На берегу в Порт-Ройале толпились чуть ли не все его обитатели. Они явились поглазеть на капитана Моргана, который разграбил Панаму. Одетые в китайские шелка благородные дамы не могли не прийти — как-никак Генри Морган принадлежит к именитой семье, он же племянник бедного милого вице-губернатора, павшего в сражении. Моряки явились потому, что он был моряк, мальчишки — потому что он был пират, девушки — потому что он был герой, купцы — потому что он был богат, рабы — праздника ради. Шлюхи, подкрасившие губы соком ягод, останавливали взгляд беспокойных глаз на мужчинах, стоявших в одиночестве, а совсем еще юные девочки лелеяли в сердце святую надежду, что великий человек посмотрит в их сторону и вдруг поймет, что перед ним — воплощение его мечты.
В толпе стояли матросы, хваставшие тем, что самолично слышали, как умеет ругаться капитан Морган, а также портные, шившие ему панталоны. Каждый человек, который когда-нибудь видел капитана Моргана и слышал его голос, собирал вокруг себя восхищенных поклонников. Эти счастливцы как бы заимствовали у него частицу славы.
Рабы-негры, отпущенные с плантаций в столь знаменательный день, смотрели огромными пустыми глазами на покачивающийся в бухте галеон. Их хозяева прохаживались среди простонародья, во всеуслышание сообщая, что они скажут Генри Моргану, когда он будет у них обедать, и какие советы дадут ему. Тон их был небрежным и веселым, словно они частенько принимали у себя в доме людей, ограбивших Панаму. Двое-трое содержателей таверн выкатили на берег бочонки вина и бесплатно угощали всех желающих. Свою прибыль они намеревались получить, утоляя жажду, которую сейчас только раздразнивали.
На небольшой пристани ожидали приближенные губернатора — бравые молодцы, все в галунах и серебряных пряжках. Солдаты с пиками придавали встрече надлежащую официальность. Море накатывало на песок веера пологих волн. Приближался полдень, и солнце пылало в небе раскаленным добела тиглем, но никто не замечал жары. Для людей на берегу существовал только галеон, покачивающийся в бухте.
Миновал полдень, и только тогда Генри Морган, следивший за берегом в подзорную трубу, решил отправиться в город. Выбор времени и мизансцены диктовались не только его тщеславием. В ночной темноте к борту галеона приткнулся челнок, привезший весть, что его могут арестовать за победу над врагами короля. Генри решил, что восторги горожан должны склонить чашу весов в его пользу. И все утро с одобрением наблюдал возрастающее возбуждение толпы.
Но теперь его шлюпка была спущена, и матросы заняли свои места. Едва она приблизилась к берегу, как зеваки разразились приветственными криками, которые быстро слились в оглушительный рев. Люди подбрасывали шляпы, прыгали, приплясывали, гримасничали, перекликались друг с другом. С пристани к Генри потянулись руки, когда он еще не успел встать. Едва он выпрыгнул из шлюпки среди посланцев губернатора, как солдаты построились вокруг них и с пиками наперевес принялись расчищать дорогу сквозь толпу толкающихся, дерущихся зрителей.
Генри с тревогой покосился на строй солдат.
— Я арестован? — спросил он у ближайшего из бравых молодцов.
— Арестованы? — расхохотался тот. — Конечно, нет! Мы бы не посмели вас арестовать, даже если бы хотели. Чернь разорвала бы нас в клочья. А если бы нам все же удалось посадить вас за решетку, они разобрали бы тюрьму по камешку голыми руками, чтобы освободить вас. Сэр, вы не представляете себе, что вы такое для этих людей. Все эти дни они только и говорили, что о вас. Но губернатор желает видеть вас немедленно, сэр. Сам он не мог быть здесь по понятным причинам.
Так они добрались до губернаторского дворца.
— Капитан Морган, — сказал губернатор Моддифорд, когда они остались наедине, — не знаю, сообщу ли я вам хорошие новости или дурные. Известие о вашем завоевании достигло ушей короля. Нас обоих вызывают в Англию.
— Но у меня было предписание…
Толстые щеки и плечи губернатора заколыхались в скорбном отрицании.
— О предписании, капитан, я бы на вашем месте умолчал, хотя и выдано оно мной самим. Там есть статьи, которые могут нас обоих поставить в ложное положение. Хотя нам и так грозит виселица. Впрочем, не знаю, не знаю… Разумеется, сейчас между Испанией и Англией мир, но отношения остаются прохладными, весьма и весьма. Король сердит на нас, но, полагаю, несколько тысяч фунтов, врученные кому следует, могут смягчить его гнев, в каком бы он ни был бешенстве. Английский народ с ликованием узнал о столь славной победе. Будьте спокойны, капитан. Я, во всяком случае, спокоен. — Он выразительно посмотрел на Генри. — Надеюсь, в нужную минуту у вас найдутся эти тысячи?
Генри произнес официальным тоном:
— Я старался служить моему государю, следуя духу его воли, а не букве политической игры… — Затем он добавил: — Право, сэр Чарльз, мне есть чем заплатить за королевскую милость, пусть это обойдется и в полмиллиона. Говорят, король добрый человек и большой знаток женской красоты, а мой опыт свидетельствует, что этому всегда сопутствует нужда в деньгах.
— И еще одно, капитан, — с некоторой неловкостью сказал губернатор, — некоторое время тому назад ваш дядя был убит. Его дочь живет здесь у меня. Сэр Эдвард умер почти неимущим. Разумеется, мы, как вы понимаете, будем рады, если она навсегда останется с нами, но, боюсь, ей это несколько в тягость. Мне кажется, ее смущает мысль, что ей благодетельствуют. Разумеется, вы позаботитесь о ней. Сэр Эдвард погиб благородно, он заслужил благодарность короля, но, к сожалению, благодарности короны денежной стоимости не имеют.
Генри улыбнулся.
— Мой дядя мог погибнуть только самым благородным образом. Я уверен, что мой дядя делал все — да-да, даже ногти подстригал — так, словно с него не спускали злорадных глаз знатнейшие придворные. А как он скончался? Произнес краткую достойную случая речь? Или плотно сжав свои проклятые узкие губы, словно смерть неприлична людям, занимающим его положение? Что за человек! Его жизнь сводилась к простой, но эффектной роли, которую он неплохо играл. — Тон Генри был шутливым. — Я ненавидел дядю. Мне кажется, я его побаивался. Он принадлежал к весьма немногим людям, которые были способны внушить мне страх. Но скажите, как он умер?
— Шептались, что один раз он застонал. Я выяснил, как возникли эти слухи, и оказалось, что какой-то лакей спрятался за занавесом. Без сомнения, он и распустил их.
— Жаль! Жаль! Какая жестокая насмешка судьбы — запятнать безупречную жизнь, не совладав с выдыхаемым воздухом! Но теперь я его больше не боюсь. Если он застонал, значит были в нем и человечность, и слабость. Я презираю, но и люблю его за это. Что до моей кузины, будьте спокойны, я избавлю вас от хлопот о ней. Мне кажется, я ее помню: высокая девочка с белокурыми волосами, девочка, которая очень скверно играла на арфе. То есть мне казалось, что скверно, а возможно, что и превосходно.
