Положение в городе было сложным. Советы явно напирали, поддерживаемые массами, но иностранные концессионеры чувствовали себя пока спокойно, коммерция процветала. Отечественные промышленники хотя и злились, но дел своих не закрывали, банкам даже пришлось субсидировать новую власть (как надеялись, непрочную).

Город наводняли авантюристы и уголовники. Притоны и азартные игры существовали почти открыто. Возле гостиниц и ресторанов топтались какие-то без определенных занятий потрепанные фигуры, впрочем, со следами оскорбленного достоинства на физиономиях. В подъездах и на лестницах чем-то торговали, непонятно — чем.

Иностранный военный флот по-прежнему маячил на рейде.

Каждую неделю жителей во Владивостоке явно прибавлялось. Много было приличной и даже очень приличной публики, только почему-то со следами излишней нервозности в манерах. Генералов было много до чрезвычайности. На удивление много. «Будто Всероссийский съезд генералитета», — ухмылялся про себя Лирин. Один другого важнее, один другого значительней. Все это ворочалось, вспухало, по наблюдениям ротмистра-психолога, даже как бы пузырями вот-вот пойдет.

Лирин, не глядя, видел, не слушая, слышал, и хоть довольно грузен был во время гулянья на «Богатыре», он все-таки преотлично сообразил, к чему и даже куда клонит главный акционер Виктор Андреевич: этак уже и независимо, и вроде уж не здесь он, а там! Ну, а как  т а м  можно оказаться, большого труда вычислить не составляло: не через всю же Россию тащиться на запад, где к тому же война, проще всего на восток через Владивосток. И сам Лирин не преминул на всякий случай сюда подъехать, словно бы из одного только любопытства гражданского, но потратив для этого последние крохи, остававшиеся от некогда неплохого жалованья.

Хоть и не располагал Лирин европейским кругозором Виктора Андреевича, но республике, во главе с каким-то Временным правительством и находящейся в состоянии войны, бывший жандарм имел основания не доверять. Жил он во Владивостоке одиноко, нигде не объявляясь, ни с кем не вступая ни в какие отношения, думу думал, как ему устраиваться в жизни дальше.

Ольга Викторовна томилась и капризничала.

Виктор Андреевич все откладывал отъезд, все выжидал с болезненным любопытством.

В тепло натопленном богатом номере «Версаля» они с дочерью чувствовали себя почти в Европе. Они ужинали в компании коммерсантов-иностранцев, разговор шел на английском языке.

Виктор Андреевич поднял рюмку:

— Сегодня у православных большой праздник, господа, — крещение. Ах славно! В России на реках — Иордань, крестный ход, водосвятие… Громадные кресты изо льда возле прорубей..

— Это правда, что русские в такой мороз купаются в реке? — спросил один из англичан.

— Да, папа сам любил купаться в Иордани! — воскликнула Оля.

«Какой страшный, варварский народ», — пробормотал про себя англичанин.

«Чертова стылая дубина, — подумал Виктор Андреевич, глядя на его сизо-румяные щеки, — окорок ты замороженный». Но это не со своими. Тут если эпатировать, то по-европейски, тонко. Поэтому вслух Виктор Андреевич с той же мечтательной и несколько плотоядной улыбкой дальше вымолвил:

— У нас есть примета: на крещенье звездистая ночь — будет урожай на горох и ягоды, — а про себя с тоской подумал: «Сколько поэзии, боже мой, в одной только поговорке! И перед кем я этот жемчуг мечу!»

— Вам-то что до гороху, Виктор Андреевич? Право, смешно!

Француз, якобы торгующий шляпами и мечтающий влезть куда-нибудь с инвестициями, смотрел на него поверх рюмки, приятно осклабившись и моргая рыжими короткими ресницами.

— Вот то-то, что не русский вы человек, месье Дюбуа. Больно многое вам смешно! — сказал Виктор Андреевич и надулся. — «Умный поп тебя крестил, да напрасно не утопил», — прибавил он на своем языке, отчего Ольга Викторовна вспыхнула, а француз пуще захохотал, принял за похвалу себе.

«А ведь сегодня крещенье, большой праздник», — вспомнил Василий Чернов, стоя внизу, у выходных дверей «Версаля», навытяжку. Ему захотелось по этому случаю хоть лоб щепотью обмахнуть, но кругом одни зеркала да рожи пьяные. За стройность фигуры и стильность особы Василия на это почетное и прибыльное место поставили. А силы из него совсем ушли, одной только благородной строгостью и держался на должности.

