Длинное лицо профессора Телеги вытянулось ещё силь­нее. Он пошевелил бровями и потрогал подбородок. Огля­дел перепуганных ребят. И отозвался довольно спокойно:

– А позвольте полюбопытствовать, какие именно обстоя­тельства служат причиной столь непонятной для меня акции?

– Узнаете при составлении протокола.

– Удивительное дело! Человек приезжает из аэропорта и не успевает оглянуться, как его берут под стражу! Без объяснения! А как быть с Декларацией о правах человека?

– Что вы делали в аэропорту?

– Как что? Два часа назад приземлился на самолёте Ил-62, рейсом из Петербурга.

– Значит, вы утверждаете, что вчера вечером были в Санкт-Петербурге?

– Утверждаю… А что, разве это противоречит Уголов­ному кодексу?

– П-понятно… Значит, у вас есть здесь сообщники…

Если бы Егор Николаевич не подхватил подбородок, тот, наверно, отвалился бы совсем. Но, захлопнувши рот, профессор воспылал, наконец, справедливым негодованием:

– Что такое в конце концов?! Я сяду здесь на крыльце и не двинусь с места. Или тащите меня силой, или объяс­ните, чёрт возьми, в чём вы меня обвиняете!

– Не обвиняю, а пока подозреваю. В попытке рэкета.

– В чё-о-о-ом?! – Егор Николаевич и правда сел на ступень.

– У меня документальные доказательства. Ознакомь­тесь… Нет, нет, из моих рук… – И участковый развернул перед изумленным профессором серую бумагу.

Конечно, все кинулись посмотреть на доказательство. На листе были наклеены вырезанные печатные буквы. Они складывались в строчки:

Э с л и в ы з а в т р а в 1 2 ч а с о в н е п а л о ж и Т е 5 т Ы с р у Б п о Д к а м и н ь н а б и р и г у П и т у х о в к и В а с ж д ё т у ж а с н а я г и б и л ь и р а з о р е н и Е ! К а м и н Ь с с е р ц е м г д е б и с е т к а в н и з у д ы р а . П а л а ж и т е и с р а з у и д и т е п р о ч . К а с м и ч е с к и й м с т и т и л Ь .

– Вчера перед полуночью это письмо было брошено в окно кооператору Лошаткину. Вместе с камнем, – пояснил Кутузкин.

Кто-то неуверенно хихикнул. Профессор Телега странно помычал, словно загонял внутрь неуместный в этой ситуа­ции смех.

– Гражданин младший лейтенант Кутузкин… виноват, Кутузов. Понимаю ваше похвальное стремление разобла­чить опасного злоумышленника и оставить след в героиче­ских летописях органов внутренних дел. Не понимаю дру­гого. Какая связь между этой бредятиной и мною?

– Прямая, гражданин Телега! Вы не станете отрицать, что две буквы в слове “паложите” вырезаны из вашего лич­ного бланка? Я сверил! Образцы всех бланков у меня име­ются!

Профессор пригляделся.

– Ну и что?! Мало ли кто мог таким бланком восполь­зоваться!

– Но это же не газета и широкого распространения не имеет!

– Да я постоянно на этих листках записки пишу!

– Разберемся, – сказал младший лейтенант. – Пройдёмте…

– Я, лейтенант Кутузов, на таком же бланке напишу вашему начальству жалобу, что вы меня оскорбили…

Младший лейтенант Кутузов не хотел жалоб. Он вооб­ще не хотел, чтобы начальство знало об этом деле заранее. Он мечтал раскрыть преступление сам и повысить свои авторитет в славных милицейских рядах (профессор до­гадался правильно). Поэтому Кутузкин сказал менее ре­шительно:

– Не передергивайте факты, уважаемый Егор Никола­евич. Я вас никак не оскорблял.

– Да?! Ну, то, что вы подозреваете профессора уни­верситета в рэкете, это ладно. Встречаются жулики и не с такими чинами. Но как можно заподозрить доктора фило­логических наук в такой чудовищной безграмотности! Вот этого я оставлять не намерен!

– Однако же, – заявил участковый, – эта безграмот­ность могла быть намеренной. Для отвода подозрений.

