Лес засыпал, и ничего необычного в нем не происходило. Деревья те же, что и вчера. За день они не начали ходить, не заговорили загробными голосами, кочки с травой не превратились в лешаков, что тянут руки-ветки из кустов.

Поначалу от дерева к дереву Петька перебирался мелкими перебежками, но потом ему надоело бояться, он осмелел, зашагал быстрее, спотыкаясь на корнях и хрустя валежником. Он продирался и продирался сквозь кусты и заросли, в какой-то момент решив, что ходит по кругу. Что не́жить разгадала его желание. Или Солька подсказала, и теперь лес его кружит, путает, чтобы Петька застрял и уже никуда не дошел.

Петька начал размахивать своей бесполезной пилкой, словно мог разрубить препятствия. Само это движение придало ему отчаянной решимости. Он издавал боевой клич, помогавший ему идти вперед. Представлялось, что он шагает не один, что вокруг друзья, верные, такие же решительные, как он. Их голоса сливаются в единый хор, и они разом, в ногу выбираются из чащи. Ведь настоящие герои в такие походы не ходят одни.

– Ы-их, ы-их, – вырывалось из хилой груди Петьки.

– Ы-и, ы-и, – подвывали рядом.

Петька оступился, упал, больно ударившись плечом. Нос его тут же облизали.

– Горыныч! Ты чего? – Петька прикрылся руками.

Пес не стал обстоятельно объяснять, что он и как. Замер, уставившись на кусты перед собой.

– Иди отсюда, – крикнул Петька.

Горыныч лизнул его руку.

– Ты мне всех змеев распугаешь.

Горыныч был с этим не согласен. Он мел хвостом прошлогоднюю траву и с азартом смотрел по сторонам, что-то выискивая.

«Сеттеры – прирожденные охотники», – вспомнил он слова дяди Миши. Гадюк ловит. Может, с большим змеем поможет разобраться?

Петька утер исцарапанное лицо, шмыгнул носом и тоже огляделся. В лесу он ориентировался плохо. Где солнце встает, где садится, откуда мох растет и какой скос у муравейника – все эти премудрости он благополучно забыл сразу же, как только ему их в школе рассказали. А поэтому вышел ли он к нужному месту или нет, предположить было сложно. Солька наверняка знала хорошую короткую дорогу. Но Петька в этой игре всегда выбирал пути посложнее.

Деревья в сумерках были похожи друг на друга, кусты одинаково преграждали путь. Но идти вроде стало легче. А значит, он попал в чудной лес, где кривые деревья стоят не так часто, где почти нет травы, где на полянке с пеньком…

А вот и сосна. Под ней кроссовки. Петька так им обрадовался, словно они были предвестниками чуда, обещанием успеха. Погладил их волглую ткань. Появилась мысль, что вот теперь можно и возвращаться. Он вернет кроссовки, и Санечек тут же отвезет его домой. Помотал головой. Нет, домой рано.

– Подождите меня. Я скоро, – пообещал он кроссовкам.

Почему-то подумал, что те передадут Санечку, что Петька хорошо с ними обращался перед гибелью, и брат не будет сильно ругать, когда узнает историю их путешествия в лес.

Уф, кажется, он уже с ума сходит в этом лесу. И змея никакого не надо. Кстати, о змее.

Петька внимательно осмотрел дерево. Сосна проглядывалась хорошо, до кроны и выше. Змея на ней не было. Хотя почему именно это дерево? Чтобы забраться повыше, подойдет любое. Прыгай и планируй, набирая скорость. А потом уже лети сам. Но сначала ему надо залезть наверх. И выходит, что не страшно увидеть змея на земле. Страшно – падающим тебе на голову.

Горыныч занервничал, заперебирал лапами, вдруг сорвался с места, беззвучно исчезнув за деревьями. Петька напряженно вгляделся в ту сторону.

Интересно, почему пса назвали Горынычем. Горынычи обычно змеи, а этот, наоборот, на змеев охотится.