Еще в бытность Василия коридорным в Екатеринбурге приключилось с ним происшествие, жизнь его, можно сказать, совсем переменившее и прежнюю гордость переломавшее. Василий и сам не чаял, что такую важность оно составит для него и такие даст последствия. Печаль теперь навсегда скопилась в его глазах, оплывающих, как чернильные запятые.

Как раз в тот самый день, когда пришло известие, что в Петрограде царя скинули, вернее, в ту самую ночь, в «Руси» по такому случаю шла большая гульба.

Чернов, как солидный человек, никогда не ссорился с другими коридорными из-за времени дежурств. Он предпочитал работать днем, когда и услужения меньше, а ночью спать. Все же другие хотели непременно с вечера заступать, потому — выгоднее: чаевые больше и приплата за девок солидная, то есть чтоб девок в номера добывать. Но в ту ночь даже служащие гостиницы хотели праздновать. Очень им, видите, царь досадил! К тому ж и масленая была на дворе. Василий только успевал бегать в ресторанный буфет, не закрывавшийся до утра, таскать виноград в намокших плетенках, колоть и добавлять лед в ведерки под шампанское. Ночная обслуга в большой праздник очень серьезная. Ноги у Василия гудели и подламывались, и все труднее приходилось ему удерживать на лице приклеенную улыбку, как ввалилась и потребовала номер компания, упившаяся до безобразия, которая волокла с собой… совершенно бесчувственную Зоечку. Василий чуть не рухнул на ковер посреди номера, остро и внезапно вспомнив, как пахнет тоненький прямой пробор в ее темных волосах. А тут рот перекошенный, глаза закатились, сама вся распаханная, растерзанная. Схватить бы ее на руки, унести отсюда, оттереть нашатырем, лед на голову… Но ее тормошили со смехом, целовали в грудь, выпадающую через вырез платья; подвязки спустились, на юбке — грязь вперемежку со снегом, шубка разорвана.

Бросив этаж догуливать сам по себе, твердым шагом Василий проследовал через все коридоры, спустился в свою «крысиную нору», совершенно точно зная, что ему необходимо сделать.

Он аккуратно запер дверь, зажег паяльную лампу и сел на кровать. Ему предстояло исполнить мгновенно возникшее и бесповоротное решение выжечь себе этой лампой глаза. И потом, когда выжгет, он знал, что делать дальше: он сядет на углу и досидит нищим до конца дней, только слыша этот мир, но уже никогда не видя его, проклятый, и не жалея об этом. Василий, готовясь, поддернул манжеты сорочки. Подумал и снял сюртук. Сомнения быть не могло: все, что произошло с Зоечкой, произошло по его, отцовой, вине. Так пусть последнее, что он видит в этом мире, будет ее бедный, непотребный образ, чтоб сильнее паяльника жгло воспоминание о дочери неизбывное. Слушая тихое шипение лампы, Василий окостенел до утра.

Он вышел из «крысиной норы» глубоким стариком, держа в руке потухшую лампу, и постучался в номер, где оставил Зоечку. Он предстал пред ней в жилетке, с развившимися усами и волосами в диком беспорядке. Глядя на нее безумными глазами, он объявил ей, кто он есть. Зоечка сначала была очень сердита и никак не хотела разлепить глазки, потом выпила бокал шампанского, укусила яблочко, села в постели и громко, на всю гостиницу, зарыдала. Непрожеванное яблочко было видно у нее во рту, она была в таком состоянии, что, кто бы ни объявил ей о своем отцовстве, хоть свергнутый вчерась царь, она поверила бы и зарыдала.

Господин, спавший с ней, теперь, правда, уже одетый и застегнутый, был весьма сконфужен появлением «благородного отца». Видя, что нашедшие друг друга родственники несколько невменяемы, и боясь, как бы чувствительная сцена не получила какого-нибудь серьезного продолжения, возможно, что и с участием полиции, он ретировался, оставив Зоечке сумму, значительно превышающую цену полученного им ночью удовольствия.

Отец и дочь, наплакавшись, пошли в трактир, поели по-простому. Василий несколько раз порывался объяснять, что теперь он будет служить только ей, и оттого рад, что остался с глазами, а она уверяла, что совершенно его простила, как и мама Устя простила, и теперь они заживут совершенно по-новому. Только сейчас надо выпить последний раз и на радостях как следует.

…После этого Василий совсем смирился и даже вспомнить теперь не мог, что томило и гоняло его с места на место всю жизнь. Служить Зоечке обиженной, служить людям, слушаться всех, не прекословить никому ни в какой малости, — сделалось его всегдашним состоянием. Он бы удивился, если бы кто-то принялся убеждать его, что есть иное счастье, но противоречить не стал бы, нет. Настолько было очевидно открывшееся ему знание, что делиться им с другими было бы столь же странно, как делиться новостью, что все мы дышим воздухом.