Моддифорд заговорил о том, чего уже давно хотел коснуться:
— Я слышал, что в Панаме вы встретили Красную Святую и отпустили ее за выкуп. Как это было? Говорили, что она — жемчужина из жемчужин!
Генри покраснел.
— Ну-у, — протянул он, — по-моему, легенда ей польстила. Бесспорно, она очень недурна собой и, наверное, способна пленить некоторых мужчин. Но она не принадлежит к женщинам, которых я нахожу достойными восхищения. Понимаете ли, она несдержанна в выражениях, и рассуждала о вещах, которых, мне кажется, женщинам касаться не подобает. К тому же она ездит верхом по-мужски и фехтует. Короче говоря, в ней нет той стыдливости, которую мы привыкли находить в женщинах благородного происхождения.
— Но как любовница… Только как любовница?..
— Видите ли, я получил за нее семьдесят пять тысяч дублонов. На мой взгляд, не родилась еще женщина, ради которой стоило бы отказаться от этой суммы.
— Такой выкуп! Но почему за нее дали столько?
— Наведя справки, я выяснил, что ее ждет большое наследство. Ну, и как я уже сказал, она очень недурна собой, хотя, конечно, легенда ей польстила.
Тем временем в другой комнате леди Моддифорд наставляла Элизабет.
— Душенька, вижу, я должна поговорить с вами как мать. Я думаю только о вашем будущем. Нет никаких сомнений, что ваш кузен позаботится о вас, но будете ли вы счастливы? То есть всецело завися только от его щедрости? Однако взгляните на него по-иному! Он богат, приятен лицом. Вы понимаете, душенька, что тут деликатничать нельзя. И даже не так уж и желательно, мне кажется. Почему бы вам не выйти замуж за вашего кузена? Не говоря уж обо всем остальном, вы окажетесь тогда единственной женщиной на свете, которой не в чем будет упрекнуть родню мужа…
— Но, леди Моддифорд, — кротко возразила Элизабет, — то, о чем вы говорите… Ведь, кажется, браки между двоюродными братьями и сестрами считаются недозволенными?
— Ничуть, душенька. Ни установления церкви, ни установления государства нигде этого не запрещают, а что до меня, так, по-моему, подобные браки вообще предпочтительнее. Сэра Чарльза и вашего кузена вытребовали в Англию. Сэр Чарльз полагает, что речь может пойти о возведении в рыцарский сан. Тогда вы станете леди Морган и будете богаты.
Элизабет задумалась.
— Я видела его только раз какую-то минуту, и, если не ошибаюсь, мне он не очень понравился. Такой он был возбужденный, весь красный. Но держался он почтительно и учтиво. Мне кажется, он хотел узнать меня поближе, но отец… вы ведь помните его… Может быть, из него выйдет хороший муж, — докончила она.
— Душенька, из любого мужчины выйдет хороший муж, если за него взяться, как следует.
— Да, пожалуй, так будет лучше всего. Мне надоело, что меня жалеют за мою бедность. Но он сейчас окружен такой славой, заметит ли он меня, как вы думаете? Позволит ли ему гордость снизойти до нищей кузины?
— Милая Элизабет, — твердо сказала леди Моддифорд, — неужели вы до сих пор не поняли, что почти любая женщина может выйти за любого мужчину, если только не помешает другая женщина? Но я уж пригляжу, чтобы вам никто не встал поперек дороги. Можете на меня положиться.
Элизабет приняла окончательное решение.
— Ах, знаю! Я сыграю ему. Я слышала, как музыка чарует необузданных мужчин. Я сыграю ему новые пиесы — «Состязание эльфов» и «Господь дарит успокоенье душе усталой».
— Нет-нет! — перебила леди Моддифорд. — Ни в коем случае! На вашем месте я не стала бы… Вдруг он не любит высокую музыку? Есть способы надежнее…
— Но вы же сказали, что это прелестные вещицы, вы так сами сказали! И я ведь читала, как музыка трогает мужчин — они еле выдерживают!
— Хорошо-хорошо, душенька! Сыграйте ему, если вам так хочется. Быть может, он… Но сыграйте ему что-нибудь. Быть может, у вас в роду… То есть я хотела сказать, что любовь к музыке у вас, возможно, фамильная черта. Но, разумеется, вы понимаете, что вам следует восхищаться им и чуть-чуть его побаиваться. Пусть он почувствует, что вы несчастное, беспомощное создание, со всех сторон окруженное тиграми. Впрочем, сами придумайте, как это лучше устроить. Во всяком случае, первый шаг вам уже облегчен — ведь вы можете сразу же отдаться под его защиту! — Она вздохнула. — Право, не знаю, что мы делали бы, если бы не нуждались в защитнике. Даже вообразить не могу, как бы иначе сэр Чарльз собрался с духом сделать мне предложение! Бедняжка немел от страха. Однажды мы сидели рядом на скамье под деревом, и я все глаза высмотрела, ища, чего бы мне испугаться. Мы просидели так часа три, не меньше, но в конце концов на дорожку выползла крохотная змейка, и я в ужасе припала к его груди. Нет, не представляю себе, что мы делали бы, если бы нам не у кого было искать защиты. Сэр Чарльз держит особого сторожа, который дни и ночи напролет следит, чтобы в сад не забралась змея. А я, знаете, всегда любила змей. И девочкой держала дома целых трех.
На следующее утро леди Моддифорд свела их вместе и удалилась, едва позволили приличия.
Элизабет посмотрела на своего кузена с боязливым трепетом.
— Какие великие, ужасные деяния совершали вы в океане, капитан Морган! При одной мысли о них кровь стынет в жилах! — произнесла она, запинаясь.
— Они были не столь уж великими и не слишком ужасными. Ничто не бывает таким хорошим или таким дурным, каким выглядит в описаниях.
А про себя он подумал: «Я неправильно судил о ней. Совсем неправильно. Она ничуть не спесива. Наверное, се отец… этот дьявол, внушил мне неверное мнение о ней. Нет, она очень мила».
— Ах, я уверена, что ваши деяния были великими, хотя из скромности вы не хотите это признать, — тем временем продолжала она застенчиво. — Знаете, как я трепетала, слушая рассказы о вас, как надеялась, что вас не постигло никакое горе, что вы не терпите никакой нужды!
— Неужели? Но почему? Мне казалось, вы меня даже не заметили.
Ее глаза наполнились слезами.
— У меня ведь было свое горе.
— Я знаю. Мне рассказали про ваше горе, и я вас очень жалел, кузиночка Элизабет. И надеюсь, вы позволите мне помочь вам в вашем горе. Элизабет, вы не сядете поближе ко мне?
Она стыдливо посмотрела на него.
— Если хотите, я вам сыграю, — сказала она.
— О… да-да, пожалуйста.
— Это «Состязание эльфов». Слушайте! Различаете, как их ножки бегут по траве? Все говорят, что это прелестная вещица. — Ее пальцы аккуратно пощипывали струны.
