Машина щелкала колесами на камешках и выбоинах. За окном мелькали пейзажи. Все больше поля. Тянулись болота. Унылые и неприятные. Мелькнул перелесок.

Санечек рассеянно смотрел на дорогу, поглаживал руль, рассказывал…

– Петька у нас постоянно в истории попадает. Ему стоит шаг ступить – и все, попал. Историй тьма. Ну вот такая, например. Повадился он как-то уроки не делать. Тетрадки под кровать забрасывал, а матери говорил, что в школе забыл. И вот однажды ночью слышит Петька, под кроватью шуршит что-то. Шуршит и тихо скребется. Решил он, что это мышь. Захотел поймать. Сунулся под кровать. А оттуда на него два кровавых глаза смотрят. С испугу упал Петька на пол и на кровать не поднялся. Думали, все, помер. Но выбрался. Тетради только перестал кидать под кровать. За батарею сует. Теперь у нас трубы булькают.

Опять болотина вылезла. Кочки торчали, будто макушки лешаков, протянувших корявые лапищи. А приглядишься, и не лапищи вовсе – ветки. И не лешие, а прошлогодняя трава. Деревья были все тонкие, словно недокормленные – осинки, березки, лысые елки.

– Или вот, – опять заговорил Санечек и погладил приборную панель. – Принесли родители как-то новый ковер. Большой, красивый. С красным узором. Расстелили на полу. Сидел Петька на нем, смотрел, смотрел. А как только родители ушли, раз, и бухнулся башкой о красный рисунок. О самую его серединку. И ковер тут же сожрал его. Разом втянул в себя. Только ноги взлетели. А носки у Петьки, между прочим, были дырявые. И грязные. Конечно, ковер подавился. Выплюнул его обратно. Помял слегка. И носок отобрал. Тот, что с дыркой. Теперь Петя ходит в разноцветных носках. Чтобы, если у него что стащат, было бы не так обидно.

Петька старался не шевелиться. Он бы ноги спрятал под сиденье, но в машине прятать их было некуда. Да и незачем: он был без носков, в одних кедах. Так надежней.

– О! А еще был случай! – Санечек снова провел ладонью по приборному щитку, вытер пальцы о колено, понюхал. – Лег Петька как-то спать злым. Конфет ему не хватило, вот он и разозлился. А проснулся с треснувшими глазами. Через эти трещины у него мозги видно было. Три дня ходил зажмурившись, чтобы последний ум не потерять. Потом вроде отлегло.

Болото за окном сменилось лесом. Он жадно выплеснулся на обочину, зачастил высокими соснами и так же разом схлынул, уступив место заросшему полю.

– Ну а совсем треш был, когда Петюня решил похозяйничать, – сообщил Санечек и сам хохотнул от своей шутки, – и сунулся со спичками к плите. Полыхнуло так, что окна вылетели. Погорели вчистую. А вы знаете примету? Там, где дом сгорел, другой ставить нельзя. Особенно нельзя яблоки есть с тех деревьев, что вокруг сгоревшего дома растут. Ядовитые они. Соком злым напитываются, а потом этот сок в людях расползается, в сердце проникает, и становится человек злым. Чего у нас вокруг столько злых? Потому что в войну дома горели, на их месте новые строили. А яблони оставляли. Потом люди ели яблоки и нахваливали, какие вкусные. Петька у нас тоже яблок обожравшийся.

– И ничего я не обожравшийся! – буркнул Петька, прилипая взглядом к стеклу. За окном все еще тянулось поле. На горизонте его сторожил лес.

Леночка, весь рассказ сидевшая, вывернув шею, засмеялась. Смех у нее был странный. Она морщила лицо, трясла головой и начинала подсмеиваться. Петька от этого еще больше мрачнел и принимался тянуть воротник куртки на уши. Уши пунцовели, выдавая хозяина. Мол, мог, мог все это он сделать – и тетрадки под кровать, и яблоки съесть, и дом сжечь.

Витек осторожно усмехнулся, отодвинувшись. Он умел быть чуть в стороне.

