Энно еще въ ранней юности была самой близкой подругой Нэтти, и много разсказывала мнѣ о ней. Въ одномъ изъ нашихъ разговоровъ мой слухъ поразило такое сочетаніе именъ Нэтти и Стэрни, которое показалось мнѣ страннымъ. Когда я задалъ прямой вопросъ, Энно сначала задумалась, и какъ-будто даже смутилась, а затѣмъ отвѣтила:

— Нэтти была раньше женой Стэрни. Если она этого вамъ не сказала, значитъ, и мнѣ не слѣдовало говорить. Я сдѣлала, очевидно, ошибку, и дальше вы меня не разспрашивайте объ этомъ.

Я былъ какъ-то странно потрясенъ тѣмъ, что услышалъ… Какъ-будто — не было ничего новаго… Я никогда не предполагалъ, что я первый мужъ Нэтти. Было бы нелѣпостью думать, что женщина, полная жизни и здоровья, красивая тѣломъ и душой, дитя свободной, высоко-культурной расы, могла безъ любви прожить до нашей встрѣчи. Чѣмъ же вызвано было мое непонятно-ошеломленное состояніе? Я не могъ разсуждать объ этомъ, я чувствовалъ только одно, что мнѣ надо знать все, знать точно и ясно. Но допрашивать Энно, очевидно, было невозможно. Я вспомнилъ о Нэллѣ.

Нэтти, уѣзжая говорила: «не забывай о Нэллѣ, иди къ ней въ трудную минуту!» — И я не разъ уже думалъ о томъ, какъ бы повидаться съ ней; но мѣшала отчасти работа, отчасти — какой-то смутный страхъ передъ сотнями любопытныхъ дѣтскихъ глазокъ, которые ее окружали. Но теперь всякая нерѣшительность исчезла, и я въ тотъ же день былъ въ Домѣ Дѣтей, въ Большомъ Городѣ Машинъ.

Нэлла тотчасъ бросила работу, которой была занята, и попросивъ другую воспитательницу замѣнить себя, провела меня въ свою комнату, гдѣ дѣти не могли мѣшать намъ.

Я рѣшилъ не говорить ей сразу о цѣли моего посѣщенія, тѣмъ болѣе что мнѣ самому эта цѣль не казалась ни особенно разумной, ни особенно благородной. Было какъ нельзя болѣе естественно, что я завелъ разговоръ о самомъ близкомъ для насъ обоихъ человѣкѣ; а затѣмъ оставалось ожидать подходящаго момента для моего вопроса. Нэлла много и съ увлеченіемъ разсказывала мнѣ о Нэтти, объ ея дѣтствѣ и юности.

Первые годы своей жизни Нэтти провела при матери, какъ въ большинствѣ случаевъ и бываетъ у марсіянъ. Затѣмъ, когда надо было отдать Нэтти въ Домъ Дѣтей, чтобы не лишать ее воспитательнаго вліянія дѣтскаго общества, Нэлла не могла уже съ нею разстаться, и сначала временно поселилась въ этомъ же Домѣ, а потомъ навсегда осталась тамъ воспитательницей. Это подходило и къ ея научной спеціальности, — она занималась, главнымъ образомъ, психологіей.

Нэтти была живымъ, энергичнымъ, порывистымъ ребенкомъ, съ большой жаждой знаній и дѣятельности. Особенно интересовалъ и привлекалъ ее таинственный астрономическій міръ за предѣлами планеты. Земля, которой тогда еще не удавалось достигнуть, и ея невѣдомые люди были любимой мечтой Нэтти, любимымъ сюжетомъ ея разговоровъ съ другими дѣтьми и съ воспитателями.

Когда былъ опубликованъ отчетъ о первой удачной экспедиціи Мэнни на Землю, дѣвочка чуть не сошла съ ума отъ радости и восхищенія. Докладъ Мэнни она запомнила отъ слова до слова, и потомъ замучила Нэллу и воспитателей требованіями объяснять ей каждый непонятный терминъ этого доклада. Она влюбилась въ Мэнни заочно, и написала ему восторженное письмо; въ этомъ письмѣ она, между прочимъ, умоляла его привезти ей съ земли ребенка, котораго некому воспитывать: она бралась воспитать его самымъ лучшимъ образомъ. Она увѣшала всю свою комнату земными видами и портретами земныхъ людей, и стала изучать словари земныхъ языковъ, какъ только они появились въ печати. Она негодовала на насиліе, которое Мэнни и его спутники примѣнили къ первому встрѣченному ими земному человѣку — они взяли его въ плѣнъ, чтобы онъ помогъ имъ познакомиться съ земными языками; и въ то же время она горячо сожалѣла, что, уѣзжая обратно, они отпустили его на свободу, а не привезли съ собой на Марсъ. Она твердо рѣшила когда-нибудь поѣхать на Землю, и въ отвѣтъ на шутку матери, что тамъ она выйдетъ замужъ за земного человѣка, подумавши, заявила: «очень можетъ быть!»

