешочек поделить — и рубины у нас были бы, и яхонты. Да что там! Дельце можно какое открыть, — голос у Ивана был неуверенный, но настойчивый. — На первое время хватит, пока свой настоящий талан найдешь.

— Хватит, пошли, — попробовал двинуться Александр Николаевич.

— Нет, стой! — Иван преградил ему дорогу. — Ту жилку аквамариновую бросили, я слова не сказал — час не пришел, а тут я дело говорю, ты слушай.

— Что я буду твою чушь слушать! — грубо оборвал Александр Николаевич. — С похмелья, что ли, несешь?

— Выслужиться перед имя хочешь? — вскипел Иван. — Сроду я пьяным не был. Мы сейчас жизнью рискуем, а потом они же тебя под зад коленкой: хозяйский, мол, прихвостень.

— Вот ты как заговорил!

Александр Николаевич угрожающе надвинулся на Ивана. Того колотило, будто больного, глаза у него бегали.

— Дело говорю… В кои-то разы!.. Чего нас держит! Евпраксия Ивановна? Другую найдем! Из себя ты видный…

Неожиданно для себя Осколов с силой ударил его по лицу:

— Как ты смеешь забываться, холуй!

Ивана шатнуло, однако устоял на ногах. Хотел даже усмехнуться — не вышло. Его красное стянутое лицо как-то враз окинуло белым, будто кто слил с него румянец. Иван медленно поднес руку к заиндевелой бородке, смявшейся от удара.

— Эта-ак, — протянул он. — Славно угостил. Хоро-шо-о, — повторил он, — хорошо… Я руку на тебя не подыму, хотя мог бы и очень даже мог… Но не подыму. Однако и дале с тобой не пойду. Вот до Змеиного Утеса дойдем, а там дорожки врозь. Пускай тебя черт ведет, коли ты такой честный.

— Ну, и пошел вон! — еще не остыв, бросил Александр Николаевич. — Самого тебя черт водит!

Иван стал быстро удаляться на лыжах.

Александр Николаевич пошел по его следу. В душе у него было пусто, и все ему безразлично. Иван отвалился от него, как не было, будто умер давно и внезапно. Даже негодования больше не было, только усталость, будто мешок за плечами вдвое потяжелел.

Четкая лыжня впереди пропадала в сияющем солнечном пространстве. Он стал смотреть на нее, напрягаясь глазами, выжидая, когда она отвернет в сторону… Незаметно он переместился на козырек снега, нависший над расщелиной. Правую щеку пригревало, снизу дохнуло стоялым холодом.

Он не сделал и нескольких шагов, даже не понял, что произошло, как изъеденный солнцем с южного боку козырек обрушился, издавая сухой продолжительный шорох.

Мутно-белая сыпучая волна поволокла его с собой, забивая рот и ноздри, не давая вздохнуть, ударяя обо что-то спиной, бедром, опять спиною, выворачивая руки и ноги. Эти мгновения полета вслепь в колючем дыму лавины показались ему вечностью. Его с силой хрястнуло последний раз и задержало. Первое, что он почувствовал, была не боль — обида недоуменная: ну, за что? И сразу боль отняла дыхание. Он остался разинув рот, не в силах протолкнуть в себя воздух. Где-то под ним в низу ущелья шипели остатки снежного схода. Сквозь оседающую снежную пыль Александр Николаевич увидел опрокинутое белое в просинь небо, источенный ветрами край оврага и сломанные качающиеся ветки дерева.

Иван шел скоро, размахивая руками, почти бежал, разгоряченный, разгневанный. Душила злость на Осколова, на себя: жгуче поблазнилось, да ничем кончилось. Тычком в челюсть кончилось. Но окончательным разрывом Иван это не почел. Хоть и гневен был, понимал, что больно-то гордиться ему не из чего: на плохое хотел подбить… Пождать, что ли, господина управляющего? Ништо ему, догонит…

Он потом сам не мог поверить, что услышал этот хриплый, по-звериному замирающий крик.

— Ива-ан! — раздалось в хрусткой морозной тишине. И еще раз слабее: — Ива-ан!

Тунгусов, уже завернувшись за Змеиный Утес, оглянулся, но продолжал идти вперед. Немного погодя, постояв в нерешительности, еще раз обернулся.

Лыжня была пуста.

Тогда он повернул назад, прибавил шагу. Издали увидел обломившийся наст, который объяснил ему все.

Сняв лыжи, Иван подполз к расщелине.

Пропахав, как кабан, обледенелую тонкую корку чира, нелепо задрав лыжи, Осколов застрял спиной в развилке дерева. Далеко на дне еще курился потревоженный падением снег.

