Терпеливее всех — анонимы. Аноним всегда имеет времени вдоволь, ему некуда спешить, он может годами выбирать удобный момент, чтобы нанести самый чувствительный удар. Он не признает частичных успехов, он максималист по убеждениям. Если уж торжество, так полное, если убивать, так окончательно, если уничтожать, так в щепочки. Кто выплодил первого анонима, из какой эпохи выскочило это подлое, жалкое ничтожество, эта куцая душонка? И как он мог зацепиться за нашу почву, укорениться, надеть личину добропорядочности, а то еще и нашего друга? У какого серка занял глаза, чтобы смотреть в глаза честным людям? Как захватил самые укромные места, самые выгодные высоты_} откуда он видит все, оставаясь невидимым? Его никогда нет возле тебя там, где ты творишь, где обливаешься потом, где встаешь на бой с врагом, падаешь от ран, умираешь. Он не даст ребенку краснобокое яблоко, не подарит людям белый хлеб, не вынесет никому кружки воды, а если и вынесет, то не пейте эту воду — она с отравой!

Аноним приходит к тебе только тогда, когда ты в горе и беде, и не для того, чтобы помочь, а чтобы не дать тебе подняться, добить тебя, уничтожить! Он приходит и в минуты наибольшей твоей радости, чтобы отравить радость черной ложью.

Аноним «правдивый». Он знает, что откровенная ложь только повредит в его коварной деятельности, поэтому упорно собирает крупинки правды для своих писаний и начинает с правды, только о правды! А потом незаметно, с такой ловкостью, что позавидовали бы все дьяволы изо всех адов, потихоньку выращивает из тех незаметных зернышек правды ядовитые стебли зла, а уже на них пышно распускаются толстые, липкие, вонючие цветы лжи и поклепа, нюхнув которые человек должен наполниться неоправданными подозрениями и недоверием. Не к анониму, нет! Он хорошо изучил механизмы человеческих чувств, он знает, на какие слизистые оболочки должен действовать его цветок, и всегда стремится достичь именно того эффекта, на который рассчитывал.

Больше всего анонимов — среди интеллигентов. О да, все они интеллигенты, они эрудированы, они все знают, знания — их вспомогательное оружие. У них — прекрасная репутация, внешне они добропорядочнейшие граждане, в своих тайных поклепах они тоже прежде всего козыряют своими гражданскими добродетелями, обливают грязью свои жертвы о незапятнанных трибун ортодоксии и лояльности. Поймать анонима — невозможно. Он неуловим, как тот таинственный фактор ужаснейшей болезни — рака. И потому, наслаждаясь своею безнаказанностью, он причиняет новые и новые удары, он неутомимо плетет свою паутину, он…

Вот и сейчас аноним купил новое перо и пузырек чернил, вырвал из ученической тетрадки (они всегда пользуются ученическими тетрадками, чтобы заодно кинуть подозрение еще и на чистые детские души) два листа бумаги и пишет левой рукой или правой ногой свой очереди ной донос о том, что…

Если вы рано ложитесь спать, он напишет, что такой-то и такой-то позорно спит в то время, когда все советские люди самоотверженно трудятся для построения коммунизма.

Если вы ложитесь заполночь, он напишет, что вы прогуливаете целые ночи в то время, как все советские люди и т. д.

Если вы улыбаетесь, он напишет, что вы смеетесь над нашими успехами.

Если вы грустите, он напишет, что вам мало наших успехов.

Ох, если, если, если!..

Так что аноним не стал мешать первому счастью капитана Шепота и Богданы. Стискивая кулаки, представлял он: себе их первую ночь в небольших белых комнатках, меблированных более чем скромно стараниями старшины Буряченко (хотя, по правде говоря, никто не может признать за анонимом способность вообразить чье-то счастье). Со скрежетом зубовным думал он об их первом поцелуе, хотя и не верил, что кто-либо еще на земле имеет право на поцелуи, кроме него, его величества доносчика. Сомнамбулически остекленелыми глазами наблюдал он из невидимой дали за тем, как с каждым днем растет любовь между теми двумя; мобилизовав свои неисчерпаемые запасы равнодушия, он велел себе молчать еще и еще, ибо знал, что может выдать себя поспешностью, а еще знал, как это хорошо бить не сразу, а погодя, когда двое прирастут друг к другу. Юн ждал осень, и зиму, ждал весну и захохотал по-сатанински, когда узнал, что Богдана ждет сына. Он смеялся молча, незаметно, ибо владел хитрым даром загонять смех внутрь, только там двигались и корчились его вонючие кишки: «Ах-ха-ха! Ах-ха-ха! Вот теперь мы и примемся за вас! А ну-ка за ушко да на солнышко! Ах-ха-ха!»