Родителям было сказано, что ребята отправились путешествовать. На самом деле, Санечку очень хотелось побыть с Леночкой. С Леночкой, с Леночкой, согласились родители. А еще с Петечкой. Узнав о свалившемся на него счастье провести несколько дней с братом, Петька кинулся к лучшему другу Витьку. Так в одной машине их оказалось четверо. Впереди Санечек с Леночкой, а сзади Витек с Петькой. Хотели за один день из Петрозаводска доехать до Лодейного Поля и оттуда вернуться уже домой.

Ехали второй час. За окном мелькали чудные названия. Река Орзега и Педай, Уйка, а за ней деревня Педасельга. Дорога временами тянулась вдоль Онежского озера, иногда вперед выступал лес, следом за которым разливались разноцветные поля.

Санечек поначалу болтал только с Леночкой, но потом начал травить байки. Все больше про брата. Петька мрачнел, тыкал пальцем в стекло перед своим носом. Витек приятеля жалел, но не сильно. От Санечка могло и прилететь. Становиться героем его рассказов не хотелось. А еще не хотелось, чтобы Леночка смеялась. И все время поворачивалась в их сторону. Чего она башкой вертит? Лысой станет. Вот так еще немного потрет затылком о подголовник и последние волосья потеряет.

Какое-то время ехали вдоль речки Пухтица, проскочили Шокшу. Изучившая карту Леночка сообщила, что в Шокше, старинном вепсском селе времен Петра Первого, добывают красный гранит, он же малиновый кварцит. Из него сделаны все набережные в Питере. Заезжать они туда не стали. Как будто красных кирпичей в жизни не видели! Поехали дальше и вскоре пересекли владения еще одного вепсского села – Шелтозеро.

– Санечек, кафе. Хочу коктейль, – промурлыкала Леночка.

Мальчишки на заднем сиденье заерзали. Остановка означала не только возможность чего-нибудь зажевать, но и временное прекращение Санечкиных историй.

Это была самая обыкновенная столовая для дальнобойщиков. В стороне от нее и парковка была для грузовых машин. Сейчас на ней стояла одна фура. На лобовом стекле были плотно навешаны флажки и вымпелы с бахромой.

Самого водителя в столовой не оказалось. Как не оказалось и коктейля. Санечек всем взял сосисок с макаронами и по заветренной ватрушке к чаю.

Поели быстро. Петька уложился раньше всех, но на последнем глотке чая подавился и долго кашлял. Санечек смотрел на него с умилением. Было видно – сейчас еще одну историю расскажет. У него было большое круглое лицо. Черные брови и ресницы делали его взгляд особенно внимательным. От улыбки на пухлых щеках появлялись ямочки. «Ой», – тут же начинала улыбаться Леночка – ей Санечкины ямочки очень нравились.

Петька продолжал задыхательно кашлять, Витек саданул его кулаком по спине, заставив въехать лбом в стол.

– Совсем, что ли? – сразу перестал кашлять Петька.

Санечек открыл рот, чтобы начать вещать.

– Здравствуйте! – раздалось рядом.

Петька захрипел, стараясь продышаться.

Невысокий пацан со светлой как у одуванчика головой и круглым лицом с высокими скулами стоял около их стола и смотрел прозрачно-водянистыми глазами. Улыбался. Губы пухлые. Уголки губ шелушились.

– Ой, мальчик, – пролепетала Леночка.

Мальчик был одет в линялую серую футболку и спортивные штаны. Вид имел недокормленный.

Витек засунул половину недоеденной плюшки в рот. Знал он такие явления. Сначала «здравствуйте» говорит, а потом все булки съедает.

Но булки мальчика не интересовали. Он сразу перешел к делу.

– Вы меня домой не отвезете?

Петька подумал, что пацан из грузовика. Того самого, что стоит на парковке. Машина сломалась, водитель слинял, а пацану дальше ехать надо.

– Далеко? – нахмурился Санечек. Хмуриться у него тоже получалось очень мило. Когда он двигал густыми черными бровями, хотелось только улыбаться и следить за их движениями. – Мы вообще в Лодейку едем.

Мальчик пропустил эту информацию мимо ушей.

– Тут рядом. Полчаса всего.

– Полчаса? – Брови Санечка взметнулись под черную челку.

– Это не на трассе. Это в стороне. Там дорога хорошая.