– Даже намеренно я не в состоянии написать “прочь” без мягкого знака, а “мститель” через “и” после второго “тэ”. Даже под угрозой пистолета! Это противно всей моей сущности!.. Я этого так не оставлю…

Во время шумного объяснения Андрюша и Олик смот­рели друг на друга сперва с испуганной догадкой, потом с грустным пониманием. Наконец Олик протянул тихонько и жалобно:

– Ох и дура-ак…

В этот миг после слов профессора случился как раз пе­рерыв, и тонкий голосок Олика прозвенел в напряженной тишине.

– Кто дурак? – разом подобрался Кутузкин.

–Да не вы, не вы! – испугалась догадливая Варя. – Он хотел сказать… это…

– Что он хотел сказать?

– Постойте-ка! – Профессор ухватил письмо. – Да-да-да! Уважаемые Уки! Не ваш ли хитроумный товарищ взял в прошлый раз со стола мою расписку?

Беспощадный ужас проткнул несчастного Олика ледя­ными иглами. Какой кошмар! Он, Ольгерд Ковальчук, сво­им неудержимым языком предал своего товарища Ука! Не нарочно, конечно, но Пеке-то не легче от этого! Что теперь будет? И с Пекой, и с ним, с Оликом?!

Отчаяние помогло работе мысли. Спасительная догадка мгновенно озарила мозг. Олик выхватил у Кутузкина пись­мо, сжал в тугой комок, запихал в рот. Пожевал, выпучил глаза, мучительно глотнул. Зловещий документ ушёл в жи­вот, который дёрнулся под отглаженной матроской.

Никто не успел опомниться. Лишь через несколько се­кунд профессор встал со ступеньки, взял Олика за плечи. Слегка тряхнул. Может быть, хотел услышать шелест бу­маги в пищеводе? Потом он громко сказал в открытую дверь:

– Мама! Принеси, пожалуйста, касторку!

– Не поможет, – печально подвёл итог младший лей­тенант. – Документ уже не будет иметь надлежащего ви­да.

Профессор пожал плечами:

– Зачем он вам теперь-то? Неужели не ясно, что это просто детская шалость?

— Шалость! – взвился участковый. – Видели бы вчера Лошаткина, когда он прибежал ко мне среди ночи!.. И се­годня он пойдёт класть под камень “куклу”. То есть пакет, изображающий пачку ассигнаций.

– Вот там и ловили бы рэкетира. А зачем сюда-то яви­лись? – неласково поинтересовался профессор.

– Одно другому не мешает. Я подозревал, что брать добычу вы пойдете не сами, а пошлёте сообщника.

Егор Николаевич вздохнул. В долгом этом вздохе явно прочитывалась оценка детективных способностей участко­вого. Но вслух профессор сказал:

– Надеюсь, теперь вы снимаете с меня подозрения?

– Да, извините. Накладочка вышла…

– Тогда у меня предложение. Брать рэкетира пойдём вдвоём. Если там всё же и правда настоящий злоумышлен­ник, то… я когда-то занимался в секции самбо. А если Пека… – И. Егор Николаевич оглядел ребят.

Они его поняли. Профессор явно хотел прикрыть дурня от лишних неприятностей.

Время как раз приближалось к полудню.

Профессор и младший лейтенант велели ребятам, чтобы со двора ни шагу, а сами двинулись на операцию. Но по­слушался их только Олик. После всего случившегося (и по­сле касторки) он был печальный и покорный. Как герой, совершивший свой главный в жизни подвиг и теперь гото­вый на любую казнь. Он остался в доме под присмотром заботливой Ольги Никифоровны, а Матвей, Сеня, Антошка, Варя и Андрюша тайно двинулись следом за профессором и милиционером.

Сеня виновато прошептал Антошке:

– Не успел ты приехать и сразу в такую заваруху…

– Лишь бы Пеку не посадили в тюрьму, – отозвался Антошка. – Это самое ужасное, когда хочешь домой, а нельзя…

– Таких маленьких балбесов не сажают. Самое страш­ное для него – это тётя Золя.

– Зелёная педагогика? – спросил Антошка, уже под­наторевший в земных обычаях.

– Ох… – горестно отозвался Сеня.

Злополучный камень с “дырою” под ним и с полустёр­шимся рисунком проткнутого стрелой сердца лежал в не­ухоженном сквере на берегу речки Петуховки, что проте­кала среди старых улиц, и недалеко от Ямского пустыря. Это был высокий гранитный валун, он темнел среди травы рядом с полуразвалившейся беседкой. Под ним была похо­жая на неглубокую нору выемка. Мальчишки, когда игра­ли, часто пользовались им как тайником.