Всего этого сама Нэтти никогда не разсказывала мнѣ: въ своихъ разговорахъ она вообще избѣгала касаться прошлаго. И конечно, никто, даже она сама не могла бы разсказать этого лучше Нэллы. Какъ ярко сіяла материнская любовь въ описаніяхъ Нэллы! Минутами я совсѣмъ забывался, и какъ живую видѣлъ передъ собою чудную дѣвочку съ горящими большими глазами и съ загадочнымъ влеченіемъ къ далекому, далекому міру… Но это быстро проходило: возвращалось сознаніе окружающаго, и воспоминаніе о цѣли разговора, и вновь становилась холодно на душѣ.

Наконецъ, когда разговоръ перешелъ къ болѣе позднимъ годамъ жизни Нэтти, я рѣшился спросить, съ возможно спокойнымъ и непринужденнымъ видомъ, — какъ возникли отношенія Нэтти и Стэрни. Нэлла задумалась на минуту.

— А, вотъ что! — сказала она. — Такъ вы явились ко мнѣ изъ-за этого… Почему же вы не сказали мнѣ этого прямо?

Непривычная строгость звучала въ ея голосѣ. Я молчалъ.

— Разумѣется, я могу разсказать вамъ это, — продолжала она. — Это очень несложная исторія. Стэрни былъ однимъ изъ учителей Нэтти, — онъ читалъ молодежи лекціи по математикѣ и астрономіи. Когда онъ вернулся изъ своей первой поѣздки на Землю, — то была, кажется вторая экспедиція Мэнни, — онъ выступилъ съ цѣлымъ рядомъ докладовъ объ этой планетѣ и ея обитателяхъ. При этомъ Нэтти была его постоянной слушательницей. Особенно сблизило ихъ то терпѣніе и вниманіе, съ которымъ онъ относился къ ея безконечнымъ разспросамъ. Сближеніе привело къ браку. Тутъ было своего рода полярное тяготѣніе двухъ очень несходныхъ, во многомъ противоположныхъ натуръ. Впослѣдствіи то же самое несходство, проявляясь болѣе постоянно и во всей полнотѣ въ ихъ совмѣстной жизни, привело къ охлажденію и къ разрыву. Вотъ и все.

— Скажите, когда совершился этотъ разрывъ?

— Окончательно — послѣ смерти Летта. Собственно, уже сближеніе Нэтти и Летта было началомъ этого разрыва. Нэтти становилось не по себѣ отъ аналитически-холоднаго ума Стэрни; онъ слишкомъ систематично и упорно разрушалъ всѣ воздушные замки, всѣ фантазіи ума и чувства, которыми она такъ много и такъ сильно жила. Она невольно стала искать человѣка, который относился бы ко всему этому иначе. А у стараго Летта было на рѣдкость отзывчивое сердце, и много полу-дѣтскаго энтузіазма. Нэтти нашла въ немъ такого товарища, какого ей было надо: онъ не только умѣлъ терпѣливо относиться къ порывамъ ея воображенія, но нерѣдко и самъ увлекался вмѣстѣ съ нею. У него она отдыхала душой отъ суровой, все замораживающей критики Стэрни. Онъ, какъ и она, любилъ Землю мечтой и фантазіей, вѣрилъ въ будущій союзъ двухъ міровъ, который принесетъ съ собою великій расцвѣтъ и великую поэзію жизни. И когда она узнала, что человѣкъ съ такимъ сокровищемъ чувства въ душѣ никогда не зналъ женской любви и ласки, она не могла съ этимъ примириться. Такъ возникла ея вторая связь.

— Одну минуту, — перебилъ я. — Правильно ли я васъ понялъ? Вы говорите, что она была женой Летта?

— Да. — отвѣчала Нэлла.

— Но вы, кажется сказали, что окончательный разрывъ со Стэрни произошелъ послѣ смерти Летта?

— Да. Вамъ это непонятно?

— Нѣтъ, я понимаю васъ. Я только не зналъ этого.

Въ эту минуту насъ прервали. Съ кѣмъ-то изъ дѣтей случился нервный припадокъ, и Нэллу экстренно вызвали къ нему.

На нѣсколько минутъ я остался одинъ. Голова у меня слегка кружилась, я чувствовалъ себя такъ странно, что никакими словами нельзя было описать моего состоянія. Въ чемъ дѣло? Не было ничего особеннаго. Нэтти была свободнымъ человѣкомъ, и вела себя какъ свободный человѣкъ. Летта былъ ея мужемъ? Я всегда уважалъ его, и чувствовалъ бы къ нему горячую симпатію, даже если бы онъ не пожертвовалъ за меня своею жизнью. Нэтти была женою двухъ своихъ товарищей одновременно? Но я всегда считалъ, что единобрачіе въ нашей средѣ вытекаетъ только изъ нашихъ экономическихъ условій, ограничивающихъ и опутывающихъ человѣка на каждомъ шагу; здѣсь же этихъ условій не было, а были иныя, не создающія никакихъ стѣсненій для личнаго чувства и личныхъ связей. Откуда же мое тревожное недоумѣніе, и непонятная боль, отъ которой мнѣ хочется не то вскрикнуть, не то засмѣяться? Или я не умѣю чувствовать такъ, какъ думаю? Кажется, да. А мои отношенія съ Энно? Гдѣ же моя логика? И что же такое я самъ? Какое нелѣпое состояніе!