– Санечек, – протянула Леночка и погладила его по плечу. – Давай поможем мальчику? Мы же не торопимся.

Петька посмотрел на брата с тоской. Он торопился. Он всегда торопился, когда был с Санечком. Чем меньше он времени с ним проводил, тем целее был. А так – полчаса туда, полчаса обратно, это же целый час, вычеркнутый из жизни.

– Ехать-то куда? – спросил Санечек, изучая остатки чая в граненом стакане.

– Матвеева Сельга. Это пятнадцать километров всего.

– Ах, какое название хорошее, – восхитилась Леночка и собрала свое худое лицо в некрасивые складки. – Это же что-то вепсское?

Мальчик посмотрел на нее долгим холодным взглядом. Леночка перестала умиляться и успокоилась.

– Ну, поехали. – Санечек отставил стакан. – Мы не торопимся.

Петьке показалось, что чаинки в стакане брата как-то подозрительно долго оседали. И все взвихрялись, сталкивались друг с другом, наслаивались. Словно стая голодных волков никак не могла утихомириться. Может быть, сказать, что подождет их здесь? Он найдет, чем себя на час занять. Пойдет на берег озера, искупается…

Петька уже вдохнул, чтобы сказать об этом, но Санечек заметил, что брат еще сидит, и грубо бросил:

– Чего застыл? Видишь, человеку помощь нужна. Или ты только о себе думать можешь?

Петька выдохнул, стирая из своей головы картинку длинного песчаного пляжа и заходящего солнца, чьи лучи дробятся в глади озера. Только и оставалось, что сплюнуть. Но тоже мысленно.

– А как тебя зовут? – На выходе из столовой Леночка взяла мальчика за руку, словно он мог потеряться или убежать.

– Тарасий, – буркнул мальчик и опустил голову.

Леночка сразу эту голову погладила. И даже задержала ладонь в светлых волосах.

У Петьки зачесалась нога. Он остановился, ковырнул давно запекшуюся ранку, улыбнулся, почувствовав под ногтем теплую влагу. Спиной ощутил взгляд.

На пороге столовой сидел кот. Пушистый. Черный, с белой грудкой и какими-то невероятно длинными серыми усами. Кот смотрел на него темным нехорошим взглядом. Петька вздохнул. Нехорошо – это его нормальное состояние рядом с братом. Сейчас ему как раз так и было – нехорошо.

Дорога до Матвеевой Сельги была. Тарасий не соврал. Проселочная. Вся в колдобинах и рытвинах. Машину немилосердно швыряло и заносило. Трава шуршала по днищу и бокам. В салон сразу налетела пыль. Санечек закрыл окна и врубил кондиционер. Стало морозно-прохладно. Петька ежился и упорно смотрел в окно. Они проехали какую-то деревню с огромными двухэтажными деревянными домами. Справа топорщила голые стены каменная церковь без крыши. Известка стерлась, оголив красный кирпич. В пустые окна видно было голубое небо.

Тарасия посадили сзади между мальчишками. Он, не моргая, смотрел вперед.

– А с кем ты там живешь? – спросила Леночка, вывернув голову и даже закинув локоть на спинку сиденья.

– С бабкой, – бесцветно отвечал Тарасий. – И с сестрой. Ее Солька зовут.

– Олька?

Тарасий поморщился, подумал и кивнул.

– А что ты делал в поселке?

Тарасий не ответил. Взгляд приклеился к лобовому стеклу.

Дорога вильнула и вместо поля пошла лесом. Но лесом редким, по его краю тянулось озеро. От дороги отбегали отвилки. Они скатывались к маленьким заливчикам. Было видно, что в этих местах часто останавливаются. Может, рыбу ловят, может, просто живут.

Леночка перехватила взгляд мальчика.

– Ой как красиво! – сразу запела она, жамкая лицо складками улыбки. – Санечек, давай здесь поживем!

– Тут змеи, – мгновенно предупредил Тарасий.

Санечек кашлянул.

– У нас тут везде змеи, – равнодушно добавил мальчик. – Это озеро называется Пеляжъярви, тут гадюки. А на Петъярви их еще больше.