Профессор взял с собой бинокль.

Матвей забежал домой и тоже прихватил оптику: трубу “Турист” с двадцатикратным увеличением.

Далее события развивались так.

Профессор и участковый укрылись метрах в ста от кам­ня, за изгородью. Ближе было нельзя, чтобы не спугнуть рэкетира.

А ребята нашли убежище под мостиком, в кустах ольхи. Отсюда берег с беседкой и камнем просматривался тоже хо­рошо.

Тянулось время, журчали в осоке струи Петуховки. Матвей поглядывал на часы.

И вот, когда было без двух минут двенадцать, на берегу возник Степан Степаныч Лошаткин. Вся его тучная фигура изображала страх и покорность судьбе. Оглядываясь, Ло­шаткин присел у камня, что-то сунул в нору. Затем вы­прямился и, не глядя по сторонам, торопливо зашагал прочь. Как и предписывалось в зловещем письме.

Минут через пять появился Пека. Все смотрели в трубу, хватая её друг у друга.

Пека шёл и подбрасывал красный мячик. Посторонние должны были убедиться: славный весёлый мальчик вышел погулять и поиграть. Никакого злого умысла.

Мячик (совершенно случайно!) упал и подкатился к камню. Мальчик подбежал, нагнулся и (тоже совершенно случайно, из простого любопытства) сунул руку в дыру. Нащупал и вытащил свёрток. Пакет был небольшой. Маль­чик сунул его под майку. И вприпрыжку, всё так же под­кидывая, мячик, двинулся к изгороди. Как раз туда, где бы­ла засада.

– Ох и дураки мы, – запоздало простонал Андрюша. – Надо же было предупредить, чтобы он не совался, не брал…

– Тогда бы Кутузкин по-прежнему думал на Егора Ни­колаевича, – сказала Варя.

– И вообще… пусть расхлёбывает, что заварил, до кон­ца, – проворчал Матвей. Но как-то неуверенно.

– Может, крикнуть, чтобы бежал? – дёрнулся Антошка.

– Поздно, – вздохнул Сеня.

Уже почти не скрываясь, вся компания кинулась за Пекой. Но драматический момент захвата успели они увидеть лишь издалека.

А происходило это так.

Младший лейтенант Кутузов поднялся из кустов и су­рово скомандовал:

– Руки вверх.

Пека обмер и руки бессильно уронил. Мячик покатился в траву.

– Руки вверх, – повторил участковый. Пека обмяк и поднял над плечами ладони. А голову об­реченно опустил.

Появился профессор.

– Будьте свидетелем, – сказал младший лейтенант. И выдернул Пекину майку из джинсов. Газетный сверток упал Пеке на кеды.

– С таких-то лет, – горестно проговорил Кутузкин. – Ай-яй-яй… Пройдёмте, гражданин Тонколук.

Если бы Пека Тонколук был более опытным рэкетиром и если бы знал к тому же, что письмо его проглочено, он мог бы отпереться. Ничего, мол, не знаю, шёл, кидал мя­чик, случайно заглянул под камень, там что-то лежало. Ухватил, не глядя, и пошёл. Даже не знаю, что там… Но Пека вышел на дело первый раз, нервы его были, разуме­ется, натянуты. Появление милиционера грянуло по этим нервам, как поварёшка по гитарным струнам. Всё внутри оборвалось, и Пека понял, что погиб.

– Я больше не буду, – убито сказал он и заревел.

– Пройдёмте, – непреклонно повторил младший лей­тенант. – Для составления протокола и дальнейших соот­ветствующих мер.

– Товарищ Кутузов, позвольте внести предложение, – официально обратился профессор Телега. – Может быть, есть смысл на первый раз обойтись без протокола и огра­ничиться профилактической беседой? Я как педагог, непос­редственно работающий с молодежью, беру на себя обяза­тельство провести необходимую воспитательную работу и взять провинившегося под личное наблюдение. Так сказать, на поруки.

Младший лейтенант Кутузов уже понимал, что данная операция не принесёт ему славы. Надрать же Пеке Тонколуку уши мешало присутствие профессора. И он согласился.