И какой же это был точный аноним! Все совпадало, все, сообщаемое им, опиралось на достоверные истины, все факты построены в такое стройное и совершенное сооружение, что завалиться оно не могло ни от каких толчков, а если бы даже и нашлась такая сила, то так или этак под ее руками непременно должны были погибнуть и Богдана и Шепот.

Начиналось с приезда на заставу неопытного капитана Шепота, который впервые попал в эти края и не знает, что тут творилось когда-то и какие опасные люди здесь живут и на что они способны.

Аноним знал краешек истины о том, что капитан Шепот недавно прибыл на заставу, но, как каждый аноним, он зацепился за самую первую и самую малую правду. Но, в конце концов, разве анониму нужно было составлять детальное жизнеописание капитана?

Пишущий не делал пауз в своих сообщениях, он не давал читателю времени подумать, сопоставить факты и поймать автора на лжи. Доносчик спешил выкладывать новые и новые, не лишенные вероятности факты. Капитан прибыл. Прибыл недавно. Все так? Так. И вот тогда некоторые вражески настроенные люди решили прибрать к рукам начальника очень важной пограничной заставы, для чего подослали к нему артистку такую-то, которая умело сыграла на чувствительных струнах неопытной в любовных делах капитановой души, вмиг окрутила Шепота, и тот забрал ее к себе на заставу, даже не поинтересовавшись, кто она и что, где была доныне, с кем жила, кого любила или ненавидела.

В этой части своего письма аноним достигал истинных высот: все сообщаемое им сверкало искренней позолотой правдивости. Никто бы не смог опровергнуть ни малейшей подробности, да и что можно опровергать там, где с документальной точностью излагаются события, которые действительно имели место. Человеческие чувства, высокие слова «любовь», «нежность», «преданность», «верность» во внимание не принимались. Они принадлежали к категории понятий неуловимых, а с неуловимым аноним иметь дело не желал, он принадлежал к железным реалистам, разлагал мир только по признакам самым поверхностным, видимым для примитивного глаза, знал только черное и белое, да и нет. Хорошо зная, что именно эта часть его доноса наименее уязвима, он соответственно сконструировал ее, применяя все известное ему из арсеналов подозрительности и клеветы, приукрасил риторическими фигурами заштампованных политических обвинений, в которые чаще всего выливаются печальной известности формы «гражданского» возмущения и «скорби» о всеобщем добре.

Аноним был не так глуп, чтобы восстанавливать попытки, обреченные на провал. Зато верил в конструирование самодельного хаоса из такого не совсем обычного строительного материала, как слова. Застигнуть врасплох свою жертву, наваливать на нее целые кучи тяжких, как могильные плиты, обвинений, похоронить под хаотическими нагромождениями подозрений и проклятий. Так оно и было в действительности. После неуклюжего хаоса грязи, в котором аноним потопил чувства Шепота и Богданы, он предостерегающе поднял палец кверху и, выждав подобающего внимания, спросил:

«А известно ли вам, особенно тем, кому надлежит знать все обо всех, кто такая эта Богдана?

Нет, вам ничего не известно… Если хотите, то и фамилия у нее ненастоящая. Она утверждает, что ее имя Богдана Катлубович? Вранье! Ложь! Фамилия Катлубович принадлежала ее так называемому отцу, Ивану Катлубовичу, лицу белорусского происхождения, что уже само по себе вызывает подозрения, ибо почему бы белорусу, бросив свои известные всему миру леса и болота, да податься в наши карпатские леса, да еще и забираться в горы?! Тот Катлубович работал лесником во времена панской Польши, и при гитлеровцах, и во времена, когда все вокруг кишело бандеровцами, и исчез, кстати, тоже с бандеровцами. Его вдова, которую бдительно допрашивали в свое время, утверждала, что, Катлубовича убили националисты, но где доказательства? Марию Катлубович, мать Богданы, жену лесника Катлубовича, спасла от справедливого наказания за сотрудничество с националистами какая-то учительница-еврейка, выдававшая себя за свидетельницу смерти Катлубовича. Но опять-таки: где свидетели, что та еврейка сказала правду и не была подкуплена Марией Катлубович?