Петька покосился на ноги соседа. Обут он был в изношенные кеды. Выцветшего серого цвета. Белая резиновая окантовка сбоку отошла. Петька был уверен, что если есть гадюки, то ходить надо в сапогах или чем-то высоком. Но местный мальчик был в кедах. Может, местных гадюки не кусают?

– Это далеко? – осторожно спросил Витек. – Ярви это?

– Только проехали, – сказал Тарасий и как будто легко вздохнул. То ли жалко ему было, что проехали, то ли радостно – по лицу не понять.

Витек зашевелился, подбирая ноги.

– Они с Гладкого болота ползут, – вдруг развернулся в рассказе Тарасий. – Раньше люди ходили, гадюк пугали. Сейчас не ходит никто, вот они и расплодились.

– Зачем на болото ходить? – Леночка подрастеряла боевой задор и перестала портить свое лицо улыбкой.

– За ягодой, за грибами, – методично перечислил Тарасий. – Змея увидеть.

– Летучего? – зачем-то уточнила Леночка и нервно гоготнула.

Петька снова отвернулся. Ну их со всеми этими историями. Сейчас еще чайники с вениками полетят, чашки от Федоры убегут.

– Ну да, – просто ответил Тарасий. – Он у нас на болоте водится. Давно уже.

– С весны? – зачем-то уточнила Леночка.

– Двести лет, – протянул Тарасий.

Санечек хохотнул. Дорога выбралась в поля. По сторонам замелькали развалившиеся деревянные дома. Они так основательно вросли в зелень, что их торчащие остовы были и не очень заметны.

– А еще кто-нибудь у вас водится? – бодро отозвался Санечек. – Я вот знаю, что в костромских лесах раньше крокодил водился. Ему жертвы приносили. Корову целую мог съесть. Его потом нашли.

– Крокодила? – голос Леночки был полон удивления.

– Они крокодилом динозавра называли. С длинной мордой такой. Чистый крокодил. На реке Ветлуга жил. Это, видать, у них был заблудившийся во времени динозавр. Отсиделся в кустах тысячу лет, выполз, давай людей пугать. Народ и принялся его кормить. А потом уже легенды пошли…

Тарасий продолжал смотреть вперед, не моргая.

Петька ждал ответа. После разговора про летучего змея самое время было рассказать про Кощея Бессмертного и богатыря Светлогора. Но Тарасий молчал. Санечек сосредоточился на дороге. Машина сбавила ход, стала сильнее переваливаться с боку на бок. Трава почти сомкнулась над остатками проселка.

Над головами у них проплыла табличка «Матвеева Сельга».

– А почему сельга? – спросила Леночка, вывернув голову и провожая ушедшую назад табличку.

– Сельга – это возвышение такое, – как-то чересчур серьезно, словно по-выученному, сказал Тарасий. – Гряда. Она после ледника осталась. Деревня по гряде и растянулась. Тут раньше отдельные большие дворы были. На горах.

– На чем? – уже без всякого энтузиазма спросила Леночка.

Она смотрела по сторонам. Гор вокруг не наблюдалось. А наблюдалась деревня, которая и правда была очень широко разбросана по открытому пространству. Огромные дома с шестью окнами в ряд. Двух– и трехэтажные махины с балкончиками, украшенными резными перильцами. С проломанными крышами и обвалившимися стенами. Дома стояли далеко друг от друга. Между ними пролегали заросли бурьяна и крапивы. Слева показался маленький прудик. Вдоль него стояло длинное деревянное здание, похожее на больницу.

Машину мотало по яминам. Тарасий продолжал смотреть вперед, словно чего-то ждал. Боялся свой дом пропустить?

– А за нами уже все, – вдруг сказал он и показал вправо. – Там Осташева Гора, а потом ручей Сельга. Пляж хороший, но змей много.

Машина остановилась. Показалось, что она сама решила немного отдохнуть и заглушила мотор.

– Интересно у вас, – уже без всякой радости сообщил Санечек.

Справа у дороге стоял дом. Двухэтажный. В шесть окон по лицу и в четыре по боку. Дом осел задней частью, покосив стены назад, но передняя сторона держалась еще крепко. Стекол в окнах не было. Со второго этажа торчала балка. Хорошо торчала. Как раз до дороги. И слегка покачивалась.

Некоторое время все наблюдали за едва заметным движением балки.