Петька на прощание похлопал шершавый ствол сосны, удачно попал в смолу, прилип. Поначалу разозлился, а потом подумал: «А ведь это все не просто так!» Его здесь удерживают. И если немного постоять, подождать… Он зажмурился и сквозь заискрившуюся темноту услышал знакомый свист.

Привалился спиной к сосне. Лес наступал, деревья слились друг с другом, от напряженного вглядывания заслезились глаза.

Все застыло. Петька отлепился от ствола.

Снова послышался свист.

Выставив вперед руку с пилкой, Петька пошел к пеньку, на котором вчера сидела Солька. Почему-то же она выбрала это место. Может, у змея тут лежка? И сейчас самое время обеденного сна. Он тут спит, посвистывая носом, а Петька как раз незаметненько…

На лежку это было не похоже. Скорее на девчачью игру в дочки-матери. Пенек стоял посреди небольшой полянки. Она имела непривычную для обыкновенного леса форму правильного круга. По краям была обложена камнями. Около пенька лежало три булыжника. Все овальные и гладкие.

Петька почесал затылок. Ему вдруг подумалось, что Солька сама не знала, что делает. Строит из себя ведьму, а на деле – простая девчонка. Приволокла сюда камней. Зачем камни? Что они означают? Что они могут дать нежити? Они даже утопиться с ними не могут. Не потому, что камни легкие, а потому что нежить не тонет.

Раздался треск.

– Горыныч, дурья твоя башка, – позвал Петька.

Но треск шел не от ближайших кустов, где мог возиться этот ненормальный пес, а сверху. С таким же треском вчера на него падал змей.

Петька вовремя поднял голову, чтобы увидеть, как с березы срывается длинное темное тело. Перед самым приземлением змей заклекотал. Звук парализовал. Вспомнилось, что именно этот клекот он слышал в первую ночь, самую страшную и безысходную.

Змей распахнул клюв. Ярко-красный гребень налился кровью. Полыхнули надбровные дуги.

Петька поднял пилку, готовясь к битве.

Треск стал оглушительным, и из-за деревьев выскочил Горыныч. Глаза пса горели, уши стояли торчком, стлался по воздуху хвост. Змей резко сменил направление.

– Нет! – ахнул Петька.

Горыныч не допрыгнул, а змей не попал. Они разошлись друг с другом в нескольких сантиметрах. Петька безвольно рухнул на пенек, отбив зад об острый край.

Змей уже карабкался по сосне наверх. Горыныч истерично залаял, прыгая вокруг дерева. Он царапнул его передними лапами, словно мог взобраться и оттуда достать противника, который обвился вокруг ствола, свесился, распушив гребень.

Горыныч отбежал на середину поляны, замер.

Петька затаил дыхание.

Змей нырнул с ветки. Горыныч прыгнул. Петька побежал к ним.

Их столкновение было неминуемо, но Горыныч в последний момент уклонился, пропуская змея по правому боку, извернулся, перехватывая гада чуть ниже головы.

Хрустнуло. Раздался жуткий визг.

Змей мгновенно обвил Горыныча под брюхом своим мощным хвостом. Горыныч взвизгнул – тугие кольца выбили из его легких воздух, – но пасть не разжал. Змей шипел, тряс гребнем, но длины его шеи не хватало, чтобы вывернуться и долбануть пса клювом.

Петька подбежал к ним. Змей грозно открывал клюв, не подпуская.

Он и правда был совсем старый. Кожа его оказалась бугристой и посеревшей, глаза с беловатым налетом, клюв слоился. Сейчас Петька видел все то, что не успевал разглядеть в моменты мимолетных столкновений с нежитью – последнюю бессильную ярость некогда могучей твари.

Горыныч заскулил. Петька крепче сжал в руке пилку.

Он никогда никого не убивал. Даже не представлял, что такого должно было произойти, чтобы он это сделал. Он знал только, что вообще кого-то убить очень сложно. А вот так воткнуть ржавую пилку и того сложнее. Это только в кино убивают легко. Наверное, потому что потом все актеры встают, вытирают кровь и идут вместе обедать или ужинать. Но сейчас-то один из них не встанет.

