И вот собралось наконец судилище.

Так строго суд никого не судил еще.

Большинство считало, что — всех безобразней —

Заслужил он не казнь, а тысячу казней,

Что любой потерпевший будет утешен

Лишь тогда, когда Рейнеке будет повешен,

И чтоб не допустить в приговоре оплошности,

Весьма обстоятельно, не без дотошности,

Перечислили — с высшего соизволения —

Наиболее тяжкие преступления.

И все же Рейнеке не терялся,

Он каждый довод разбить старался:

Дескать, не знает он этих лиц,

Перечисленных выше зверей и птиц.

Никого он прежде не слышал, не видел,

Никого он, естественно, не обидел,

А скорей, к сожалению, наоборот:

Вот какой он пытался делу придать оборот!

Эту речь, что включала иные сентенции,

Можно смело назвать венцом элоквенции.

Но заметим: подобное красноречие

Находится с истиной в противоречии.

Послушать, так он — образец добродетели.

И все ж доконали его свидетели!

Были предъявлены все доказательства

Изуверства, предательства, издевательства,

Грабежа, разбоя, воровства —

Отнюдь не невинного баловства.

И тогда решил королевский совет,

Что оправданий для Рейнеке-лиса нет,

Что для Рейнеке — изверга и изувера —

Единственная существует мера.

Для того, кто в злодействах всех бешеных бешенее,

Одно наказание — повешение!

Итак, какой бы он ни был верткий,

Не помогли на сей раз увертки

Потому, что не вечно веревочке виться:

Больше разбойнику не резвиться!

Сам король огласил приговор.

Закончен, стало быть, разговор.

Дрогнул Рейнеке, страшным сражен ударом!

Ужель вся его элоквенция — даром!

Вот его уже хватают и вяжут.

Наконец, наконец-то ему покажут!