– А тебе еще далеко? – спросил Санечек.

– Нет, уже тут. Я на Осташевой Горе живу.

– Живешь? – Санечек окинул взглядом развалившийся дом.

За всю дорогу они не встретили ни одного человека, только пара изб была похожа на жилые.

– Ага, вы заходите, как встанете, – пригласил Тарасий и полез через Петьку к двери.

Он оттоптал Петьке ноги, чуть не сел на колени. Петька почувствовал, какой Тарасий горячий и костлявый, – и Тарасий вывалился на дорогу. Обошел машину, сунулся в окно Санечка.

– У тебя упало. Под ногами как раз было.

И подал в оконную щель телефон Санечка.

– Так далеко ускакал? – удивился Санечек, нежно принимая аппарат.

Тарасий бодро побежал прочь. Все в машине молча смотрели на его удаляющуюся спину. Балка перед ними качнулась.

– Едем обратно? – робко спросила Леночка.

Петька захлопнул дверь. Он бы уже и домой поехал. Чего по заброшенностям шляться? И приключений им для одного дня достаточно.

Санечек спрятал телефон в карман, решительно взялся за руль, повернул ключ в замке зажигания. Зарычал стартер.

Разом стало как-то жарко. Кондиционер какое-то время не работал, и от дыхания четырех пассажиров температура в машине заметно поднялась.

Петька смотрел на улицу. Прямо перед ним гнулся репейник, топорщились прошлогодние шишки с пересохшими крючьями-семенами. Широкие листья бархатно перетекали на солнце.

Машина не заводилась. И сама этому удивлялась. Чуть потрескивал, остывая, мотор.

– Что за черт? – пробормотал Санечек, снова поворачивая ключ.

– Сломалась? – ахнула Леночка.

Петька почувствовал обреченность, как будто заранее знал, что все так и будет, что они застрянут тут навечно. Он распахнул дверь и выпал в звенящую тишину. Посмотрел на дом, на голое окно первого этажа, прикрытое широкими лопухами – люди здесь не ходили, и сорняк разросся широко и привольно.

Щелкнули остальные три двери.

– Пускай отдохнет, – согласился Санечек. – Вот с Петькой всегда так. Куда ни поедешь, либо машина заглохнет, либо ливень начнется.

Все посмотрели на небо. Оно было ясное. Голубое пространство перечеркнул стриж.

Петька полез в лопухи. Жесткие стволы не гнулись, колючие цветки сразу впились в одежду.

Окно дома манило. Все казалось, заглянет, а там… В голову лезли уже известные картинки про черную куклу с ножницами в руках или монстра с разноцветными жабрами.

За окном была комната с проломанным полом. С потолка свисала пара досок. На стене еле держалась двухъярусная полка с комками бумаги и веток. В углу стояла обвалившаяся печка. Под окном, покосившись на одну сторону, раскинулся диван с продавленными подушками. На диван были свалены тряпки. Пиджаки, разметавшие брючины штаны, рубашки, выцветшие юбки. Напротив печки распахнул беззубую пасть шкаф. В дверце еще сохранилось зеркало, но оно было треснуто и снизу осыпалось.

– Ну, чего тут? – захрустел чертополохом Санечек.

Петька вжал голову в плечи.

– Нормуль, – выдал брат, изучая через окно обстановку. – Жить можно.

Он легко забрался на подоконник, осторожно ступил на вздохнувшие доски пола. Под подошвой скрипнул песок.

Петька потянулся за братом, рука его сорвалась, и он обрушился в самые колючки. Над ним переминалась с ноги на ногу Леночка. Она была в шортах и лезть в крапиву не хотела. Витек храбро штурмовал заросли в стороне.

– Там крыльцо! – сообщил он, теряясь в зеленях.

– Санечек, я не пойду, – протянула Леночка. – А еще тут комары.

Петька поднялся, отодрал от себя особо болючие колючки и снова полез в окно. Санечка в комнате не было. Его шаги были слышны, казалось, по всему дому – со всех сторон дерево скрипело и ахало.

Петька забрался, оцарапав локоть о занозистую раму. Диван под ногой неприятно провалился. Что-то там внутри щелкнуло. Петька кувыркнулся в тряпки. Взметнулась пыль. Он зачихал. Показалось, что пиджаки и ватники утягивают его в себя. Петька забарахтался и свалился на пол.