Тунгусов, скользя боком, обдирая руки, с трудом спустился к Александру Николаевичу. Он был без сознания. Иван с отчаянием оглядел крутые безмолвные склоны. Ну, как его теперь отсюда добывать? Еще и нож ему, гаду, свой подарил, сам без ничего остался. Теперь как без рук.

— Куда нож дел? — со слезой в голосе закричал Иван в откинутое побелевшее лицо, хотя прекрасно знал куда: сам же, дурак безголовый, к брючному карману его приделывал. Полезешь сейчас к карману, ворохнешь ненароком управляющего, он и рухнет вместе с тобой дальше.

Вдруг Осколов пришел в себя.

— У меня легкие отбиты, — захрипел он через силу, открывая какие-то незнакомые, закатывающиеся глаза.

Иван сам с безумным видом пристально вгляделся в него.

— Ты крепко сидишь? — спросил шепотом. — Как чувствуешь?

— Креп… — всхлипнул Александр Николаевич.

— Я тебя малость ощупаю. Не бойся. У тебя ничего не сломано? Нож надо найти на тебе. Крепления-то я не развяжу, смерзлись.

Осколов не отвечал ему. Говорил ведь гаду: охотничьи крепления возьми! Нет, по-господски все норовит!..

От ругательств стало не так страшно. Руки перестали трястись. Иван даже смог теперь подумать, а не уронил ли он в ущелье свои дорогие рукавицы из шкуры наргучана — лосенка двухгодовалого, — и похвалил себя, вспомнив, что сбросил их вместе с лыжами наверху.

Наконец он нащупал нож, перерезал лямки заплечного мешка на Осколове, привязал их к толстым ветвям, потом обрезал лыжные крепления на валенках Осколова и попробовал тащить его.

На мгновения приходя в себя, тот пытался помогать Ивану, цепляясь за кустарники. Измученный Тунгусов, весь в поту, ссадинах и снегу, все-таки выволок его через силу наверх и сам упал, запаленно дыша, рядом.

— Иван, прости меня! — невнятно попытался выговорить Александр Николаевич.

— Сичас, сичас, погодь! — задыхался Иван.

Оставив Осколова на снегу, он еще раз спустился в расщелину за привязанным там, на склоне мешком. «Господи, вызволи, не урони, не дай пропасть», — молился он, боясь оглядываться назад, туда, где угрожающе торчали полузасыпанные снегом острые края скальных пород, а сосны на дне смотрелись как молодой подрост.

— Александр Николаевич, идти можешь?

Он потряс неподвижного Осколова за плечи:

— Вставай помаленьку, зимовье тут неподалеку.

Осколов попытался приподняться. Изо рта у него показалась струйка крови.

— Нет, разбился я, — прошептал он, глядя на Тунгусова с бессмысленной мольбой. — Все, Иван…

Постояв, Иван решительно надел лыжи, вскинул мешок с золотом на плечи. Значит, судьба так распорядилась, что по его вышло. Оставайся, честный, и честно помирай.

Пройдя несколько шагов, он все-таки оглянулся. На снегу чернелось тело с раскинутыми руками.

Ругнувшись, Тунгусов снова вернулся, вгляделся в лицо лежащего, попытался посадить его, прислонив к дереву. Александр Николаевич был как неживой. Только в груди у него клокотало, будто самовар кипел там.

Иван подошел к мешку, поставленному на краю расщелины, и, перекрестившись, внезапно пнул его. Вздымая снежную пыль, мешок покатился на дно ущелья. Иван проводил его взглядом.

— Давай, закидывай руку-то сюда! — тянул он руку Осколова себе за шею. — Обойми, обойми меня крепче.

…Пройдя несколько шагов с Осколовым на спине, Иван с воем опустился на снег:

— Что я наделал! Что я наделал!.. Закопать надо было!.. Тюрьма теперь!

Он упал лицом в снег, потом подполз к Осколову. Тот опять пришел в себя:

— Иван, ты в крови? Что это?

— Это вы меня перстеньком обручальным съездить изволили, — с ненавистью ответил Тунгусов. — На всю жизнь теперь память будет. — Он потрогал подбородок. — Глубоко, сволочь… У, прибить бы тебя теперь!.. А золотце наше тю-тю, — с наслаждением, глаза в глаза Осколову выговаривал Иван. — На самом донышке успокоилось. Весной ручеек в овраге вскроется — и песочек золотой рассосет, размоет. И мы с тобой, значит… — Иван изобразил из пальцев решетку.