Горыныч рыкнул и ослабил хватку – змей побеждал.

Петька придвинулся. Змей задергался. Глаз налился кровью.

«Этого убьешь, другие придут…»

Петька приметил место, куда можно ударить – тонкая кожа, а под ней билась жилка. Он гад, нежить, из-за него все неприятности. Петька ходил голым, сбивал ноги, еле увернулся от колеса, постоянно был бит.

В душе росла злоба. Рука медленно поднялась.

– Не надо!

Петьке не сразу понял, что это происходит с ним и говорят ему.

– Прекрати!

Он на мгновение отвлекся от дергающейся морды змея. В помятый бок Горыныча влетело полено.

– Убирайтесь отсюда!

Черт, дурное повторение. Где-то он это «хорошее» полено уже видел.

Горыныч заскулил, разжимая пасть. Кольца хвоста исчезли с его боков. Пес кувыркнулся через спину, словно пытался что-то еще с себя снять. Посмотрел на Петьку. А тот и сам никак не мог понять, что произошло. Заторможенно он пялился перед собой, не в силах отвести взгляда от того места, где все могло для него закончиться. Но не закончилось.

Медленно повернулся. Это была Солька. Разряженная как рождественский снеговик – на лбу широкая расшитая бисером повязка, над переносицей и висками болтаются блестящие кругляшки, через плечо перекинута коса с вплетенной красной лентой. Белая рубаха под красную юбку. Опять вырядилась.

Горыныч встряхнулся, встал на лапы, заскулил, лег.

– Нет, нет, нет! – закружил Петька на месте. – Он улетел! Мы его упустили!

– И пусть летит, – приступилась к нему со своим поленом Солька. – Ты все только портишь! Нельзя делать то, что нельзя.

– Это ты портишь! – метнулся Петька к Сольке. – Зачем ты пришла? Мы бы с Горынычем уже все сделали.

Он хотел ударить ее по голове, но девчонка ловко увернулась.

– Гад! – взмахнула поленом Солька.

– У! Крапива! – Петька налетел на нее, сбил с ног. Повалился сам. – Репейник! Если бы не ты, я бы все сделал!

– Мы ничего здесь не решаем! – Солька взбрыкнула, сбрасывая Петьку, откатилась в сторону, вскочила на четвереньки. – Ты разве еще не понял? Здесь все решают они!

Она вновь овладела поленом и ткнула им в небо.

Петька задрал голову, решив, что показывает она на змея и из уважения зовет его во множественном числе. Ничего там не было. Только молчаливые деревья.

– Да ну тебя! – Петька подполз к Горынычу, тот сразу начал лизать его руки, тянуться к лицу. – Устроили аттракцион. А люди, может, не хотят. Может, им и так не скучно.

– Чего не хотят? – Солька хмуро смотрела на Петьку.

– Быть подменышами.

– Да кто же им хочет быть? – поморщилась Солька. – Это они так распорядились! Вы же не первые, кто приезжает. Тарук постоянно народ таскает, а такое только с тобой. Все лезут в дом Палаги, но она всех отпускает. А тебя вот нет. Значит, тебе надо что-то сделать.

– Плевать! – зло прошептал Петька.

Только с ним! Но почему? Может, Санечек прав, и он просто неудачник?

Петька поискал под ногами ответ. Не нашел. Зато заметил, что от того места, где лежал Горыныч, тянулся широкий след. Змей не улетел, змей уполз. Его еще можно догнать. Ну все, теперь его никто не остановит. Петька подобрал с земли пилку и двинул по следу. Горыныч тяжело встал, задние лапы его подогнулись, он взвизгнул и упал. Опять попытался встать. Не получилось. Ладно, с собакой на обратном пути разберутся.

– Ты куда? – заторопилась Солька. – Его нельзя убивать. Он местный, он здесь всегда был!

– Я тут всегда быть не хочу, – отозвался Петька.