Всем теперь понятно, как ловко и коварно меняют эти две женщины — мать и дочь — свою законную фамилию — Стыглые. Пусть эта Богдана теперь приняла фамилию своего нового мужа — Шепот, это продлится недолго, это не может долго продержаться, ибо мы, честные люди, патриоты, которые до определенного времени вынуждены молчать и скрывать свои настоящие имена, не допустим, чтобы…

Вот эта Стыглая, как и ее мать, которая выдает себя за скромную кассиршу (и все-то он знает, наш аноним!), обе они имеют за границей близкого родственника, о котором никогда никому не говорили, и не говорят, и не скажут…

Потому что…

Родственник тот — родной брат Марии Стыглой, Богдане же приходится родным дядей. Есть проверенные сведения, что тот дядя часто бывал и даже подолгу живал у Марии Стыглой, скрываясь у нее от Советской власти, нянчил, на колени усаживал маленькую Богдану, дружил с нею и воспитывал ее соответственно своим вражеским взглядам.

Этот брат, а также дядя — известный преступник Ярема Стыглый, воспитанник реакционных иезуитов, бывший капеллан дивизии СС «Галиция», активный бандеровский проводник, один из главных националистических начальников на карпатских землях. Ныне Ярема Стыглый пребывает в Западной Германии поблизости города Вальдбург (приводился точный адрес Яремы Стыглого, правда, записанный на какую-то там фрау, для маскировки), есть проверенные данные, что он и поныне остается одним из активных буржуазных националистов, можно также допустить, что он тесно связан с многочисленными иностранными разведками. Вся коварная операция по овладению заставой капитана Шепота была проведена о ведома и согласия Яремы Стыглого (ибо у него, как это известно анониму, есть адрес Марии Стыглой), и не будет ничего удивительного, если мы, честные люди, узнаем, что именно на этом участке границы проникают в нашу страну вражеские шпионы и диверсанты. Но мы не можем спокойно ждать, мы не допустим, чтобы…»

Дальше аноним любезно сообщал, что идентичные экземпляры этого письма он направляет также в несколько высших и низших инстанций, чтобы тем самым предотвратить бесследное исчезновение письма и не дать никому возможности пренебречь тревожными сигналами, которыми он хотел бы разбудить передовую общественность.

Полковник Нелютов сплюнул, дочитав мерзкую писанину. Во времена спутников и первого космонавта вдруг вылезает из мрака прошлого мрачное ничтожество… Как-то так получилось, что не встречался полковник в своей жизни с человеческой подлостью. Стоял на границе, на меже правды и лжи, честности и подлости, привык, что ложь, коварство, все грязное и омерзительное наползает оттуда, из-за рубежа, имел задание не пускать их на свою землю. Окружали его всегда прекрасные хлопцы с чистыми душами, частные офицеры, измученные бессонными ночами, сохранил он по-детски доверчивое отношение к людям — и вот на тебе!

«Направляю в высшие и низшие инстанции, чтобы…» А чтоб ты не рождался, проклятый аноним! Ты запачкал не только тех двух, что случайно нашли свое счастье на самом краю нашей земли, — ты опоганил и меня, и всех, кто прочитает твою писанину!

Но хуже всего то — и полковник осознавал это с каждым мгновением все больше, — что аноним и впрямь попал в больное место. Он приводил факты, его доводы звучали так убедительно… А что, если в самом деле? Граница шуток не любит. Тут не имеешь права отмахнуться и к обеду забыть все, что услышал утром. На то ты и стоишь на границе, чтобы не пустить сюда врага, разгадать все его коварные замыслы. А что, если в самом деле?… Использовать красивую женщину… Хотя Богдана, кажется, не так уж и красива. Просто необычна. Надо иметь особый вкус, чтобы влюбиться именно в такое хрупкое существо… Трудно допустить, чтобы где-то в далеких разведческих штабах велось на каждого нашего начальника заставы специальное досье с упоминанием всех привычек, склонностей, вкусов, как это делал когда-то Наполеон. Но ведь тот велел составлять такие досье только на вражеских генералов. Если приняться еще и за полковников, майоров, капитанов — нужно засадить за эту работу миллион человек! Невероятно, чтобы вот так, не успел новый начальник заставы прибыть на место службы, а враг тут как тут, уже все знает, все ведает и на тарелочке с голубой каемочкой подносит капитану именно такую женщину, о какой тот мечтал всю жизнь!