Генри порхающие по арфе руки показались очень красивыми. Он забыл про музыку, следя за ее руками. Точно две белые бабочки, такие изящные и трепетные! Даже страшно прикоснуться к ним, столь хрупкими они кажутся, и все же хочется их нежно гладить. Вещица завершилась громкими басовыми аккордами. Ну, вот и все. Когда перестала дрожать последняя струна, он сказал:
— Вы играете очень… очень аккуратно, Элизабет.
— О, я играю ноту за нотой, как они расположены, ответила она. — Я никогда не забываю, что композитор разбирался в своем деле лучше меня.
— Справедливо. И слушать вас — большое удовольствие. Утешительно знать, что все будет точно на своем месте, даже ноты. Вы избавились от несносной вольности, которую я замечал в игре некоторых девиц и молодых дам. Манера эта, конечно, мила, непосредственна, душевна, но разрешает небрежность, как уступку страсти. Да, с возрастом мне все больше нравится видеть именно то, чего я ожидал. Зыбкость только мешает. Случай утратил надо мной прежнюю власть. Я был глупцом, Элизабет. Я отправлялся в плавание за плаванием, ища нечто… да, пожалуй, нечто несуществующее. А теперь я утратил былые несбыточные желания, и если и не стал счастливее, то обрел тихое спокойствие.
— Как мудро и по-житейски умно, и чуточку цинично! — заметила она.
— Если тут есть мудрость, значит, мудрость — это жизненный опыт. И как я мог бы обходиться без житейского ума? Ну, а цинизм — всего лишь мох, который налипает на камень.
— Во всяком случае, это очень тонко замечено, — согласилась она. — Наверное, вы были знакомы со многими такими девицами и дамами?
— С какими девицами и дамами, Элизабет?
— Ну, с теми, кто играл плохо.
— А-а! Да, с некоторыми доводилось.
— И вы… вам… они нравились?
— Я терпел их, потому что они были хорошими знакомыми моих хороших знакомых.
— И они в вас влюблялись? Я знаю, что спрашивать об этом не принято, но вы же мой кузен, почти мой… мой брат.
— Некоторые утверждали, что да… Но, подозреваю, их прельщали мои деньги.
— Не может быть! Но я вам сыграю еще. Теперь — печальную пиесу. «Господь дарит успокоенье душе усталой». Я считаю, что необходимо сочетать более легкую музыку с серьезной.
— Да, — сказал он. — Да-да, конечно.
И вновь ее пальцы принялись трудолюбиво пощипывать струны.
— Очень красиво и печально, — сказал Генри, когда Элизабет кончила. — Мне очень понравилось, но не кажется ли вам, Элизабет, не кажется ли вам, что шестую струну от того конца следовало бы… немного подтянуть?
— Ах, я ни за что на свете не позволю, чтобы ее трогали! — вскричала она. — Когда мы с папа покидали Англию, он пригласил человека… настройщика арф, и поручил ему привести ее в полный порядок. Я буду очень мучиться из-за папа, если арфу будут трогать. Он терпеть не мог, когда трогали вещи.
После этой вспышки они несколько минут сидели молча, а потом она умоляюще заглянула ему в глаза.
— Вы не сердитесь на меня из-за струны, кузен Генри? Просто у меня чувства очень глубокие! Что я могу с ними сделать?
— Нет, конечно, я не сержусь.
Она такая хрупкая и беспомощная, подумал он.
— И куда вы собираетесь поехать теперь, когда вы разбогатели, покрыли себя славой и осыпаны почестями?
— Не знаю. Я хочу жить в незыблемости и предугаданности.
— Ах, это именно то, чего хочется мне! — воскликнула она. — Значит, мы в чем-то похожи. То, чего не ищешь, само к тебе приходит, я так считаю. И я почти всегда наперед знаю, что со мной будет, потому что очень-очень надеюсь, а потом сижу и жду.
— Да, — сказал Генри.
— Смерть папа была большим ударом, — сказала она, и вновь ее глаза наполнились слезами. — Так ужасно остаться сиротой без… почти без родственников и друзей. Разумеется, Моддифорды были со мной очень добры, но ведь заменить мне близких они не могут! А-а-х! Мне было так одиноко. И ваш приезд, кузен Генри, так меня обрадовал хотя бы потому, что мы с вами одной крови. — Ее глаза блестели от слез, нижняя губка жалобно дрожала.
— Не плачьте! — ласково сказал Генри. — Вам не нужно больше ни о чем тревожиться, Элизабет. Я здесь, чтобы снять с ваших плеч все заботы. Я буду помогать вам и беречь вас, Элизабет. Дивлюсь, как вы перенесли поразившее вас горе. Сколько в вас стойкости, если вы сумели держать голову так высоко, когда вашу душу грызла тоска)
— У меня была моя музыка, — сказала она. — Если горе становилось слишком тяжким, я находила утешение в музыке.
— Но теперь, Элизабет, вам и она не понадобится. Когда я отправлюсь в Англию, вы поедете со мной. И всегда будете жить в довольстве и безопасности под моей защитой.
Она отпрянула от него.
— Но о чем вы говорите? Что вы мне предлагаете? — вскричала она. — Ведь это же, кажется, грех, или нарушение закона… когда женятся двоюродные братья и сестры?
— Женятся?
— О! — Она залилась краской, и вновь ее глаза засверкали быстрыми слезами. — О, мне так стыдно! Вы говорили не о том, чтобы пожениться? Мне так стыдно! — Было больно смотреть, как она расстроилась.
«Но в конце-то концов, почему бы и нет? — подумал Генри. — Она миловидна. О ее происхождении мне известно все, а кроме того — в ней воплощена та надежность, та тихая безопасность, за которые я теперь ратую. Если она станет моей женой, ничего выходящего из ряда вон я уже никогда не совершу. А я теперь как будто только тихой безопасности и хочу. К тому же, — завершил он свою мысль, — я просто не могу позволить, чтобы она так страдала».
— Ну, конечно, я говорил о том, чтобы нам пожениться. Как по-вашему, о чем еще мог я говорить? Просто я неуклюж, груб. Я испугал вас, обидел. Но, милая Элизабет, в этом нет ни нарушения закона, ни греха. Двоюродные братья и сестры очень часто вступают в брак между собой. Мы знаем друг о друге все, мы принадлежим к одной семье. Вы должны выйти за меня замуж, Элизабет. Право же, я вас люблю, Элизабет.
— Ах! — пролепетала она. — А-ах! Я и подумать не в силах… То есть мне… мне дурно. То есть у меня голова закружилась. Вы так порывисты в своих поступках. Генри, так неожиданны. Ах, позвольте мне уйти. Я должна поговорить с леди Моддифорд. Она посоветует, что мне ответить.
Король Англии Карл Второй сидел с Джоном Ивлином в уютной библиотеке. В камине весело трещали поленья, и отблески пламени озаряли корешки книг по стенам. На столике перед собеседниками стояли бутылки и рюмки.