Ахъ, да, еще вотъ что… Почему Нэтти не говорила мнѣ всего этого? И сколько еще тайнъ и обмановъ вокругъ меня? И сколько ихъ ожидать въ будущемъ? Опять неправда! Тайна — да, это вѣрно. Но обмана тутъ не было. А развѣ въ этомъ случаѣ тайна — не обманъ?..

Эти мысли вихремъ проносились въ моей головѣ, когда дверь отворилась, и въ комнату опять вошла Нэлла. Она, очевидно, прочитала на моемъ лицѣ, насколько мнѣ было тяжело, потому что въ ея тонѣ, когда она ко мнѣ обратилась, уже не было прежней сухости и суровости.

— Конечно, — сказала она, — нелегко привыкать къ совершенно чуждымъ жизненнымъ отношеніямъ, и къ обычаямъ другого міра, съ которымъ не имѣешь кровной связи. Вы преодолѣли уже много препятствій, — справитесь и съ этимъ. Нэтти въ васъ вѣритъ, и я думаю, что она права. А развѣ ваша вѣра въ нее поколебалась?

— Отчего она скрывала все это отъ меня? Гдѣ тутъ ея вѣра? Я не могу ее понять.

— Почему она такъ поступала — я этого не знаю. Но я знаю, что она должна была имѣть для этого серьезные и хорошіе, а не мелкіе мотивы. Можетъ быть, ихъ объяснитъ вамъ это письмо. Она мнѣ оставила его для васъ на случай именно такого разговора, какой сейчасъ былъ между нами.

Письмо было написано на моемъ родномъ языкѣ, который такъ хорошо изучила моя Нэтти. Вотъ что я тамъ прочиталъ:

«Мой Лэнни! Я ни разу не говорила съ тобою о моихъ прежнихъ личныхъ связяхъ, но это было не потому, чтобы я хотѣла скрывать отъ тебя что бы то ни было изъ моей жизни. Я глубоко довѣряю твоей ясной головѣ и твоему благородному сердцу; я не сомнѣваюсь, что какъ бы ни были чужды и непривычны для тебя нѣкоторыя изъ нашихъ жизненныхъ отношеній, ты въ концѣ концовъ всегда съумѣешь вѣрно понять и справедливо оцѣнить ихъ.

«Но я боялась одного… Послѣ болѣзни ты быстро накоплялъ силы для работы, но то душевное равновѣсіе, отъ котораго зависитъ самообладаніе въ словахъ и поступкахъ во всякую минуту и при всякомъ впечатлѣніи, — еще не вполнѣ къ тебѣ вернулось. Если бы подъ вліяніемъ момента и стихійныхъ силъ прошлаго, всегда таящихся въ глубинѣ человѣческой души, ты хоть на секунду обнаружилъ ко мнѣ, какъ женщинѣ, то нехорошее, возникшее изъ насилія и рабства, отношеніе, которое господствуетъ въ старомъ мірѣ, — ты никогда не простилъ бы себѣ этого. Да, дорогой мой, я знаю, ты строгъ, часто даже жестокъ къ самому себѣ, — ты вынесъ эту черту изъ вашей суровой школы — вѣчной борьбы земного міра; и одна секунда дурного, болѣзненнаго порыва навсегда осталась бы для тебя темнымъ пятномъ на нашей любви.

«Мой Лэнни, я хочу и могу тебя успокоить. Пусть спитъ и никогда не просыпается въ душѣ твоей злое чувство, которое съ любовью къ человѣку связываетъ безпокойство за живую собственность. У меня не будетъ другихъ личныхъ связей. Я могу легко и увѣренно обѣщать тебѣ это, потому что передъ моей любовью къ тебѣ, передъ страстнымъ желаніемъ помочь тебѣ въ твоей великой жизненной задачѣ — все остальное становится такъ мелко и ничтожно. Я люблю тебя не только какъ жена, я люблю тебя какъ мать, которая ведетъ своего ребенка въ новую и чуждую ему жизнь, полную усилій и опасностей. Эта любовь сильнѣе и глубже всякой другой, какая можетъ быть у человѣка къ человѣку. И потому въ моемъ обѣщаніи нѣтъ жертвы.

«До свиданья, мое дорогое, любимое дитя.

Твоя Нэтти».

Когда я дочиталъ письмо, Нэлла вопросительно посмотрѣла на меня.

— Вы были правы, — сказалъ я, и поцѣловалъ ея руку.