С первых же шагов он понял, что следопыт из него никакой. След был четкий, но он его постоянно терял, кружил на месте, возвращался. Ему очень мешала Солька, но отогнать ее не получалось.

– Он тебя отпустит, – твердила она. – Надо сделать подменыша – и все.

– Сам разберусь.

– Нет! Нужно по правилам.

– Надоели мне уже ваши правила!

– Да погоди ты! – Солька бежала следом, размахивая поленом. – Это же легко сделать.

Лес стремительно скатывался в ложбину. Под ногами зачавкало, и Петька остановился. Болото. Деревья разошлись, и как-то разом пропал след змея. Зато стало светлее.

– Это твои камни, что ли, подменыши? – фыркнул он.

– Раньше считали, что камням можно передать душу человека. Их оставляешь духам, и они довольны. Как будто целым человеком завладели.

– Каким еще духам? – Петька пригляделся к кочке. Надо было прыгать. Змей почти добит, прячется на болоте. Еще чуть-чуть, и все закончится. – Никакой современный человек в камень не поместится. Это, может, раньше – люди были мельче, им хватало. Теперь не работают твои камни.

Прыгнул. Кочка, как живая, закачалась под ногой. Устоял. Вода, покрытая ряской, колыхнулась.

– Ну да. – Солька стояла на краю болота. – Нужно что-то другое. Но убивать нельзя.

– Что ты за них заступаешься? – Петька взмахнул руками, удерживая равновесие. – Влюбилась, так целуйся! А я не хочу в это играть!

Он сделал пару шагов вперед – земля под ногами вроде держала, только неприятно пружинила. За спиной чавкнуло – Солька пошла за ним. Ну и пусть тонет, он будет только рад.

– Я хочу домой! – твердил Петька, выглядывая следующую кочку. – Я не хочу больше здесь оставаться. Играйте со своими мавками сами. Меня Санечек и без этого засмеет.

– Но мы же не виноваты, что вы приехали!

Петька оглянулся. Солька стояла по щиколотку в воде, в опущенной руке полено, несостоявшийся буратино.

– Не виноваты? – Сейчас Петька пожалел, что полено не у него. Бросил бы. – А Тарук?

– Вы бы и без Тарука сюда попали. – Она шла, с трудом выдирая ногу из жижи. – Вас местные выбрали. Еще в Шелтозере.

Петька отвернулся. Хватит ему этой болтовни. То молчит целыми днями, а тут разговорилась. Лучше бы крупу перебирала как вчера.

В неверных сумраках было не разобрать, где кочка, где вода. Он сделал шаг. Вроде бы попал. Покачнулся, устоял. И вдруг заметил огонек.

– Это как судьба. Ты должен был сюда приехать! – кричала Солька – она отставала, потому что сбилась и сильно завязла. – Они не мешают, они помогают.

– А давай ты будешь просыпаться голой по утрам, а я над вами поржу? – крикнул Петька и чуть прошел вперед. Авось, не потонет и не растает, если черпанет.

Только девчонкам может такое прийти в голову – добрая нежить. Насмотрятся мультиков про пони и свинок, а потом начинают в каждом кактусе видеть друга.

Он вглядывался в заросли перед собой. Вдруг показалось, что за спиной подозрительно тихо. Обернулся. Зря. Оступился и чуть не съехал в трясину, еле-еле выбрался. Солька оказалась неожиданно рядом, заговорила с неиссякаемым жаром:

– Они появляются не просто так. Ты их не видишь каждый день. Зачем? Это не нужно. Когда становится нужно – вот тогда и выходят. Раньше у духов всегда помощь просили в беде. Ну а теперь они сами видят, кому помощь нужна, появляются.

– И какая у тебя беда? Болеешь? – Петька силой подавил всколыхнувшуюся в душе жалость. Нет! Ему не было жалко эту девчонку. Он ее… он ее… должен был ненавидеть. Но сейчас устал.

– Нет, беда не у меня.

Петька чуть не задохнулся от возмущения. Это она его так лечить собралась? Жизнь его делать лучше?