— Нынче я возвел его в рыцари, — говорил король. — За две тысячи фунтов он получил прощение и рыцарский сан.
— Что же, две тысячи фунтов… — пробормотал Джон Ивлин. — Кое-какие придворные поставщики весьма порадуются его рыцарству.
— Не в том дело, Джон. Я мог бы получить и двадцать. Из Панамы он увез добрый миллион.
— Ну, что же, две тысячи фунтов…
— Я приказал ему явиться сюда вечером, — сказал король. — От этих моряков и пиратов можно услышать пару другую забавных историй. Но тебя он разочарует. Совсем неотесан, если тут подходит это слово. Впечатление, словно от какой-то бесформенной груды. А ходит он так, будто толкает вперед невидимую клетку, в которой заперт.
— Вы могли бы наградить его титулом, — посоветовал Джон Ивлин. — Как-то жаль упустить миллион, даже не попытавшись прибрать его к рукам.
Доложили о сэре Генри Моргане.
— Входите, сударь, входите! — Король тут же распорядился, чтобы ему дали рюмку вина. Генри испуганно посмотрел на нее и выпил залпом.
— Отлично вы разделались с Панамой, — заметил король. — Лучше было сжечь ее теперь, а не после. Ведь после мы бы ее все равно, так или иначе, но сожгли.
— Я как раз это и подумал, когда взял в руки горящий факел, государь. Свиньи-испанцы хотят заполонить весь свет.
— Знаете, капитан, в свое время пиратство… ах, нет, флибустьерство, будем деликатны, было очень полезно для нас и очень вредно для Испании. Но оно превращается в досадную помеху. Чуть ли не все свое время я трачу на приношение извинений испанскому послу. Я намерен сделать вас вице-губернатором Ямайки.
— Государь!
— Обойдемся без изъявлений благодарности. Я поступаю в соответствии с известной поговоркой. Пиратству надо положить конец немедленно. Эти люди слишком долго играли в мелкие войны.
— Но, государь, я сам был флибустьером! Вы хотите, чтобы я вешал моих товарищей?
— Вот именно, сударь. Кто способен выслеживать их лучше вас, кому известны все их тайные убежища?
— Государь, они сражались бок о бок со мной.
— О-о! Совесть? А я слышал, что вы распоряжаетесь своей совестью, как вам заблагорассудится.
— Не совесть, государь, а жалость.
— Жалость — чувство неуместное в служителе закона или в разбойнике. Человек поступает так, как ему выгодно. Вы сами делом доказали две эти предпосылки. Посмотрим, как вы справитесь с третьей! — ядовито добавил король.
— Не знаю, смогу ли я…
— Раз не знаете, то сможете, — вставил Джон Ивлин.
— Так пейте же! — сказал король совсем другим тоном. — Немножечко веселья нам не помешает, а потом, возможно, и забористая песня. Расскажите нам какую-нибудь историю, капитан, и не забывайте при этом пить. Вино добавляет заглавные буквы и многоточия к хорошей истории, истинной истории.
— Рассказать вам что-нибудь, государь?
— Ну да. Что-нибудь о колониальных красотках, о какой-нибудь маленькой идиллии среди пиратских дел. — Он знаком приказал слуге следить, чтобы рюмка Генри не пустовала. — Я что-то слышал о некой женщине в Панаме. Расскажите о ней.
Генри осушил рюмку. Лицо его все больше краснело.
— Да, про нее можно рассказать, — сказал он. — Она была смазлива, а к тому же наследница огромного состояния. Признаюсь, мне она понравилась. Ей предстояло унаследовать серебряные рудники. Ее муж предложил за нее выкуп в сто тысяч дублонов. Ему хотелось заполучить рудники. Таков был вопрос, государь, и не берусь судить, многие ли мужчины стояли перед подобным выбором! Взять женщину или взять сто тысяч?
Король наклонился вперед.
— Так что же выбрали вы? Скорей скажите.
— Я на некоторое время задержался в Панаме, — ответил Генри. — Как вы поступили бы на моем месте, ваше величество? Я получил и то и другое. А может быть, и больше. Как знать, не унаследует ли эти рудники когда-нибудь мой сын?
— Я бы так и поступил! — воскликнул король. — Вы совершенно правы. Именно так я и поступил бы. Это было умно, сударь. Выпьем, капитан, за предусмотрительность. Как вижу, ваши воинские таланты не ограничиваются только войной. Говорят, вы не потерпели ни единого поражения в бою. Но скажите, не приходилось ли вам терпеть поражение в любви? Это великолепно, это большая редкость, если мужчина признает, что кто-то взял над ним верх в любви. Такое признание ведь идет вразрез со всеми мужскими инстинктами. Еще рюмочку, сударь, и расскажите нам о вашем поражении.
— Не от женщины, государь… Но однажды мне нанесла поражение Смерть. Есть вещи, которые так обжигают душу, что боль не оставляет нас всю жизнь. Вы просили рассказать вам истинную историю. Ваше здоровье, государь! Родился я в Уэльсе среди гор. Мой отец был джентльмен. Однажды летом, когда я был еще отроком, к нам в горы приехала маленькая французская принцесса подышать целительным воздухом. Свита при ней была небольшая, и ей удалось обрести некоторую свободу, потому что отличалась она живостью нрава, своеволием и умом. Как-то утром я увидел ее, когда она купалась в реке совсем одна. Обнаженная, не знающая стыда. Через час — такая уж жаркая кровь струится в жилах ее соотечественниц! — она покоилась в моих объятиях. Государь, никакие мои странствования, никакие красавицы, никакие взятые мной города не дарили мне той радости, какой были напоены дни того счастливого лета. Когда ей удавалось незаметно убежать, мы играли в горах точно юные боги. Но этого нам было мало. Мы хотели пожениться. Она задумала отказаться от своего высокого положения и бежать со мной в Америку… А потом настала осень. И однажды она сказала: «Меня вот-вот увезут, но я не поеду». На другой день она не пришла. Ночью я прокрался к ее окну, и она бросила мне записку: «Я заперта здесь. Меня высекли». Я вернулся домой: что мне оставалось делать? Я не мог сразиться с ними, с дюжими солдатами, которые ее охраняли. Глубокой ночью раздался стук в дверь и крики: «Где найти доктора? Маленькая принцесса отравилась!»
Генри поднял глаза. Король иронически улыбался. Джон Ивлин барабанил пальцами по столу.
— Да? — сказал король. — Да? — Он усмехнулся.
— Ах, стар я стал, стар! — простонал Генри. — Все это выдумки. Она была крестьянской девочкой, дочкой бедного испольщика.
Он, пошатываясь, поднялся на ноги и побрел к двери. Его лицо горело от стыда.
— Капитан Морган, вы забываетесь!
— Я… забываюсь?..
— Существуют определенные знаки вежливости И обычай требует, чтобы вы оказывали их нашей особе.
— Молю о прощении, государь. И прошу вашего разрешения удалиться. Я… я болен. — Отвешивая поклоны, он вышел из комнаты.
Король улыбался, прихлебывая вино.
