Печалью стала песня перевита[1014];

О том томлюсь и на того сердита,

Пред кем в любви душа была раскрыта;

Ни вежество мне больше не защита,

Ни красота, ни духа глубина,

Я предана, обманута, забыта,

Впрямь, видно, стала другу не нужна.

Я утешаюсь тем, что проявила

К Вам, друг, довольно нежности и пыла,

Как Сегуин Валенсию, любила[1015];

Но хоть моя и побеждала сила,

Столь, друг мой, Ваша высока цена,

Что Вам в конце концов и я постыла.

Теперь с другими Ваша речь нежна.

Как быстро Вы со мной надменны стали!

Не правда ль, друг, могу я быть в печали,

Когда Вас грубо у меня отняли,

Хоть мне и безразлично, эта, та ли,

И что пообещала Вам она?

А вспомните, как было все вначале!

Разлука наша – не моя вина.

Забвенье клятв взаимных душу ранит,

Но влечься к Вам она не перестанет,

Ибо, как прежде. Ваша доблесть манит,

И здешняя ль, чужая ль – им числа нет!

Любить желая, в Вас лишь влюблена;

Надеюсь, друг. Вам тонкости достанет

Ту отличить, что Вам навек верна.

Мне славы хватит отразить упреки:

Род стар, нрав легок, чувства же глубоки

И не присущи внешности пороки;

Как вестника, я шлю Вам эти строки.

Прекрасный друг мой, ибо знать должна.

Из гордости ли Вы ко мне жестоки,

Иль это злонамеренность одна.

Понятны ль Вам в посланье сем намеки

На то, сколь гордость для людей вредна?