Простое совпадение: необычной внешности и души женщина попадает на заставу (не он ли сам и определил маршрут певицы!), где одиноко живет отчаянный романтик-капитан, а уже дальше все идет так, как оно и должно идти в нормальной жизни. Что же касается романтичности капитана Шепота, то тут никаких сомнений быть не может, хотя в характеристике ему и записали: «Скромный, сдержанный…» У штабистов — всего-навсего десяток слов, в которые они пытаются впихнуть всю пестроту людских характеров. Самому Нелютову когда-то один из таких энергичных служак накарябал: «Командным голосом не владеет…» Попался бы ты мне сейчас, я б тебе показал командный голос!

Но что же делать с анонимкой? Полковник закурил цигарку, чтобы хоть дымом продезинфицироваться от микроботворного доноса, но не помогал и дым. Бацилла, занесенная анонимом, уже проникала внутрь, уже она там умножалась, расползалась по клеткам, угрожала охватить холодной эпидемией подозрения весь организм, не пощадив ни ума, ни сердца.

И вот уже полковник, поддавшись слабости, по упроченному руслу службистики думает о том, чтобы посоветоваться с кем следует и создать соответствующую комиссию, пусть она проверит все, изучит, доложит, а уже потом он… они… Стоп!

Полковник схватил письмо, сложил его вдвое, вчетверо, взял за кончики, рванул раз, другой. Раздирал донос долго, с наслаждением. Когда уже рвать дальше было нечего, порвал и конверт (ясное дело, без обратного адреса и с размазанным почтовым штемпелем, как-будто доносчик гам орудовал на почте во время отправки корреспонденции), сложил все кучкой в пепельницу, зажег спичку, поднес к бумаге. Горело долго и неохотно. Аноним напоследок оказывал ожесточенное сопротивление, а когда остатки письма все-таки испепелились, корреспондент завладел тайными пружинами памяти полковника, вцепился в нее клещом, и Нелютов почувствовал, что не изгонит его оттуда никакой ценой.

Он вызвал машину и поехал домой. Когда-то было у него намерение написать книжку о событиях в Бескидах после войны. Заботливо вел записи, разыскивал иностранные материалы, собирал документы, смеялся, что станет кандидатом исторических наук и отобьет хлеб у какого-нибудь кабинетчика. Но потом пришло увлечение археологией, в ней он нашел успокоение для души и забыл о давнишних планах. Археология не угрожает столкновением с такими проявлениями подлости, как это выпало ему сегодня. Чего-чего, а доносов, кажется, еще не выкопал ни один из археологов. Хотя как знать! Египетские фараоны, римские и византийские императоры держались в основном не только силой легионов, но и тайными разведчиками. Уже тогда пытались пронумеровать каждого гражданина и записать все его мысли, чтобы своевременно узнать, откуда следует ждать угрозу для властителя.

Нелютов долго листал пожелтевшие газеты, копии распоряжений, акты о злодеяниях. Газеты со всего мира: советские, польские, чешские, немецкие, английские, американские. В большинстве куцые сообщения о бандеровских акциях и злодеяниях, корреспонденты не могли похвастать развернутой информацией, неуловимые националистические начальники не давали им интервью. Если и печатались их исповеди, то назывались они уже не интервью и не заявлениями для печати, а показаниями перед судом. Однако… Два британских журналиста Джон Куртис и Дерек Робинсон странным образом (так и поныне неизвестно, кто помог им, кто дал точные данные, где надо искать бандеровцев и польских националистов из банд НСЗ) пробрались в бандеровские схроны, провели там несколько зимних месяцев, присутствовали на бандеровских маршах против регулярных войск и беззащитных местных жителей, наблюдали экзекуции, моления националистов (у них был даже свой священник!), восторженно описывали подземный бандеровский госпиталь, в котором хозяйничал опытный специалист-европеец: бывший штабсарцт гитлеровской армии, воспитанник Марбургского университета, доктор медицины. Куртис и Робинсон сделали много снимков, которые тайно (неисповедимы пути не только господни, но и дьявольские!) переправляли в Лондон и Нью-Йорк, и газеты печатали эти снимки на первых полосах, рядом с фотографиями, на которых президенты и премьеры принимали верительные грамоты от вновь аккредитованных иностранных послов, рядом с изображением модных кинозвезд, нефтяных королей, высоких церковных прелатов и наглых уголовных преступников, ограбивших банк, поезд с золотом или знаменитую картинную галерею.