— Как может, Джон, такой большой военачальник быть таким большим дураком?
Джон Ивлин ответил:
— Чего же вы хотите? Не будь великие люди дураками, от мира уже давным-давно ничего не осталось бы. Как же иначе? Безумие и испорченное зрение — вот основы величия.
— Ты хочешь сказать, что я все вижу искаженно?
— Нет, я ничего подобного не думал.
— Следовательно, ты наме…
— Я еще не кончил с Генри Морганом. У него был талант к пиратству, сделавший его великим. А вы тут же вообразили его великим правителем. И сделали его вице-губернатором. Чем уподобились большинству. Вы считаете, что человек, блистающий в чем-то одном, обязательно будет блистать и на любом другом поприще. Если человеку удаются хитроумные механические игрушки, вы уже полагаете, что он способен командовать огромными армиями или управлять государством. Вы думаете, раз вы хороший король, то должны быть хорошим любовником. И наоборот.
— Наоборот?
— Шутливая альтернатива, государь. Словесный выкрутас, чтобы заслужить улыбку, не более того.
— Ах, так! Ну, а Морган и его безумие?..
— Конечно, он дурак, государь, не то он сейчас ковырял бы землю в Уэльсе или ломал камни в рудниках. Но он чего-то хотел и по глупости решил, что сумеет добиться своего. И благодаря глупости действительно добился… отчасти. Вспомните принцессу!
Король уже снова улыбался.
— Мне еще не встречался мужчина, который говорил бы правду женщинам или о женщинах. Почему бы это, Джон?
— Пожалуй, государь, вы поймете, если сначала объясните, что это за царапина у вас под правым глазом. Вчера ее там не было, и она очень похожа…
— Да-да… неловкий брадобрей. Умеете вы, Джон, оскорблять исподтишка. Порой вы даже не замечаете как. Научитесь владеть собой, если намерены оставаться при королевских дворах на долгий срок.
Генри Морган восседал в судейском кресле в Порт-Ройале. Перед ним на полу слепящим надгробием лежала глыба белого солнечного света. Бесчисленные мушиные оркестры выводили свои надоедливые симонии во всех углах обширного зала. Жужжащие голоса адвокатов и стряпчих вели более громкие партии, но в той же тональности. Сонно бродили судебные приставы, и одно дело сменялось другим.
— Ваша милость, произошло сие пятнадцатого числа сего месяца. Уильямсон вошел в сад Картрайта, дабы самолично убедиться… убедиться, ваша милость, что дерево растет именно так, как описывалось. Но пока он находился там…
Дело было доведено до монотонного финала. Сэр Генри по ту сторону широкого стола сонно пошевелился. Стражники ввели угрюмого бродягу в рубище из рваной парусины.
— Обвиняется в краже четырех сухарей и зеркальца у Имярека, ваша милость.
— Доказательство?
— Его захватили на месте преступления, ваша милость.
— Украл ты или не украл четыре сухаря и зеркальце?
Лицо обвиняемого стало еще угрюмее.
— Я им сказал.
— Ваша милость, — рявкнул стражник.
— Ваша милость.
— С какой целью ты украл означенные предметы?
— По нужде.
— Говори «ваша милость»!
— Ваша милость.
— Какой нужде?
— Сухари, чтоб съесть.
— Ваша милость.
— Ваша милость.
— А зеркальце?
— Зеркальце, чтоб на себя посмотреть.
— Ваша милость.
— Ваша милость.
Преступника увели отбывать срок его заключения.
Затем стражники поставили перед судьей исхудалую женщину с землистым лицом.
— Обвиняется в блуде и притонодержательстве. ваша милость.
— Притонодержательство противозаконно, — с раздражением сказал сэр Генри. — но с каких это пор мы караем людей за блуд?
— Ваша милость, природа этой женщины… Попечение об общественном здоровье… Мы полагали, что суть обвинения ясна.
— А-а! Да-да. Под замок ее! И побыстрее!
Женщина завыла.
Сэр Генри уткнул лоб в ладони и даже не взглянул на очередных арестантов.
— Обвиняются в пиратстве, ваша милость, в нарушении королевского мира, в военном нападении на подданных дружественной державы.
Сэр Генри быстро покосился на обвиняемых. Один был толстячком с выпученными от ужаса глазами, другой тощим, седым и одноруким.
— Доказательства их вины?
— Показания пяти свидетелей, ваша милость.
— Ах, так? Признаете вы себя виновными или нет?
Высокий обнял единственной рукой плечи товарища.
— Признаем, ваша милость.
— Признаете, что виновны? — в изумлении вскричал сэр Генри. — Но пираты никогда не сознаются. Таких прецедентов еще не было!
— Мы признаем себя виновными, ваша милость.
— Но почему?
— Пятьдесят человек видели все своими глазами, ваша милость. Зачем нам отнимать у вас время, запираясь, если пятьдесят свидетелей тут же опровергнут нас под присягой? Нет, мы смирились со своим жребием, ваша милость. Мы не стыдимся ни последнего нашего деяния, ни всей нашей жизни. — Жилистая рука крепче обвила плечи флибустьера, смахивавшего на бочонок.
Несколько мгновений Генри хранил молчание. Потом поднял на них утомленный взгляд.
— Я приговариваю вас к повешению.
— К повешению, ваша милость?
— За шею. Пока в вас не угаснет жизнь.
— Вы сильно изменились, сэр.
Сэр Генри наклонился вперед и вперил взгляд в арестантов, потом его губы растянулись в улыбке.
— Да, — сказал он негромко. — Я изменился. Тот Генри Морган, которого вы знали, это вовсе не сэр Генри Морган, который приговорил вас к смерти. Теперь я убиваю не в свирепых схватках, не в ярости, а холодно — потому что не могу иначе. — Сэр Генри повысил голос. Очистить зал, но поставить охрану у дверей. Я желаю допросить обвиняемых с глазу на глаз.
Когда они остались одни, он сказал:
— Я сам знаю, что изменился, но скажите мне, какие изменения вы заметили?
Бургундцы переглянулись.
— Скажи ты, Эмиль.
— Вы вот в чем изменились, сэр. Прежде вы знали, что вы делаете. Были уверены в себе.
— Вот-вот, — перебил второй. — Теперь вы не знаете… вы больше в себе не уверены. Когда-то вы были самим собой. А такому человеку можно доверять. Теперь же вас словно трое. И доверься мы одному из вас, то опасались бы остальных двух.
Сэр Генри засмеялся.
— Это более или менее верно. Моей вины тут нет, но это верно. Цивилизованность расщепляет человека, а тот, кто не хочет расщепляться, погибает.
— Мы про цивилизованность позабыли, спасибо нашей матери-родине, — злобно пробурчал Антуан.
— Как жаль, что приходится вас повесить.
— А так ли уж это обязательно, сэр? Нельзя ли нам бежать или получить помилование?
— Нет, повесить вас необходимо. Я очень сожалею, но ничего изменить не могу. Это мой долг.