– Так и запишем: под вашу ответственность. Но я со своей стороны сейчас всё же позвоню его родственникам. Мне известно, что у Тонколуков есть телефон, поскольку моя жена заказывала Изольде Евгеньевне бархатное платье. Думаю, Изольда Евгеньевна тоже проведёт воспи­тательную работу.

Кутузкин откозырял профессору, внушительно погрозил пальцем Пеке и направился в своё милицейское отделение для несения дальнейшей службы.

Пека, почуяв, что ни крытой машины с решётками, ни наручников не предвидится, вытер трикотажным рукавом нос и глаза и приободрился. Выжидательно глянул на Егора Николаевича.

– Провожу тебя домой, – сообщил тот. – Чтобы ты не ударился в бега и не выкинул ещё что-нибудь робингудовское.

– Не надо домой, – понуро сказал Пека.

– Увы, мой друг, от судьбы не уйдёшь. А моё присут­ствие, возможно, послужит для твоей тёти сдерживающим фактором…

Подбежали ребята.

– Ну что, “Космический мститель”, – сказал Мат­вей. – Как добыча?

– Не надо, – попросил Андрюша. – Ему и так пло­хо…

– И он же не для себя старался! – звонко сказал Ан­тошка.

Пека стрельнул мокрыми глазами, обрадовался. И тому, что здесь вдруг оказался Антошка, и тому, что он заступа­ется. Но радость Пека спрятал и набычившись объяснил: – Этот Лошаткин всё равно жулик…

– И ты решил таким же стать жуликом! – возмути­лась Варя. – Нашёлся помощник для Маркони! Ты что ду­маешь, он взял бы эти деньги?

– Да они ему и не нужны, – хмыкнул Матвей. – Про пять тысяч он просто брякнул, чтобы отвязались. Он потом признался мне. Сказал, что всё наладит и так… Наверно, всю ночь сидел, потому и спит.

Все двинулись на Гончарную улицу. Понурый Пека и профессор впереди, остальные за ними, гурьбой.

– Это хорошо, что его не посадят, – шёпотом сказал Антошка.

В квартале от Пекиного дома Егор Николаевич попро­сил:

– Вот что, друзья, дальнейшее сопровождение не нуж­но. Я там как-нибудь сам…

Компания остановилась. Как раз у калитки Маркони. А двое двинулись дальше: высокий профессор в элегантном костюме и приунывший “космический мститель” в обвис­шей майке, пыльных мешковатых штанах и с повисшей го­ловой.

Судя по всему, их ждали. У Пекиного дома открылась калитка, и в ней возникла Изольда Евгеньевна в ярком платье и клеёнчатом переднике. Её прямая фигура была са­ма неумолимость и правосудие. “Я знала, что этим всё кончится”, – говорил весь её вид.

Слов не было слышно, и видели только, как тётушка пропустила беспутного племянника и профессора в калит­ку, а затем скрылась сама. Когда Изольда Евгеньевна уходя повернулась, зоркие глаза ребят смогли различить, что за спиной она держит что-то длинное и зелёное.

– Уртика каннабина, – сообщил Матвей, который смотрел в трубу.

– Тогда ничего, – успокоил Андрюша. – От неё Пека знает заклинашку.

– Жаль, – сурово заключил Матвей.

– А мне его жаль, – печально сообщил Антошка. – Он всё равно хороший.

И Сеня был с ним согласен.

– Вот провалил бы всё дело этот хороший, тогда бы узнали, что почём, – проворчал Матвей. – Если бы ни­точка потянулась, могли бы про всё пронюхать те, кому не надо. И про транслятор, и про Антошку. И не видать бы ему никакой Ллиму-зины, затаскали бы по академиям да институтам…

Изольда Евгеньевна ежесекундно менялась на глазах. Глядючи на Пеку, принимала самый безжалостный вид. А когда оборачивалась к Егору Николаевичу, лицо её озаря­лось светской улыбкой и делалось даже симпатичным.

– Извините, профессор! Столько хлопот из-за этого разбойника! Ну ничего, на сей раз терпение моё истощи­лось. Проходите, пожалуйста, в дом, я быстренько разбе­русь с этим юным уголовником и запру его до прихода ро­дителей. А вас угощу чаем с клубникой. Или кофе?

