Большие пространства вокруг были покрыты болотами с тростником и мелким кустарником. Лошади вздрагивали, оступаясь на подгнивших гатях. Иногда на открытых взлобках и возле ручьев встречались березовые, ивовые рощицы, а все остальное — сплошные леса, где не слышалось пенья птиц, только комариный гуд и толкотня мошки. Виднелись кое-где отдельные скалы, обломки гранитных глыб да каменистые, поросшие мохом гольцы.

Бесконечными тропами качалась Кася в седле, обмирая от слабости.

— Устала? — оглядывался на нее Александр Николаевич.

— Нет, — слабо отзывалась она. — Мне все равно.

Порой ей казалось, что они кружат на одном месте, так одинаково выглядели выработки, разбросанные в лесной чаще, ряды ям и шурфов. Раздавленным желтком смотрело солнце сквозь тайгу. Часам к десяти вечера оно спускалось к горизонту рубиновым шаром, а после трех пополуночи уже опять появлялось на небосклоне, имея совершенно белый цвет. Один день походил на другой. Собрав все свое терпение, Кася думала, что эта поездка мужа с небольшим отрядом никогда не кончится. Все тот же резкий запах гвоздичного масла, которым натирала она шею и руки, спасаясь от укусов, все так же мотает головой и отфыркивается лошадь, неслышно ступая по рыжей безжизненной хвое. Все тот же приторный вкус лепешек из высушенной и толченой брусники пополам с рыбьей икрой и шариков из черемухи с маслом. На дичину, которую в изобилии готовили на привалах, она смотреть не могла.

Все было чужим, непривычным, враждебным; и широкоскулые лица с узкими глазами, с приподнятыми к вискам бровями встречавшихся им старателей, и пышный, багряный цвет рододендронов, и высокие кусты продолговатой жимолости, росшей возле ключей и речек, и даже шиповник, звавшийся по-местному шитшика. Изредка только что-то позабытой радостью отзывалось в ней, когда она видела какую-нибудь простенькую горечавку с голубыми и белыми цветами или лилово-розовый кустик шалфея. Угнетал душный накомарник, сквозь который угрюмый лес смотрелся еще мрачней, молчаливость спутников, отсутствие птичьих голосов, а главное, бессмысленно-долгий путь, предпринятый мужем.

Все было безразлично: его любовь, его отчаяние, попытки спасти ее. Нет, жизнь никак не давала расправить крылышки. Там, где бы крылышкам расти, в боках, покалывало. Жар по вечерам наплывал волнами. Мокрая от слабости, валилась она на сено, устланное попонами и тонкими простынями, содрогаясь от внутренней муки, от кашля, от одиночества.

Никому не смогла бы она объяснить неизбывный страх, поселившийся в ней. Будто жил в ней кто-то отдельный, жестокий, разрушающий. «Это болезнь, — твердила она, — я умираю». Звезды печально мигали ей сквозь полог ветвей. Ни шорохи таежные не пугали, ни ночные непонятные крики — только то, что хрипело в груди, душило, томило печалью.

Махнув рукой на врачей, возил жену по тайге Александр Николаевич в поисках тайного снадобья, коричневого, на человечка похожего, корешка. Оставить ее в Благовещенске было свыше его сил. К тому же тлела еще надежда на целебный таежный воздух, на какое-нибудь чудо. Но никакого чуда не происходило.

Под видом инспекционной поездки, нарочно им затеянной, перебирались они с прииска на прииск. Каждый раз муж кого-то уговаривал, кого-то подолгу ждал, предлагал деньги, а уезжали ни с чем.