— Но ваш долг по отношению к друзьям, сэр? К людям, которые сражались рядом с вами, мешали свою кровь с вашей…
— Послушай, Тот Бургундец! Долг существует двоякого рода — вспомни хотя бы свою Францию! Ты сослался на один, менее святой. А другой, ненарушимый долг, это, так сказать, долг во имя видимости. Вешаю я вас не потому, что вы пираты, а потому, что мне положено вешать пиратов. Мне вас жаль. Я рад был бы отправить вас в тюрьму, снабдив напильниками, но не могу. Пока я исполняю все, что положено, я остаюсь судьей. Если же я в чем-то уклонюсь, неважно из каких побуждений, меня могут повесить самого.
— Да, это так, сэр. Я вспомнил. — Он повернулся к своему другу, которого била дрожь ужаса. — Видишь, как обстоит дело, Эмиль? Ему трудно говорить нам это, он ведь страдает. Быть может, он таким способом наказывает себя за то, что сделал или не сумел сделать. Быть может, он вспоминает Чагрес, Эмиль.
— Чагрес! — Сэр Генри с интересом наклонился вперед. — Что произошло, когда я уплыл? Расскажите!
— Таких проклятий, сэр, мало кому доставалось на долю прежде или потом. И как только вас не пытали в фантазиях! Пожирали ваше сердце сырым, а душу спроваживали в преисподнюю. Редко когда мне выпадало так позабавиться, сэр, потому что я-то знал, что каждый, кто вас поносит, в душе изнывает от зависти к вам. Я был горд за вас, сэр.
— И они разбежались кто куда?
— Разбежались и погибли, бедные несмышленые ребятишки!
— Ну, не хотел бы я попасть в лапы этих ребятишек! Скажите мне… — Голос сэра Генри погрустнел. — О Панаме… Мы ведь отправились туда, правда? Мы действительно взяли Панаму, верно? И разграбили ее? И вел вас я, так?
— Да. Великолепное было сражение и горы добычи. Впрочем, о ней вы знаете больше пас.
— Порой я сомневаюсь: а правда ли это тело побывало в Панаме? Я уверен, что этот мозг там не бывал. Я рад бы посидеть с вами подольше, потолковать о старых временах, но меня ждет жена. Она всегда пилит меня, если я опаздываю ко второму завтраку. — И он спросил шутливым тоном: — Когда вы желаете, чтобы вас повесили?
Бургундцы зашептались.
— Ну, вот опять — «повесили»! Когда нам хотелось бы сунуть голову в петлю? Да когда угодно, сэр. Нам не хочется доставлять вам лишние хлопоты, но раз уж вы настаиваете, то в любое время, когда виселица и палач будут свободны. — Антуан шагнул к столу. — Эмиль желает предложить вам последнее доказательство своего уважения. Это подарок для вашей супруги — подарок, одна история которого делает его бесценным. Эмиль свято хранил его до последнего дня — и немалый урожай собрал он с этого талисмана, ибо поистине, сэр, в нем заключена волшебная сила. Но Эмиль считает, что талисман отслужил свое, сэр. Он полагает, что таким способом положит конец ходу событий, порожденному его сокровищем. Сам же Эмиль, к несчастью, пользоваться им больше не сможет. Эмиль целует ручку леди Морган и выражает ей свое глубокое почтение с надлежащей благородной учтивостью.
Тот Бургундец уронил на стол розовую жемчужину и быстро отвернулся.
Когда их увели, сэр Генри откинулся в кресле и уставился на жемчужину. Потом сунул ее в карман, вышел на улицу и направился к приземистому белому дворцу вице-губернатора, точно такому же, каким он был при жизни сэра Эдварда. Леди Морган очень мучилась бы, если бы хоть что-то было переделано или переставлено. Она встретила Генри на пороге.
— Мы сегодня обедаем у Воонов. Но что мне делать с кучером? Он пьян. Сколько раз я говорила, чтобы вы запирали свой шкафчик, но вы никогда меня не слушаете. Он прокрался в дом и стащил бутылку с вашей полки. Другого объяснения нет!
— Протяните руку, душенька. У меня для вас подарок.
Он положил ей на ладонь розовую жемчужину.
Несколько мгновений она созерцала розовый овал, щеки ее окрасил румянец радости, но тут же ее взгляд стал подозрительным.
— Что вы такое затеяли?
— Затеял? Я заседал в суде.
— И там нашли вот это? — Ее лицо просветлело. — Понимаю! Вы, наконец, догадались, что вчера я была вами недовольна. Если хотите знать правду, вы были нетрезвы! Все смотрели на вас и перешептывались! Не возражайте! Я видела их и видела вас. И вот теперь вы хотите задобрить меня, мою совесть.
— Наконец догадался! Я догадывался, что вы мной недовольны, еще когда мы возвращались домой, а потом почти до самого утра. Вы правы. Я догадывался. По правде говоря, я даже не сомневался. Но о жемчужине я расскажу вам всю правду.
— Да, конечно, так как знаете, что не сумеете меня обмануть. Когда же, наконец, Генри, вы перестанете внушать себе, будто способны утаить от меня хоть одну свою мысль!
— Но я не думал вас обманывать. Вы не дали мне времени объяснить.
— Чтобы сказать правду, времени требуется не больше, чем…
— Пожалуйста, дослушайте меня, Элизабет. Утром я судил двух пиратов, и они отдали ее мне.
Она улыбнулась улыбкой бесконечного превосходства.
— Отдали ее вам? Почему? Вы их отпустили? Как это было бы на вас похоже! Порой я думаю, что вы так бы и остались одним из них, если бы не я. Мне кажется, вы не отдаете себе отчета. Генри, что это я сделала вас тем, что вы есть — человеком, носящим рыцарский сан, и джентльменом. Вы же сделали себя флибустьером! Но ответьте, вы отпустили этих пиратов?
— Нет. Я приговорил их к смерти.
— А-а! Так почему же они отдали вам жемчужину?
— Душенька, они отдали ее мне, потому что им некуда было ее деть. Конечно, они могли бы преподнести ее палачу, но как-то не совсем ловко осыпать жемчугом того, кто сейчас наденет тебе петлю на шею. По-моему, вряд ли можно подружиться с собственным палачом. А потому они отдали ее мне, я же… — Тут он улыбнулся широко и простодушно. — Я же дарю ее вам, потому что люблю вас.
— Ну, мне нетрудно узнать, что у вас там было с пиратами. А ваша нежность… Вы любите меня, пока я не спускаю с вас глаз, и ни минутой дольше. Я вас знаю досконально. Но я рада, что их повесили. Лорд Воон говорит, что они опасны даже нам. Он говорит, что они того и гляди перестанут допекать Испанию и примутся за нас. Он говорит, что их надо истребить, как бешеных собак, и чем скорее, тем лучше. И каждый раз, когда одним становится меньше, я чувствую себя чуть в большей безопасности.