Среди снимков полковник натолкнулся на один, где на фоне далеких горных вершин стояли трое: высокий молодой красавец, именовавшийся, как свидетельствовала подпись, священником Прорвой, коренастый широкомордый человечек — куренной Гром и лупоглазый надутый немец, тот самый доктор-европеец, имени которого корреспонденты не приводили, ссылаясь на честное слово, которое они дали доктору. У священника и куренного имена, конечно, подложные, их можно было назвать как угодно, это дела не меняло. Но одно совпадало: действительно священник и действительно молодой. Не похожий ничем на Богдану, может, и не родственник ей, может, вообще анонимное письмо — сплошная клевета, но лучше все-таки сделать так, чтобы развеять все сомнения.

Легче будет не только ему — прежде всего легче будет тем двум. Пусть переживут небольшую встряску, зато потом больше ничто не будет угрожать их счастью. Конечно, все это глупости про влияние дядюшки на племянницу и про использование Богданы врагом, все это не стоит выщербленной копейки. Сколько ей было лет тогда? Пять, от силы — десять! Но для анонима годятся даже младенцы. Он может взять под подозрение уже сам факт вашего появления на свет.

Нелютов поехал на заставу капитана Шепота. Терпеливо выслушал все рапорты, просмотрел все планы занятий, заглянул в сушилку одежды, на кухню — все оттягивал неприятную минуту. Наконец, когда уже не было сил подавлять в себе отвращение к тому, что клубилось в его памяти, пораженной заразными бактериями анонима, он повел капитана прочь от заставы; не ведая, попал как раз между тех буков, где когда-то впервые шли Богдана и Шепот, только теперь буки были в густой листве, а внизу зеленела нежная трава и несмело поднимались яркие головки лесных цветов.

— Что-то жены твоей не видно, — сказал Нелютов, пожевывая травинку, сорванную на ходу.

— Поехала к матери… Мы… неудобно об этом, товарищ полковник. Но… Я гоняю ее к врачу время от времени… сына ждем…

— Вишь! А командир отряда ничего и не знает! Сына ждешь? Что же тут неудобного? Это, брат ты мой, очень здорово! Еще один пограничник будет! А вот у меня — одни дочки… Три дочери и жена — четыре женщины в доме. Сам уже чувствую, что обабился…

— Ну что вы, товарищ полковник… — Называй меня Андреем Васильевичем. Тебя как: Микола Иванович?

— Так точно, товар… Андрей Васильевич. Но самое удивительное: Богдана тоже Ивановна. Хотя отец у нее был белорус.

— Кстати, ты знаешь об ее отце? Она что — сирота?

— Теща рассказала мне все. Трагическая история. Зарубили его бандеровцы. Потерявшего сознание от пыток, впихнули за детскую парту и… Парту специально из села в лес привезли.

— Те могли. Я тут видел да ты и сам хорошо знаешь, служил тут тогда… Ну, а про… твоего тестя… Это точно?

— Теперь это установлено точно. Тогда — и это самое страшное — и тещей заинтересовались: бандеровская семеечка, брат и муж в бандах…

— И брат? Что за брат?

— Да был такой… Началась волокита… С маленьким ребенком, одинокая, заступиться некому… Спасла мою тещу одна учительница. Она теперь заведует библиотекой в нашем местечке… Тогда она убежала из села, на которое напали бандеровцы, побежала к лесничеству, там се укрыл отец Богданы. Но утром бандиты добрались до лесничества, нашли беглянку, забрали вместе с нею и хозяина усадьбы… Может, и не нашли бы, так как там было хорошо оборудованное укрытие в коморе, но среди бандитов оказался и брат моей тещи Ярема Стыглый, он, видимо, и выдал. Потом освятил топор, которым отрубили голову… и должны были зарубить учительницу, но она в последний миг растолкала охрану и бежала…

— Та-ак, — полковник даже остановился. — Ты что — допрашивал тещу? Такие подробности…