Никогда раньше она не задумывалась, откуда берется, как добывается то, что таинственно мерцало, лоснилось, вспыхивало в витринах петроградских и екатеринбургских ювелиров: все эти медальоны, часы, браслеты, табакерки из тускло-желтого с зеленоватым отливом металла. Она не сразу могла и понять, что тут делается на приисках, отличающихся друг от друга только тем, что одни представляли собой чуть ли не городок в миниатюре, с аккуратными, порой двухэтажными домами, с ажурными деревянными вышками и мезонинами, другие же — беспорядочное скопление ветхих строений с крохотными оконцами, с загаженной вокруг землей. На террасах по краям оврагов и берегам речек рыли лопатами рабочие, чтоб добраться до золотосодержащего слоя. Кася поверить не могла, что они до чего-нибудь докопаются, и отрытые канавы казались ей бесполезно нанесенными земле ранами. С упорством муравьев крошечные издалека фигурки копошились, сгибаясь и распрямляясь, начиная свое копание часов с четырех-пяти утра и заканчивая к заходу солнца, когда туман уже крался по лощинам. С аккуратно разделанных уступов отколотая и раздробленная порода погружалась в таратайки, и ее везли к золотопромывальной машине, внушавшей Касе настоящий ужас своим грохотом. Усеченный конус, сделанный из толстых листов кубового железа и открытый с обоих концов, был укреплен на оси с насаженными на нее железными гребнями. В конус, который все называли почему-то бочкой, засовывались кожаные рукава с наконечниками. По рукавам с силой шла вода, которую качала из реки помпа. Ось со скрежетом начинала вращаться: куски породы дробились о железные гребни, разрыхлялись, струи отмывали, отделяли глину и ил от песков, — и крупинки золота с мелким песком проваливались в дыры, устроенные в шахматном порядке в конусе, падали на длинную наклонную плоскость деревянного шлюза. Там двухвершковые поперечные брусья задерживали, осаждали золото, а ил и размытая глина уносились непрерывной струей воды дальше, в особые люки, откуда пустую породу вывозили уже подальше, в отвалы. В конце шлюза были постланы полосы грубого сукна, рогожки: иногда тяжело поблескивали желобки, наполненные ртутью. Мокрое сукно и рогожа предназначались, чтобы ловить мелкие крупинки золота, а ртуть — даже и самые мельчайшие. Тут особо бдительно, особо нервически наблюдали десятники и мастера, потому что на отвальной вывозке работали самые бросовые, самые пропащие из пестрого рудничного люда. Какая-то рвань на плечах, любопытные взгляды на бабу в седле, пересмеивания…

Располагались промывальные машины на открытых местах, среди пологих, хорошо просматривающихся холмов; головную боль вызывал вой бочки, шум воды по шлюзу, чмоканье помпы и нескончаемый колесный скрип вереницы подвод. Хотелось уж поскорей углубиться в тайгу, в ее духоту и немотство.

Вот наконец-то зашумела в ветвях и пронзительно крикнула птица.

— Прости-и, — чудилось в ее тоскливом крике.

Сойка, что ли? Смелая, оранжево-серая, она мелькала, перелетая по сучьям сбоку тропы. Наверное, жилье близко…

Сначала показалась сайба — амбарушка на столбах для хранения провесной и мороженой рыбы или ягод. Сейчас она была пустая, от нее наносило гниловатой кислинкой, запахом высохшей древесины. Вскоре обнаружилась и наспех рубленная избушка вольных старателей, выделявшаяся свежими бревнами среди полуосыпавшихся землянок.

Где-то рядом в чаще слышался шум то ли реки, то ли ручья, ставшего рекой, потому что шла об эту пору уже коренная вода, второе водополье от таяния снега в горах. Остро потягивало прохладой. Лошадь, дергая поводья, норовила встать под эту струю свежего воздуха, которая хоть немного сдувала с нее липнущего к бокам и брюху гнуса.

От непрерывного шума воды, мельтешенья прямых стволов, стройно разбегающихся в разные стороны с поляны, кружилась голова, лоб у Каси покрывался влажной испариной.

Старатели толпились возле китайца-разносчика, одетого в штаны и рубаху из синей дабы. В плоском лакированном ящике у него были аккуратно разложены нитки, лимоны, цветные бумажные фонарики, ленты, курительные душистые палочки. Китаец повернулся так, что содержимое ящика было видно подъехавшим всадникам, и, доставая коричневые, туго скрученные пирамидки, забормотал, широко и робко улыбаясь, открывая в улыбке большие желтые зубы:

— Жасмина… землянига… хароший дух будет.