В углу рядом с диваном стоял стол. Деревянный, с фигурными ножками. Между ними перекладины. Одна проломана посередине, словно по ней специально прыгали.

Взгляд притянула белая фарфоровая чашка с ребристыми боками. Она была всем неправильная – и тем, что белая, и тем, что не деревянная. Только отбитая ручка примиряла ее с этим местом.

Около чашки что-то лежало.

Петька подошел. Это была фотография женщины. Пожилой. С прилизанными светлыми волосами, с очень темным неприятным взглядом. Внизу стояли даты 1908–1973.

Рядом на столе стояло грязное блюдце с сильно оплывшей толстой свечой, валялись две темные монетки.

Петька снова посмотрел на фотографию. Она была в овальной рамке. Взгляд женщины стал еще неприятней. Прям до дрожи. Петька смотрел и смотрел на фотографию, пока ему не стало казаться, что за его спиной кто-то стоит. Петька вздрогнул и выронил карточку.

Это была она. Тетка с фотографии. За спиной. Внимательные глаза, прилизанные белые волосы.

Обернулся. Никого. Слышно было, как за окном хрустит сорняками и недовольно ойкает Леночка.

Петька вытер вспотевшие руки о штаны, заметил, что они дрожат, и побежал к двери. Спину буравил взгляд. Он его чувствовал. Но оборачиваться не стал. Перешагнул через порог, заставляя себя смотреть только вперед.

Повернулся уже в коридоре. Никого в комнате не было. Над окном вилась мошкара.

– Пойдем!

Тут Петьку схватили за локоть, и он, заорав, прыгнул вперед, налетел на ступеньки, больно ударился, покатился вниз.

– Ты чего? – склонившийся над Петькой Витек чесал укушенную руку.

– А ты чего? – заорал Петька.

– Смотрю – ты стоишь. – Теперь Витек чесал коленку. – Подумал, меня ждешь.

– А кого здесь еще ждать? – изрек мудрость Санечек, стоя на площадке второго этажа.

Широкая лестница с узорными перилами, ведущая наверх, одним боком упиралась в стену. Лестницу венчала площадка, из мутного окна, сохранившего стекла, на нее падали солнечные лучи. Санечек стоял четко против света и от этого немного светился.

– Каждый знает, что в таких домах живут призраки и привидения, – сказал он. – Что если залезть в заброшку, то потом ночью призрак придет за тобой и утащит на тот свет. Ты думаешь, Витек, чего Петька такой обмороженный? Он сколько лет по заброшкам шастает, а поэтому давно житель того света. Просто еще этого не заметил.

«Сам ты житель того света!» – мысленно проворчал Петька. Стоило бы уже привыкнуть к шуточкам брата, но Петька все еще обижался и грустил.

– А наверху чего? – спросил Витек, сосредоточенно расчесывая комариный укус на шее.

– Разруха.

Витек помчался наверх. Петька оценил ущерб от падения – пара синяков, царапина на ладони, – и поднялся. Жить можно было. Он покосился на приоткрытую дверь комнаты и решил, что про все эти взгляды и фото он, пожалуй, забудет. Просто выкинет из головы. И пошел следом за Витьком. Санечек все еще стоял на верхней площадке и изучал телефон.

– Как этот мелкий сказал? – пробормотал он. – Гора? А чего телефон не берет? У них тут полная разруха, что ли?

Ответ был очевиден. Петька даже фыркнул, но сразу пожалел, потому что Санечек посмотрел на него нехорошим взглядом.

– А я говорил, где ты, там всегда неприятности, – сказал он и отвесил брату подзатыльник.

Было обидно, но Петька пока копил эту обиду в себе. Он потом как-нибудь припомнит. Вот приедет домой и разом все выдаст матери. Санечку мало не покажется.

На втором этаже было три комнаты. Шли они по кругу друг за другом. Первая – огромная угловая с выбитыми окнами, провалившейся печкой и заметным запахом пыли. По полу были щедро рассыпаны кирпичные обломки. Они неприятно хрустели под кедами, резали подошвы. Петька подумал, как же здесь больно, наверное, ходить босиком. Но какой дурак будет здесь ходить босиком? На одном окне сохранились прозрачные, выцветшие до состояния марли, занавески. С потолка в углу натекло. Как раз там стояла лавка, она мыльно прогнила, породив пушистую плесень и грибок.