– У меня все было хорошо, – крикнул он и пошел дальше.

Осторожно, стараясь ни на что не отвлекаться. Огонек был почти рядом. Он уже видел высокую кочку с пеньком. Там эти гады и засели.

– Говорю же – не тебе выбирать. С духами не торгуются. Они сами определяют, что делать. Для тебя они решили – так надо. Это испытание.

– Ага, – мрачно усмехнулся Петька.

До кочки оставался небольшой прогал открытой воды. Он легко его перепрыгнет. Найдет издыхающего змея, поможет ему помереть, а потом спокойненько пойдет домой. Это и будет его испытание. И больше никто нигде его не задержит. Трупами будут к ногам ложиться, он перешагнет и пойдет дальше. Витек прав, думать нужно только о себе.

Он прыгнул, соскользнул, черпанул сапогом, чуть не упал, но выдернул себя, хватаясь за траву. Трава под пальцами неприятно скользила и рвалась. Взобрался, с трудом переводя дыхание. Сердце колотилось в горле. Успел только рассмотреть на пятачке охапку сена, пенек, красные ягоды на нем. За спиной взвизгнули:

– Не трогай его!

Булькнуло.

Захотелось ответить Сольке чем-нибудь совсем обидным. Что она неудачница, что только лохи могут месяцами жить в такой дыре, как эта Сельга, что упыри – прошлый век, никому не нужны. Как старая модель телефона без интернета. И что ему вообще все это надоело. А Солька особенно. Что у него все было хорошо до того момента, как он сюда приехал. Хорошо и привычно. Что у него был свой мир. И в этом мире он все делал правильно.

– Знаешь, что… – повернулся Петька.

Солька стояла по пояс в трясине и смотрела на него… Трясина тяжело выпустила пузырь воздуха. Сольку повело вперед и утянуло с головой.

Картинка была насколько невозможная, что Петька сначала не поверил. Солька врет как всегда. Это она присела, спряталась. Специально его пугает. Ух, как он ей сейчас надает. Прямо по белесой башке. Прямо поленом.

– Эй! – позвал он. – Вылезай.

Булькнул пузырь.

Дура!

Петька прыгнул обратно на кочку, соскользнул, осел, утопая ногами. Сунул руку в ряску. Холод обхватил его, стал засасывать.

Нет, ничего.

Он резко вскинулся, выбрался на кочку. Та качнулась. По трясине пошла тяжелая волна, породив еще один пузырь. Петька не удержался, съехал, ушел по колено. Трясина сразу же вцепилась в сапоги, делая их в размер Петькиной ноги. Показалось, заметил что-то.

Стал выкарабкиваться, потерял левый сапог. Голой ногой во что-то толкнулся.

Увидел! Коса, а от нее лента тянется.

Петька шагнул, ухватил за ленточку. Она скользила в его пальцах. Тогда, погрузившись по пояс, уцепил косу. Намотал ее на кулак, дернул, но только себя притопил глубже. И тут его за талию обвили быстрые руки. Мысли о мавке заставили забарахтаться, откинуть себя назад, туда, где была земля. Петька стал шарить по ней рукой, искать, за что схватиться – ни травы, ни ветки. Солька утягивала вниз. Он пытался подтащить ее к себе, но больше топил себя, чем вытаскивал ее. Ноги перестали чувствовать землю. Он медленно тонул. Ухватиться было не за что.

– Давай! – рявкнул он.

Свободная рука ничего не нащупывала. Он уже провалился в трясину по грудь, стало нечем дышать. Надо было выпускать косу и разворачиваться всем телом к кочке. Он еще вытащит себя. Тут рядом.

Но руку словно парализовало. Он сильнее потянул к себе косу, выдергивая Солькину голову. Перед ним поднялось ужасное лицо – в черных потеках, с заляпанными грязью глазницами, с провалом рта.

Солька вдохнула, закашлялась и снова нырнула.

– Да куда ж!