– Благодарствую, – столь же светски отвечал Егор Николаевич Телега. – Не стоит беспокоиться. А что каса­ется разбора с вашим славным, хотя и чересчур предпри­имчивым, племянником, то я хотел бы подметить одно огор­чившее меня обстоятельство…

– Только одно?! – Тётушка Золя всплеснула руками, причем Пека наконец увидел, что она держала за спиной. И перепуганно понял, что из-за всех переживаний забыл спасительное заклинание.

– Только одно?! – патетически повторила Изольда Ев­геньевна. – Да это чудовище сплошь состоит из огорчи­тельных обстоятельств!.. Марш в дом, рецидивист, и имей в виду, что сейчас ты уже не отвертишься. Будет тебе не только за сегодняшнее, но и за ночные приключения, и за таз, и за весенние двойки, и за немытую шею, и за всё-всё-всё…

Пека побрёл и скрылся за дверью. Видимо, понял, что теперь и правда от судьбы не уйдёшь. А профессор отметил про себя, что брызжущие негодованием глаза Пекиной тё­тушки блестят вполне молодо и есть в них немалая жен­ская привлекательность…

– Гм, я не знаю вашего племянника так всесторонне, чтобы судить безошибочно, однако полагаю, что он не ли­шён многих положительных качеств. Но грамотность его… вернее, всякое отсутствие таковой произвело на меня гне­тущее впечатление. А поскольку я за него поручился и в какой-то мере взял ответственность за его воспитание, то прошу позволения заняться с ним грамматикой. Уверяю вас, несколько уроков по часу в день заметно повысят в мальчике чувство языка. Я располагаю методикой, которая…

– О, профессор! Это настолько неожиданно и чудесно, что я не смею верить… Но для вас это столько хлопот!

– Ни в малейшей степени. Наоборот, я испытаю новый метод ускоренного обучения, что полезно для моей работы…

– Благодарю вас! – расцвела Изольда Евгеньевна. – Однако полагаю, что вначале следует применить мой ме­тод, поскольку уже обещано. Не правда ли?

– Ни в коем случае. Это повлияет на усидчивость уче­ника. Лучше где-нибудь через час пришлите его ко мне для первого занятия.

Вскоре профессор шагал домой, крайне довольный исхо­дом дела. Во-первых, он спас непутёвого мальчишку от из­лишне ретивого Кутузкина. Во-вторых, избавил его от тё­тушкиной воспитательной процедуры. В-третьих, есть возможность совершить ещё одно доброе дело: научить Пе­ку Тонколука грамоте, поскольку школа на это, видимо, совершенно не способна. И в-четвёртых (а если честно гово­рить, то это как раз “во-первых”). У него состоялось приятное знакомство, которое благодаря Пеке будет продолжено.

Спасибо юному инопланетянину Антошке, который за­ставил Егора Николаевича вернуться домой раньше срока!

…А через час той же дорогой шагал Пека. Он был умы­тый, причёсанный и такой отглаженно-нарядный, что перещеголял бы теперь даже Олика. Но лицо у Пеки было мрачнее тучи. Процесс превращения в “нормального хотя бы снаружи мальчика” оказался не менее мучителен, чем отменённая зелёная педагогика. А кроме того, необходи­мость заниматься учёбой в каникулы угнетала Пекину ду­шу. Но куда денешься, если ты теперь под надзором мили­ции? Лучше уж корпеть над тетрадью, чем отправиться за решётку.

Корпеть, однако, не пришлось. Профессор обрадовался Пеке как старому другу, одобрил его “до ужаса цивилизо­ванный вид” и усадил за компьютер с кнопками и экраном.

– Наберите-ка, любезный коллега, слово “обязатель­ный”. Вот клавиши, в буквах разбирайтесь сами…

Пека неуверенно стал тыкать в кнопки. На экране за­жглось:

а б и з а т и л н ы й

– Я так и думал! – обрадовался Егор Николаевич. – Четыре ошибки! Не пугайтесь, бывает хуже. Начнем с буквы “и”, которую вы зачем-то поставили после “б”. Почему? Вы ведь говорите “обязанность”, а не “обизанность”. Увы, вас не учили смотреть в корень. Ничего! Сейчас мы попросим “Алика” дать нам несколько корней, и вы убедитесь, какая увлекательная вещь– словообразование…