Даже внешность Василия неузнаваемо изменилась. Рот его сделался бледен и необыкновенно широк от постоянной улыбки, заходившей даже как бы за уши. Масленые длинные волосы в сочетании с субтильной спиной придавали ему благообразие, особенно если посмотреть сзади. Бесшумная походка и изящные жесты белых бескостных рук завершали новый облик Василия.

— У вас какой-то скрипач, что ли, вместо швейцара стоит? — шутили посетители «Версаля».

Василий уговорил Зоечку, что им надо отбыть в другой город, где их никто-никто не знает, и они оба служили теперь во владивостокском «Версале» и были очень довольны. И ими тоже были довольны.

Самым большим успехом у публики пользовалась песенка про Капочку и папочку, которую солистка Чернова исполняла обычно перед самым закрытием.

Услышав, что оркестр уже сыграл с привычной разудалостью вступление и Зоечка чудом уцелевшим голосочком завела: «И просит Капочка: «Отдай мне деньги, папочка!» — Василий заторопился отчинять запоры, хотя места были уже все заполнены, ни одного столика (хоть и Советская теперь власть, а на дворе — Иван Креститель!). Но с этой компанией была предварительная договоренность, что они подъедут после полуночи специально послушать «Капочку» и заплатят за это отдельно Василию в качестве антрепренера певицы.

Компания оказалась небольшая, всего три человека, спешащие и застенчивые. Они даже не стали раздеваться, чтоб не причинять беспокойства, просились только послушать из гостиничного коридора. Василий запустил их туда через служебный ход.

«Хохочет Капочка: «Дурак ты, папочка!» — ха-ха-ха!» — доносилось из ресторанного зала.

— Да зачем вам понадобилось нелегальным-то помогать? Что за филантропия? — удивлялись англичане.

— А на почве антисемитизма ввязался.

Все засмеялись. Виктор Андреевич воодушевился, предвкушая свой шутливый рассказ и возможность повернуть разговор в область русской политической жизни, что он чрезвычайно, даже навязчиво любил теперь. Эта тема всегда волновала его, как игрока-неудачника терзает раскаяние, что сделан неверный, не с той карты ход.

— Как раз в это время в Петербурге было решено: всех евреев, привлеченных по политическим делам, независимо от степени виновности, упекать в административную ссылку в Якутию. Борцы с крамолой, похоже, считали, что единственные, пригодные к революционной практике люди, — евреи.

— О-о, деловой народ! — закивали англичане. — Но зачем им революция?

— Как то есть зачем? — удивился в свою очередь Виктор Андреевич. — Будто не понимаете? Да Россия уже просто не могла без этого! Революция стала необходимостью. Мы слишком отставали от Европы!.. Ну, не в этом сейчас интерес! Я не знаю, зачем им революция, особенно богатым, я только знал, что типографию Лаврову налаживал Гольденберг, рядом с идеалистом Чайковским орудовал финансист Натансон, рядом с именем Якова Стефановича — Лева Дейч, с Плехановым — Аксельрод. Ну, как турнуть их в Сибирь! Без них как без рук! Из одного национального самолюбия я не мог позволить русским политическим остаться без поддержки! Немало я богатеньких пошехонцев к робеспьерству оборотил, и то из одной лишь цели доказать, что своими силами обойдемся, не дадим пропасть свободолюбивым демократическим тенденциям.

Самоирония Виктора Андреевича была встречена хохотом, в котором был отчасти и злорадный по отношению к рассказчику оттенок. Он его очень замечал и, кажется, даже хотел его, будто он, как и собственная Виктора Андреевича насмешка над собой, доставляли ему некое сладострастие.

Но англичане не собирались осмеивать и сердить своего гостя. Не за тем собрались…

— Сюда прибыл крупный японский предприниматель Миото, — перевел разговор один из промышленников. — Шпион, конечно. Но предлагает свои капиталы в помощь новому молодому государству. Мы бы тоже готовы были пойти на такие шаги, если бы нас правильно поняли…

Холеные лица с благожелательно вопросительным выражением повернулись к Виктору Андреевичу. «Какие вы все одинаковые, господа! — определил он их в мыслях. — Ну, ровно китайцы!»

Он помолчал, играя незажженной сигарой, выдерживая паузу, пока уверенное английское благодушие не приблизилось к заискиванию. Он знал, чем вызвана эта перемена отношения к нему: смешанные кампании допускались охотнее, на чисто иностранные смотрели косо, путем всяческих проволочек не давали им обосноваться… Сейчас английский градус еще потеплеет, приблизится к сердечности. И в самом деле — широкие обаятельные улыбки, простодушно-доверительные интонации не заставили себя ждать.