— Она сама рассказывает, как только встретимся… До сих пор не может успокоиться. Вспоминает своего Ивана… Когда-то у нас в селе была баба Бородавчиха, мать ее приглашала, когда мазала в хате. Баба Бородавчиха очень хорошо умела подводить печь и лежанку. Ну, и всякий раз она рассказывала, как бандиты в гражданскую убили ее брата Андрея. Никогда не могла рассказать до конца, вспоминала все новые и новые подробности, ничто в мире ее не трогало, только смерть любимого брата. И как же она рассказывала! Просто вырисовывала словами!.. Так и моя теща… Трагическое переплетение обстоятельств, жестокое убийство мужа, малый ребенок, одинокая женщина в далеком лесничестве… И нигде ни единой родной души. Единственный родной ей человек — ее собственный брат Ярема — оказался убийцей… Чрезвычайно пестро прошлое у этого человека, хотя было ему всего двадцать с небольшим лет: и иезуит, и капеллан дивизий СС «Галиция», и бандеровский священник… Самое удивительное, что эта учительница, убежав от бандеровцев и проблуждав всю ночь в горах, налетела на пограничный дозор. Как раз в том дозоре старшим был я…

— Ну-ну, — уже совсем обрадованным голосом поощрял полковник капитана к рассказу. Вот чего не знал аноним и не мог знать! Вот где его поражение! Вот где его разгром!

— Начальник заставы сообщил в отряд… На бандеровцев послали войска. Учительница их вывела точно на скрытый в горах лагерь…

— Ты хоть видел ее теперь? — спросил полковник. — Все ж таки — спаситель…

— Какой там спаситель! Она сама себя спасла. Мужественная женщина, не испугалась, выскочила у них из-под носа. Рассказывала, как шуганула в пропасть, как катилась по крутому бесконечному склону, как бежала всю ночь через снега и черторои!..

— Так это ты, наверное, тогда с бандеровцами столкнулся?

— Это уже некоторое время спустя, когда остатки недобитых бандитов попытались прорваться через границу… Рядовые, чтобы отвлечь внимание и оттянуть на себя все наши силы, вступили в перестрелку с дозором, начальник повел заставу на место боя, а тем временем их начальники решили прошмыгнуть у самой заставы в Словацкие горы… Ну… Случай помог, что именно я преградил им путь… Пришлось принять неравный бой и… Может, где-то там лежит и мой теперешний родич…

— Говорят, жив он… за границей, — попыхивая папиросой, небрежно проронил полковник.

— Не знаю. Тогда все считали, что не прорвался никто. А может, и выскользнул какой-нибудь… Я уже не помнил ничего, был тяжело ранен… Теща говорит, что брат ее с тех пор больше не подавал голоса. Перед тем она его прятала после СС в тайнике, сделанном мужем… А как перешел к лесным бандюгам, так уже больше не появлялся…

— Ну, пусть и не появляется. А то встретим как следует.

Полковник затоптал папиросу. С таким бы желанием он втоптал в землю и анонима! Найти бы его, мерзавца, да проучить как следует! Но где ты станешь его искать? Да и не имел полковник Нелютов ни времени, ни желания на такое дело. Может, возьмется за него одна из инстанций, на которую он полагался, рассылая свою грязную писанину! Хотя бы!

Еще немного походили между буков. Нелютов подумал было, не оказать ли капитану про анонимку, посмеялись бы вдвоем над клеветником. А потом решил: не надо! Зачем портить настроение еще одному хорошему человеку? Вот ходит возле него, счастливый человек, счастливый всем: службой, жизнью, любовью, своим местом в жизни. А узнает, как подбираются кроты под него, и пропал покой, пропала уверенность в собственных силах, пропало счастье! Разве ж может человек быть счастливым после анонимки!

А капитан нравился полковнику все больше. Парни-штабисты удивительно метко охарактеризовали его: «Скромный, сдержанный…» И о том, что он, Нелютов, командным голосом не владеет, тоже правильно когда-то писали. Ибо не всегда и надо владеть командным голосом.

Прощаясь, он подмигнул Шепоту:

— На крестины пригласишь?

— Непременно, — ответил капитан, и его бровь так симпатично поднялась, словно бы приветствуя полковника, что Нелютов уж совсем легко засмеялся и добавил уже из машины:

— Только чтобы сын был, а то дочки мне уже… Ох!