«Кому здесь нужны его палочки?.. Боже мой, какая тоска!» Кася без любопытства наблюдала, как змеится у него по спине длинная коса.

У некоторых старателей висели на шнурках на шее горшки с тлеющей древесной гнилью. Дым вплывал им в бороды, в уши, тревожил слезящиеся красные глаза. Какие-то фантасмагорические фигуры бесшумно топтались по сухому хвойному ковру, устилавшему землю.

«Бедность так же рождает лень, как и богатство: от безнадежности она, от неверия, что можно переменить свою участь», — думал Александр Николаевич, глядя на стоящих без дела у землянок мужиков в рваных азямах, подпоясанных бабьими платками, на их трахомные глаза, уши в болячках, прикрытые неровно обкромсанными волосами. Мужики истово снимали шапки. В ответ Александр Николаевич наклонял голову, делая вид, что тоже собирается приподнять походную шляпу с накомарником.

Завидев его, китаец еще более оживился, порывшись в своем ящике, протянул цыбик чая:

— Алая ванза, атласная, можешь открыть! Высокий чай, высокая фуза!

Это он нахваливал торговый дом, где брал чай для торговли вразнос, уверял, что лучший сорт, потому что ярлык в цыбике окажется напечатан на алом атласе.

— Да верю, верю! Все ходишь? — подавая деньги, улыбнулся ему Александр Николаевич, как знакомому.

— Зачем ходить? Он разъезжает! — раздался чей-то насмешливый голос. — Сам в корню, две ляжки в пристяжке.

— Моя мало-мало ходи, да!

Разносчик принялся кланяться, будто заводной. Ободренный покупкой, он выхватил из-за пазухи платок, встряхнул в маленьком смуглом кулаке: по черному шелку струились белые и желтые драконы.

Александр Николаевич, рассчитываясь за платок (даже не спросил, нравится ли Касе), наклонился с седла к китайцу, о чем-то настойчиво расспрашивая. Тот отрицательно испуганно замотал головой:

— Гизенга? Не знаю! Нету-нету!.. В руках ни разу не держал!..

— А желтую пшеничку держал? — мстительно тихо спросил Александр Николаевич, намекая на контрабандное золото.

— Не нада, не нада, пожалуста! Ничего не знаю!

Китаец отшатнулся с умоляющим выражением лица.

Среди старателей произошло движение, перешептывание. Тут же находились молодой парень Федоров и дед его, которые когда-то еще зимой жаловались управляющему на приказчика.

— Чего это он от китайзы-то хочет? — вслушивался старик.

— Коренчатый товар ищет. Вишь, барыня молодая, а квелая. Кумоха ее кумошит. Чахотка, говорят.

— Ишь, не везет ему, — примиренно вздохнул старик. — Чего же, не продают?

— Куды-ы, нужон он больно! — зло ответил парень. — Продай на сторону, скупщики узнают, голову свернут. Все плантации сосчитаны.

Александр Николаевич спешился. Он и сам уж начал понимать, что не больно-то он тут «нужон» со своим несчастьем. К кому он только ни обращался, всюду встречал отказы, упорные, тихие, откровенно насмешливые. Он очень рассчитывал на гольдов и китайцев, свободно бродивших в этих местах, беспошлинно торгуя. Но гольды отвечали уклончиво, избегали встреч с ним, притворялись, что не понимают языка; китайцы, конечно же потихоньку промышлявшие на чужой земле, не хотели рисковать: весь сбор женьшеня считался у них монополией императора, и даже плуты-скупщики покупали его по унциям, давая за него серебра в десять раз больше веса самого растения. Александра Николаевича в бешенство приводило собственное бессилие, будто бросался он на невидимую стену и встречал пустоту.

Он обвел взглядом покупателей, ковырявшихся в ящике у китайца, и узнал старика с прииска.

— Что ж, ушел от нас? — спросил он его. — Лучше так-то?