— Но, душенька, лорд Воон ничего о флибустьерах не знает, тогда как я…
— Генри, почему вы держите меня тут, хотя знаете, что у меня еще тысяча дел? Раз у вас самого свободного времени хоть отбавляй, вы полагаете, что у меня нет других занятий, кроме как помогать вам бездельничать? А теперь возьмитесь за кучера. Я окажусь в очень неловком положении, если он не сможет держаться прямо. Ведь на Джейкобе ливрея будет сидеть мешком, как ее ни ушивай. Я сказала вам, что он пьян? Хоть утопите его, но чтобы к вечеру он протрезвел! А теперь поторопитесь. Я буду мучиться, пока не услышу, что он способен держать спину прямо. — Она уже собралась войти в дом, но повернулась и поцеловала его в щеку.
— А жемчужина очень миленькая. Благодарю вас, дорогой, — сказала она. — Разумеется, я позабочусь, чтобы мосье Банзе оценил ее как следует. Послушав, что говорил лорд Воон, я утратила всякое доверие к пиратам. Возможно, они хотели подкупить вас подделкой!
Сэр Генри побрел к конюшне. Как случалось уже не раз, ему стало не по себе. Время от времени ему начинало казаться, что утверждения Элизабет, будто она знает его досконально, соответствуют действительности. И ему становилось тревожно.
Сэр Генри Морган лежал в огромной кровати. В кровати такой широкой, что его тело под простыней казалось снежным горным хребтом, разделяющим две необъятные равнины. Со стен спальни на него смотрели поблескивающие глаза его предков. Самодовольные усмешки на их губах говорили: «О да, рыцарский сан, как же, как же! Но мы-то знаем, чем ты купил свое рыцарство!» Воздух в комнате был тяжелый, душный и жаркий. Таким всегда кажется воздух в комнате, где кто-то умирает.
Сэр Генри смотрел в потолок. Уже час этот таинственный потолок ввергал его в недоумение. Никакой подпорки в середине — так почему он не падает? Час был поздний. Все в спальне хранили молчание: шныряют вокруг, притворяются привидениями, думал он. Пытаются внушить ему, будто он уже умер. И он закрыл глаза — не то от слабости, не то от равнодушия. Потом услышал, как вошел врач, почувствовал, что пальцы нащупывают его пульс. Затем гулкий самодовольный голос грянул:
— Мне очень жаль, леди Морган. Но сделать больше ничего нельзя. Я даже не знаю, что с ним. Какая-то застарелая лесная лихорадка, должно быть. Можно еще раз отворить ему кровь, но мы уже выпустили много крови, а пользы это словно бы не принесло. Впрочем, если ему станет хуже, я попробую.
— Так он умрет? — спросила леди Морган. Генри подумал, что в ее вопросе было больше любопытства, чем печали.
— Да, он умрет, если только бог его не исцелит. Один лишь бог знает, что ждет его пациентов.
А затем комнату освободили от людей. Генри знал, что его жена сидит возле кровати. Он слышал, как она тихо плачет где-то совсем рядом. «Как жаль, — думал он, — что нельзя отплыть в смерть на корабле, не то она могла бы упаковать мой сундучок. Ей было бы так приятно знать, что я войду в небесные врата с приличным запасом чистого белья».
— Муж мой… Генри… муж мой…
Он повернул голову и с любопытством посмотрел на нее. Его взгляд проник в самую глубь ее глаз. Внезапно им овладело отчаяние.
«Эта женщина любит меня, — сказал он себе. — Эта женщина любит меня, а я и не знал. Мне не дано было узнать такую любовь. Ее глаза… ее глаза… нет, все это далеко превосходит мое понимание. Неужели она меня всегда любила? — Он посмотрел еще раз. — Она близка к богу. По-моему, женщины ближе к богу, чем мужчины. Говорить про это они не умеют, но, черт возьми, это так и светится у них в глазах. И она любит меня. Любила все время, пока пилила меня, допекала и ела поедом… любила, а я даже не знал. Ну, а если бы и знал, так что?» Он отвернулся. Эта печаль была такой огромной, такой жгучей и страшной, что ее невыносимо было видеть. Страшно смотреть, как в глазах женщины сияет ее душа.
Так, значит, он сейчас умрет. Довольно приятно, если смерть — вот такая. Ему тепло, только он бесконечно устал. Вскоре он уснет, это и будет смерть — Сестра Смерть. Он понял, что в комнату вошел кто-то. Его жена наклонилась над ним, и он не отвел устремленный вверх взгляд. Она рассердилась бы, если бы знала, что он может повернуть голову, если захочет.
— Дорогой, пришел священник, — сказала его жена. — Будь с ним милым. О, пожалуйста, выслушай его! Это может помочь тебе… потом.
А! Заботлива, как всегда! Уж она постарается, насколько это будет зависеть от нее, чтобы со Вседержителем был заключен тот или иной договор. Ее привязанность была деятельной силой, но ее любовь — та, что светилась у нее в глазах, — ввергала в ужас.
Генри почувствовал, что его руку взяла теплая мягкая рука. Приятный голос в чем-то убеждал его. Но слушать было трудно — потолок угрожающе покачивался.
— Бог — это Любовь, — говорил голос. — Вы должны уповать на Бога.
— Бог — это Любовь, — машинально повторил Генри.
— Помолимся, — сказал голос.
Внезапно Генри посетило воспоминание детства. У него ужасно болит ухо, и мать держит его в объятиях. Кончиками пальцев она поглаживает его запястье. «Все вздор! — говорит она. (Он хорошо помнит, как она это сказала.) — Все вздор! Бог — это Любовь! Он не позволит, чтобы маленьким мальчикам было больно. Ну-ка, повторяй за мной: «Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться». Словно давала ему лекарство. Точно таким же тоном она скомандовала бы: «Ну-ка, проглоти эту микстуру !» Генри почувствовал, как теплые пальцы священника перебрались на его запястье и принялись поглаживать, поглаживать…
— Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться, — сонно бормотал Генри. — Он покоит меня на злачных пажитях… — Поглаживание продолжалось, но со все большим нажимом. Голос священника стал громким, властным, словно после многих лет терпеливого ожидания церковь наконец-то прибрала Генри Моргана к рукам. Голос звучал почти злорадно.
— Вы раскаялись в своих грехах, сэр Генри?
— В моих грехах? Нет, я о них не думал. Мне надо раскаяться в Панаме?
Священник смутился.
— Ну, Панама была патриотическим завоеванием. Король его одобрил. Да и речь шла о папистах.
— Но каковы же тогда мои грехи? — продолжал Генри. — Я помню только самые приятные и самые тягостные из них. В приятных мне почему-то раскаиваться не по душе. Словно я предаю их, а они ведь были прелестны. Тягостные же грехи несли искупления в самих себе, точно тайные кинжалы. Так как же я могу раскаяться, сударь? Предположим, я переберу всю свою жизнь, называя и оплакивая каждый свой поступок, начиная от выплюнутой соски и кончая последним посещением борделя. Я могу раскаяться во всем, что припомню, но если забуду хотя бы один грех, мое покаяние окажется бессмысленным.
— Вы раскаялись в своих грехах, сэр Генри?
И тут он понял, что не произнес ни слова. Говорить было трудно, язык стал ленивым и неповоротливым.