— Нам известно, что наши американские коллеги не останутся безучастны к интересному начинанию. Оно может быть на любых условиях и в любом составе.

Виктор Андреевич тонко усмехнулся, раскуривая сигару:

— Перед войной американцы, которых я встречал в Европе, стоило только заговорить об открытии дела в России, делали печальное лицо: «Мы не знаем этой страны и… боимся». Каково? Не прошло и десяти лет — уже осмелели.

Иностранцы кисло посмеялись.

— Мы покамест шубы из меха воблы шьем! — с издевательской обидчивостью сказал им Виктор Андреевич.

— Ты впадаешь в купеческий кураж! — быстро вставила Ольга по-русски.

— Съедят!

— И все-таки… Почему бы нам не организовать компанию, Виктор Андреевич? Ведь здешние Советы лояльно относятся к местному капиталу.

— И вы думаете, так будет всегда?.. Разве вам не известно, что в банках и торговых фирмах сидят комиссары, на всех предприятиях рабочий контроль, а банкирам предложено не допускать проникновения иностранного капитала, что банкирам сдуру очень нравится. Вам известно, что норма выдачи по частным вкладам двести пятьдесят рублей в месяц? Словом, я готов, господа, участвовать в любой английской компании, — заключил Виктор Андреевич, — но в любом другом месте земного шара.

Англичане бесшумно поаплодировали:

— Мы ценим вашу склонность к шутке, но мы все же готовы рискнуть!

— Что касается меня, я мечтаю об одном: когда же придет время, которое «лук сокрушит, и сломит оружие, и щиты сожжет огнем»? — продолжал ломаться Виктор Андреевич от скуки.

В это время дверь номера внезапно и решительно распахнулась без стука.

— Минуту, господа! — раздался голос с плохим французским произношением. — Руки вверх и спокойно! Не заставляйте меня стрелять, господа!

Ворвались трое налетчиков в пошлых примятых шляпах, в шарфах, вытащенных на лицо до самых глаз.

— Кошельки на стол, господа! Часы только золотые! Быстро и спокойно. Мне некогда. У кого при себе валюта — попрошу!

Англичане невозмутимо выложили кошельки на стол. Виктор Андреевич тоже. Часы у него зацепились за жилет. Виктор Андреевич оборвал цепочку, не отводя насмешливых глаз от грабителей.

— Ваш перстень, мадам! — обратился один из налетчиков к Ольге.

Она покорно протянула руку.

— Очень мило с вашей стороны. Позвольте вам помочь.

Налетчик ловко стянул с ее пальца адуйский изумруд. Шарф упал, и Виктор Андреевич узнал бывшего жандармского ротмистра Лирина. В другом налетчике Виктор Андреевич тут же угадал своего собственного приказчика Зотова с Ольгинского прииска. Он был особенно смешон в мещанском черном полупальто и шляпе.

Рыжий француз, сильно побледневший, что-то замешкался с валютой. Зотов энергично и коротко подправил его кулаком под ребро.

«Профессионал!» — Виктор Андреевич неудержимо расхохотался. Да пускай они его сейчас застрелят! Какой отменный, веселый конец!

— Зотов, это, никак, ты, цволачь? — выговорил он сквозь смех.

— От, цволачь, признал! — вскрикнул приказчик, косолапо выбегая.

— Пардон! — Лирин, не теряясь, подхватил шарф. — Маленькая ошибка. — Он непринужденно вернул перстень и часы Виктору Андреевичу. — Извините за беспокойство.

— Ничего. Бывает.

Виктор Андреевич спрятал часы.

— Спокойно, господа! — не опуская револьвера, пятясь задом, Лирин и его помощники исчезли.

Наутро в кабинете председателя Владивостокского Совета появились английский и японский офицеры. Двадцатидвухлетний председатель, в студенческой тужурке, говорил по-английски, глаза откровенно жесткие, но тон очень сдержанный.

— Высаживая десант, вы вмешиваетесь во внутренние дела Дальневосточной республики и нарушаете ее международный суверенитет.

— Господин председатель Совета, — ответил английский офицер, — это не десант, а военный патруль. Мы вынуждены это сделать. Вчера в гостинице «Версаль» совершено ограбление английских граждан.

— Японское командование тоже считает необходимым обеспечить безопасность японских концессионеров и прочих японских подданных, — добавил японский офицер.

Наконец-то те, кто несколько месяцев скучали на Владивостокском рейде, дождались своего часа. Предлог был найден. Японские, английские, французские патрули появились на улицах, у зданий иностранных миссий.