— Все едино. Нам везде одинаково. Едим прошеное, носим брошенное, живем краденым, — ответил старик поговоркой беглых сибирских арестантов.

— Устал уж, поди, от такой жизни? Сколько тебе лет?

— И того не помню, как крестился, а как родился, совсем забыл, — пошутил старик.

Старатели засмеялись. И опять Александр Николаевич испытал неловкость и какую-то тайную обиду. Он вспомнил вдруг фамилию парня, старикова внука, державшегося рядом.

— Федоров? Иди-ка сюда на час… Коренщика знаете какого ты иль дед?.. Ну, знахаря?

Он говорил, пересиливая себя, надеясь больше на удачу, и все-таки тяжело глядел в глаза Федорову, взглядом заставляя его сказать: да.

— У коренщика в лесу хижа, а под хижу не вижу, — был дерзко-уклончивый ответ.

— Ну, и черт с тобой, кумоха болотная! — вспылил Александр Николаевич. — Прямо нелюдь какая-то!

— Ишь, чего захотел, нелюдь! — деланно удивился парень. — А кто же мы есть? Будто вы этого раньше не знали!

Неизвестно, чем бы кончился их разговор, продолжайся он в том же духе, но тем временем на лесной дороге из-за поворота появилась процессия. Верховые сопровождали телегу, на которой угадывалось завернутое в рогожку тело.

— Ай заболел кто из наших? — забеспокоился старик.

— Заболел, — мрачно передразнил Федоров. — Вишь, лошадь вспотела. Везет тихо, а вся мокрая. Мертвяка везут.

Старатели встревоженно загалдели, и, окружив телегу, разом все смолкли. Которые были в шапках и картузах, поснимали их. Стало еще тише в тайге. Сойка мякнула и тяжело сорвалась с ближнего дерева. Кобыла под Касей нервно попятилась к чаще, зафыркала, встряхивая головой. Звякнуло кольцо уздечки.

С высоты седла через людские головы Касе были видны только босые, в черных отеках ноги покойника.

— А ведь такая встреча к счастью, барыня! — услышала она чей-то полушепот рядом. У стремени стоял невысокий, лет двадцати пяти, мужчина, одетый чисто: в розовой рубахе и сапогах. Кася мельком отметила, как странно для его возраста множество мелких морщинок, изъездивших лоб и забегающих уже на виски.

Мужчина смотрел снизу вверх опасливо, готовый каждую минуту пригнуться и скрыться за кустами. Неопределенная усмешка бродила на губах с белыми закраинами по углам. Говорил он поспешно, не повышая голоса, тоже как бы чего-то опасаясь:

— Конечно, может, и хорошего человека какая-нибудь цволачь угрохала, но вам-то теперь беспременно удача произойдет. Попомните-с!

Он подмигнул ей бесцветным плавающим глазом и поднес руку к виску, будто с насмешкой отдавая честь. «Он же недавно с военной службы», — неожиданно подумала Кася. Она молча тронула лошадь и натянула повод, заворачивая ее в сторону, туда, где плескала по камням невидимая река.

Вдруг чей-то бойкий беспечальный тенор разрушил тягостную тишину.

— Матвея Семенова товарищи порешили. А я, как видите, сопровождать его приставлен.

Кася невольно прислушалась.

— Самое зверство начинается, когда к чистому золоту люди прикасаются, — объяснял не спеша звонкий голос, и все слушали с серьезными лицами, будто раньше этого не знали. — К монете и то не так. А к золоту не дай бог, себя уж не помним.

— Кабак да кулак совсем народ в кабалу произвели, — продребезжал давешний старик.

— Слушать надо, об чем толкуют! — перебил его внук. — Промеж себя, говорит, схватились.

— Сырые, что ль? Я и говорю: пьянство все. Теперь грязи наедятся, на каторгу угодят.

— Как следствие пойдет.

…Неслышно пробился с неба туманный дождь, мелкий ситничек. Подняв накомарник, Кася подставила ему лицо.