Петька двумя руками дернул ее наверх. Провалился с головой. Холод сковал. «Все, все», – забилось во всем теле. Через силу, разрывая что-то внутри, выпрямился. Получил удар по макушке.

Солька смогла вытянуть голову и руки и теперь барахталась, размахивая зажатым поленом. Поленом Петьке и прилетело. Он высвободил из трясины руку, вырвал полено из скрюченных пальцев. Солька вякнула и тут же опять ушла по макушку. Петька почувствовал, что она снова утягивает его на дно. Воткнул полено как можно дальше от себя. Оно во что-то уперлось. Петька потащил себя, чувствуя, как трясина нехотя отпускает. Солька вцепилась в его рубаху. Страшно хрипя, потянула обратно. Полено сорвалось.

Петька снова всадил его в землю. От напряжения горели руки.

Рядом заскулили.

Горыныч полз к нему по кочке, облизываясь и скуля.

– Сюда! – позвал Петька.

Горыныч подтявкнул.

Солька дернула, глубже утягивая Петьку в трясину. Он взбрыкнул, и хватка ослабла.

Горыныч потянулся к нему мордой. Петька вцепился в ошейник.

– Отползай, – прошептал он.

Горыныч уперся лапами в землю. На третий рывок ошейник с него соскользнул, но Петька уже почти выбрался. За спиной хрипела вытащенная Солька. Горыныч кинулся облизывать ее лицо.

– Дура, – прошептал Петька.

Увидел полено и засмеялся. Это было невозможно. Но все именно так и было.

Солька закашлялась, и ее вырвало.

Петька дотянулся до воды, повозил ладонью по лицу. Пилка потерялась. Убивать змея было нечем.

– Чего, говоришь, испытание? – Петька икнул. В животе нехорошо забурлило, но удержалось, только во рту разлилась неприятная горечь. – Говоришь, замена нужна?

Сольку сильно водило из стороны в сторону, словно она что-то искала. Руку положила на Горыныча – пес не двигался, даже хвостом не вилял. Петька взял полено и поднялся. Земля качнулась, но он нашел взглядом огонек, заставляя мир остановиться.

Мокрая одежда облепила тело, с волос текло, на лице застывала противная грязь, в глаза что-то попало.

– А сразу объяснить нельзя было? – прошептал Петька, отжимая липнущий к ногам подол рубашки. – Сели бы как люди. Обязательно топить надо?

Сапог на нем уже не было. Сил, чтобы прыгать, тоже. Он ступил в воду. С удивлением понял, что неглубоко, по щиколотку. Дошел до кочки.

Пятачок земли перед ним оказался сухим, хорошо вытоптанным, выстланным травой. На краю торчал корявый пень. Дерево тут когда-то росло под наклоном, но его удачно спилили, получился ровный стол. На листьях лежали горсти ягод и грибов. Около пенька был накопан небольшой холмик, вроде табуретки. Он тоже был прикрыт высушенной травой. Стопкой лежала Петькина одежда. Джинсы, футболка, аккуратно очищенные кеды. В отступившую щепу пня была воткнута слабо светившая трухляшка, словно в нее поселили с десяток светляков.

Неожиданно для себя Петька всхлипнул. Его здесь ждали. Место подготовили. Готовы были защищать и оберегать. И Солька, и Тарук были правы. Это была своя нечисть, родная. И была она гораздо лучше любой другой. Сено было такое мягкое, что так и тянуло закопаться в него с головой и уснуть. Остаться здесь. Убежать от всех унижений и обид, спрятаться от жизни, где его не любили, в мире, где к его приходу вот так все подготовили.

Подсохшая грязная рубашка неприятно отлипла от кожи, дернув волоски. Это привело в чувство. Так, помечтали и хватит. Он пришел за змеем. Где он тут? Чуть не вскрикнул, увидев. Змей лежал, закопавшись в сено – Петька на него едва не сел. Клюв был приоткрыт, взгляд блуждал. На шее виднелись раны от зубов Горыныча.