— Нет, — сказал он. — Я не могу их толком припомнить.
— Ищите в сердце своем алчность, похоть, злобу. Вы должны изгнать скверну из своего сердца.
— Но, сударь, я не помню, был ли случай, когда я нарочно поступал плохо. Да, я совершал поступки, которые после выглядели дурными, но цель у меня всегда была хорошая. — И вновь он понял, что вслух не сказал ничего.
— Помолимся! — произнес голос.
Генри неимоверным усилием заставил свой язык шевельнуться.
— Нет! — вскричал он.
— Но ведь вы молились прежде!
— Да, я молился прежде… потому что моей матери это доставило бы удовольствие. Ей бы хотелось, чтобы я помолился хотя бы один раз — в доказательство, что она хорошо меня воспитала, в подтверждение, что она исполнила свой долг по отношению ко мне.
— И вы готовы умереть без покаяния, сэр Генри? Неужели вы не боитесь смерти?
— Я слишком устал, сударь, и слишком ленив, чтобы задумываться о покаянии. А смерти я не боюсь. Я видел много кровопролитий, но из тех, к кому я питал уважение, ни один не боялся смерти. Нет, только умирания. Видите ли, сударь, смерть — чисто умозрительный вопрос, но умирание — это боль, боль, боль. А эта моя смерть, сударь, пока очень приятна. Нет, сударь, я даже умирания не боюсь. Оно нетрудно и только баюкало бы, если бы меня оставили в покое. Я словно погружаюсь в сон после отчаянных усилий.
Он снова услышал голос священника, но, хотя теплая рука все еще поглаживала его запястье, голос доносился откуда-то издалека.
— Он не отвечает мне, — говорил священник. — Я тревожусь за его душу.
И тут он услышал, что с ним говорит его жена.
— Вы должны помолиться, дорогой. Ведь все молятся. Как вы сможете попасть на небеса, если не будете молиться?
Ну, вот она опять тщится заключить договор с богом. Но Генри не захотел посмотреть на нее. Пусть ее философия простодушна, но глаза у нее столь же глубоки и столь же печальны, как безграничный небосвод. Ему хотелось сказать: «Я не хочу попасть на небеса, когда умру. Я не хочу, чтобы меня беспокоили». Какую суету подняли они вокруг его смерти!
В комнату вернулся врач.
— Он без сознания, — объявил гулкий голос. — Нет, все-таки кровь пустить надо.
Генри почувствовал, как скальпель царапнул ему руку. Это было приятно. Он был бы рад, если бы его опять царапнули, и опять, и опять… но концы с концами где-то не сходились. Ему следовало чувствовать, как он теряет кровь, а вместо этого он ощущал, что в его тело проникает таинственное тепло. По груди и плечам разливался бодрящий жар, словно в жилах у него пело крепкое старинное вино.
И вдруг начались странные перемены. Он обнаружил, что способен видеть сквозь закрытые веки, способен видеть все вокруг, не поворачивая головы. И врач, и жена, и священник, и даже комната отодвигались от него.
«Они движутся, — подумал он. — Я не двигаюсь. Я недвижим. Я центр всего сущего и не могу пошевелиться. Я тяжел, как вселенная. Быть может, я и есть вселенная».
В его сознание вливался низкий сладостный аккорд, звенящий, глубокий органный аккорд, и переполнял его, и словно порождался его мозгом, и наводнял его тело, и изливался на весь мир. С легким изумлением он заметил, что комната исчезла. Он лежал в бесконечном темном гроте, по стенам которого тянулись ряды толстых приземистых колонн из зеленого мерцающего хрусталя. Он по-прежнему лежал на спине, а длинный грот скользил мимо. Внезапно движение прекратилось. Его окружили непонятные существа с детскими телами, тяжелыми вздутыми головами, но без лиц. На месте лица виднелся только плотный гладкий слой кожи. Эти существа говорили и верещали сухими хриплыми голосами. Генри не понимал, как они могут говорить, если у них нет рта.
Очень медленно он понял, что это его поступки и его мысли, живущие у Сестры Смерти. Все они, едва появившись на свет, отправлялись жить у Сестры Смерти. Когда он понял, кто они такие, безликие крошки тесно сомкнулись вокруг его одра.
— Зачем ты меня совершил? — кричал один.
— Не знаю. Я тебя не помню.
— Зачем ты меня подумал?
— Не знаю. Наверное, знал, а потом забыл. Здесь, в гроте, память покидает меня.
Но они продолжали навязчиво спрашивать, их голоса становились все более и более пронзительными, и они заглушили великий Аккорд.
— Мне, мне ответь!
— Нет, мне!
— Оставьте меня, дайте мне отдохнуть, — утомленно сказал Генри. — Я устал, да и все равно мне вам нечего ответить.
Тут он заметил, что все они склоняются перед приближающейся фигурой, поворачиваются ей навстречу, дрожат, падают на колени и с мольбой тянут к ней руки.
Генри сосредоточил свое внимание на неведомом видении. Да это же… К нему шла Элизабет, маленькая Элизабет с золотыми волосами и лицом, полным юной мудрости. Ее стан обвивала гирлянда из васильков, а темные от странного недоумения глаза сияли. Она удивленно вздрогнула, узнав Генри.
— Я — Элизабет, — сказала она. — Ты не пришел повидать меня перед тем, как покинул дом.
— Да. Мне кажется, я боялся заговорить с тобой. Но я стоял в темноте под твоим окном, и я свистнул.
— Правда? — Она радостно улыбнулась ему. — Какой ты милый! Только я не понимаю, почему ты меня боялся, такой маленькой девочки? Дурачок.
— Я не знаю, почему, — ответил он. — Я убежал. Мной владела сила, которая теперь ускользает из всех миров. Мои воспоминания покидают меня одно за другим, точно дряхлые лебеди, улетающие на затерянный в море островок, чтобы умереть. Но ты же стала принцессой? Ведь правда? — спросил он с тревогой.
— Да, может быть. Мне хотелось бы верить, что стала. Я тоже забываю. Скажи, ты правда стоял там в темноте?
Генри заметил одну странность. Стоило ему пристальнее посмотреть на припавшее к земле безликое создание, как оно исчезало. Забавляясь, он переводил взгляд с одного на другое, пока там не осталось ни одного.
— Ты правда стоял там в темноте?
— Не знаю. Может быть, я просто об этом подумал.
Он поглядел на Элизабет, но и она исчезла. Остался только красный раскаленный уголек, но и он быстро угасал.
— Подожди, Элизабет… Подожди! Скажи, где мой отец? Я хочу увидеть моего отца.
Гаснущий уголек ответил:
— Твой отец мертв и тем счастлив. Он боялся изведать даже смерть.
— Ну, а Мерлин?.. Где Мерлин? Если бы мне только удалось его отыскать!
— Мерлин? О нем ты бы должен знать. Мерлин пасет грезы на Авалоне.
С сухим резким щелчком уголек погас. И больше нигде не было никакого света. На мгновение Генри уловил глубокое мелодичное биение Аккорда.