— О происшествии надо в участок сообщить, через посредство ходока полагается, — бился в ее ушах прежний тенор. — Меня по этому делу выбрали. Думали поучить маленько Матвея, чтоб шито-крыто, а хвать, не дышит. Вышло так, что лишнего увлеклись… А я вас признал, господин управляющий. С прииска «Оля»? Слыхали. Тунгусовы мы. С поселка Тупик.

Кася обернулась. Темные глаза смотрели на нее в упор. Коричневые кольца волос, уверенная белозубая усмешка в бородке и тот же тенорок беззаботный, быстрый:

— Корешок ищете? Трудно это.

Он легко и сильно ступал рядом с мужем потяготной звериной походкой, обутый в охотничью обувь — бурятские волосяники, толстые шерстяные чулки на войлочной стеганой подошве.

— Меня Иваном зовут.

Медовый играющий взгляд на Александра Николаевича, искоркой — на Касю.

— Почему трудно, Иван?

— Боится народ. Барыня помрет, а скажут: корешком отравили, а?

И опять он смеялся сообщнически, будто в самом деле что-то обещая взглядом.

— Ну, Ива-ан!

— Вот тебе моя рука, что изо ржи будет мука!

…Такой веселый смех, будто по молодому льду дробины рассыпались и поскакали!

Тунгусов придержал стремя, помогая Александру Николаевичу взобраться в седло.

На ночь, как бы ни было тепло, для Каси, по распоряжению ее мужа, готовили нодью — вырубали три бревна примерно в рост человека, укладывали: два рядом, одно наверху, такой костер горел весело и резво половину ночи, пока между бревнами не выгорало пространство. После этого нодья только тлела и давала сильный жар до самого утра.

Но даже котелок на таком костре не вскипятишь. Чтобы приготовить ужин, раскладывали «звездный», что-то там шипело на сковороде, пахло черемшой, заваркой лимонника. Старичок маркшейдер, улыбаясь чему-то, хлопотал у «звездного», подвигая полешки в середину, отклоняясь от стреляющих искр.

Кася всматривалась со своей постели, устроенной на лапнике, в фигуры у костра, находила красное от огня лицо мужа. «Смелое лицо, и что-то вместе с тем в нем беззащитное», — думала она, невольно любуясь твердыми губами мужа, развернутой статью плеч, ловкими крупными руками, мелькавшими в свете пламени, помогал ли он развьючивать тюки или сдавал карты… За что полюбил? И что такое любовь? Кася не находила в своем сердце ни благодарности, ни гордости — только удивление тем невероятным переменам, какие начались в ее жизни после встречи в гостинице «Русь». «Я крест за вас положу, — сказал, — на колени всех поставлю перед вами». И ведь поставит. Только от чего так пусто?..

Ни обиды не вспоминались, ни растущее богатство не радовало. Она вся сосредоточилась на себе.

В те редкие ночи, какие они с мужем проводили вместе, он шептал ей, утомленной и печальной: «Я еще не смею верить, не смею быть счастливым. Но я еще скажу тебе все слова восторга и благодарности, которых ты достойна». Да так как-то и не собрался.

Малиновая суглица костра утихала, меркла: все реже пробегали по ней переливы пламени, гуще покрывал ее сединой пушистый пепел. Кася незаметно поднялась и отошла в сторону, туда, где с края холма открывалось под ногами взволнованное и застывшее море гладких вершин.

На горизонте медленно всплывал красный месяц. Он делался все бледнее и бледнее, по мере того как поднимался выше, отдавая свой свет пространству между небом и землей, затопляя его серебристой голубизной.

Широкая пологая долина справа была вся открыта. По ней, не торопясь, там и сям передвигались стада и табуны — ночная пастьба. Месяц бессчетно отражался в извилинах речек и озер. Испуганно крикнула разбуженная чем-то утка в молодом камыше и просвистела куда-то, хорошо видная, перечеркнув на мгновение месяц. Где-то высоко, в сиянии неба курлыкнули журушки.

…Неужели теперь всегда будет так пусто?