Петька поднял полено. Один удар. Ну, два. И все. Змей тяжело двинулся, вздохнув. Посмотрел на него. Взгляд больше не бегал, зрачок застыл. Умер?

Стало нестерпимо больно, что все так глупо. Заметил бьющую жилку на шее змея. Ту самую, что присмотрел еще в лесу. С облегчением выдохнул. Нормально, выживет.

Поднял полено. И вдруг все понял. Правила. Подменыш. Он положил полено около ног, задергался, выпутываясь из мокрой рубашки, стянул трусы. Попытался обтереться, но только развозюкал грязь.

Змей снова шевельнулся, словно искал положение, в котором ему не будет больно лежать. Глаз прикрылся белесой пленкой.

Петька взял футболку. Какое же это наслаждение снова быть в своем. Он даже запах свой почувствовал. Трусы – люди, постоянно ходящие в трусах, не представляют, какие они счастливые. Джинсы. Кеды засунул за пояс, рано еще обуваться – все-таки через болото идти. Надо будет еще штанины закатать.

Поднял полено, повертел в руках, разглядел сучок. Долго неумело пеленал своего буратино в грязную рубашку, все у него получалось криво, косо, полено выкатывалось. Наконец перевязал рукава, пристроил подменыша на кровати.

Змей смотрел на него цепким глазом, словно и не умирал только что. Петька прощально махнул рукой. Змей прикрыл глаза.

Он добрел до кочки, где сидела Солька. Девчонка с испугом глядела мимо. Чего там опять?

Блестя белым телом, выбралась из трясины мавка и склонилась над травяной кроватью. Протянула руки, осторожно подняла нелепый кулек, покачала на весу. Над ней поднялся змей. Что-то он подозрительно быстро оправился. Как бы опять не напал.

Чего там Солька испугалась? Все в порядке. Свои. Или она их до этого не видела никогда? Ну так добро пожаловать в мой кошмар!

Горыныч заскулили и задергался. Петька снял с него руку Сольки. Пес приподнялся, заглянул в лицо Петьке.

– Домой, домой, – прошептал он. – Все, охота закончилась.

Солька тихо заплакала.

– Хорош расслабляться, – буркнул ей Петька. – Завтра придешь к ним на чай. Они еще ягод наберут.

Солька завыла в голос.

– Вставай. Утро скоро. Наши хватятся.

Солька замотала головой, сжала кулаки.

– Пойдем.

Он пошел. Перед ним ковылял Горыныч. Сзади зашлепали. Солька нашла в себе силы подняться и теперь шлепала прямо по трясине, мало заботясь, что проваливается по колено в холодную воду. Что опять может утонуть. Петька лениво подумал, что теперь вытаскивать ее он не будет. Не хочется пачкать городскую одежду. Но Солька не провалилась. Она шла, шатаясь, оступаясь и заваливаясь на сторону. На краю болота ее снова вырвало. Петька посмотрел на ее ноги. Босая. Бросил перед ней свои кеды. Жаль, конечно, но что поделаешь.

– Надень, – сел он рядом с ней. – Будет быстрее.

Солька равнодушно обулась, даже ног не обтерла. Петька поморщился, но промолчал. Погладил Горыныча. Вид у пса был – в жизни больше в этот лес не сунется. Петька тоже не мечтал повторить ночное приключение.

От дерева отделился серый комок и деловито протопал к болоту. Ежик. Несет послание. Петька заржал. Он сидел на земле около Горыныча, тыкался лицом в шерстяной бок и хохотал. Солька вяло улыбнулась.

Пошли дальше. Петька старался наступать осторожней, но все равно вновь искололся. Мысли его теперь все были только о подорожнике. Перед отъездом наберет охапку, будет дома лечиться к ужасу мамы и шуточкам Санечка. М-да, Санечек… а ведь он его еще недавно боялся.

Под сосной ждали кроссовки.

Солька шла медленно, но шла. Вывела на хорошую тропу. И как это Петька мимо этой тропы каждый раз проскакивал? Словно, кто глаза отводил.