Распашные двери вели в другую комнату. Тоже большую, во взвеси пыли, с прогретым жарким воздухом. Под окнами пол прогнил, несколько досок провалилось. Шли осторожно. Третья комната была маленькой, узкой, как пенал. В углу сохранилась панцирная кровать, но без сетки. Прямо за окном росла береза. Она прилегла на дом, загораживая единственное окно. От этого в комнате было сумрачно. Около окна стоял круглый стол. Петька с опаской покосился на него. Но ничего там не было. Корки хлеба, мятая газета, ветки.

Санечек сопел над телефоном.

– Чего у них со связью-то?

Петька передернул плечами. В спину явно смотрели, от этого чесался затылок. Обернулся. Распашная дверь в соседнюю комнату была прикрыта – сверху висела тряпка, не давая створкам сойтись. В оставшуюся щелку он увидел глаза. Внимательные недобрые глаза.

– Санечек, – позвала с улицы Леночка. – Меня комары загрызли! Поехали!

– Так, ладно, пошли назад, – принял решение Санечек, – с машиной разберемся.

Он прошел мимо брата, задев его плечом. Петька качнулся, глаза из щели пропали. Стало видно, что там просто очень светлая комната, залитая солнечным светом.

– Я же говорю, с Петюней всегда так, – кричал уже с лестницы Санечек. – Его почему родители с собой в поездки не берут? Он неудачу приносит. Поехали они как-то к друзьям в Заонежье. Едут, едут, вдруг дорога кончилась – а по карте она есть. Едут дальше, каменюка попался, отбил им защиту картера. Ладно, они дальше едут, а тут лужи стали попадаться. – Санечек споткнулся на последней ступеньке. – Они в эту лужу и угодили. По днище. Пришлось идти за помощью. А шли они часа три.

Санечек исчез на крыльце. Петька уныло шагал по ступенькам.

– Не обращай внимания, – проскакал мимо Витек.

– Ну да, – согласился Петька и остановился около двери в комнату первого этажа. Он знал, что она должна стоять там. Стоять и смотреть. И быстро выбежал на крыльцо. В шею тут же впился комар.

Санечек мучил стартер. Машина не заводилась. Она натужно прокручивала вал, поддергивала, но двигатель не оживал. Петька проверил свой телефон. Связи не было. Глянул на Витька. Тот покачал головой – у него тоже.

– Ну вот, – не отвлекаясь от борьбы со стартером, говорил Санечек. – А в другой раз они с Петюней поехали по Золотому кольцу. Значит, выехали из Александрова. Хотели в Суздаль попасть. Поначалу все путем шло, а потом, как Юрьев-Польский проскочили, начались траблы. Навигатор задурил, то одно расстояние показывает, то другое, потом вообще треш начался. Навигатор выдал, что едут они по неизвестной дороге, а по сторонам у них Ведьмина падь тянется, впереди Поддыбье, справа Дураково. И никакого Суздаля. Пять часов плутали. На дороге ни одного человека. Деревни проезжают – все какие-то Логи да Заброды. И дома пустые. Вот как сейчас.

– Я-то тут при чем? – не выдержал Петька. – Это навигатор глюканул.

– Чего-то при мне он не глюкался! – пробормотал Санечек, задумчиво поглаживая руль. Потом с той же нежностью он смахнул пыль с приборной панели, провел ладонью по торпеде, потянулся еще дальше и упал головой Леночке на колени.

– Ой, ну дверь закройте, комаров напустили, – недовольно протянула она, морща худое лицо.

Близился вечер, комары лениво занимали все жизненное пространство.

– А где, он сказал, живет? – спросил Санечек, выбираясь из машины. Мальчишки сидели на обочине и безжалостно рвали травинки, соревнуясь, сколько могут дернуть за раз.

– На Горе, – быстро ответил Витек.

– Ага, – понимающе кивнул Санек. – Сейчас найдем эту Гору. Может, там связь появится.