— Вотъ ужъ никакъ не предполагалъ, чтобы у васъ существовали особые музеи художественныхъ произведеній, — сказалъ я Энно по дорогѣ въ музей. — Я думалъ, что скульптурныя и картинныя галереи — особенность именно капитализма съ его показной роскошью и стремленіемъ грубо нагромождать богатства. Въ соціалистическомъ же обществѣ, я предполагалъ, искусство разсѣивается повсюду рядомъ съ жизнью, которую оно украшаетъ.

— Въ этомъ вы и не ошибались, — отвѣчалъ Энно. — Большая часть произведеній искусства предназначается у насъ всегда для общественныхъ зданій — тѣхъ, въ которыхъ мы обсуждаемъ наши общія дѣла, тѣхъ, въ которыхъ учимся и изслѣдуемъ, тѣхъ въ которыхъ отдыхаемъ… Гораздо меньше мы украшаемъ наши фабрики и заводы: эстетика могучихъ машинъ и ихъ стройнаго движенія пріятна намъ въ ея чистомъ видѣ, и очень мало такихъ произведеній искусства, которыя вполнѣ гармонировали бы съ нею, нисколько не разсѣивая и не ослабляя ея впечатлѣній. Всего меньше мы украшаемъ наши дома, въ которыхъ большей частью живемъ очень мало. А наши музеи искусства — это научно-эстетическія учрежденія, это школы для изученія того, какъ развиваются искусства, или вѣрнѣе, какъ развивается человѣчество въ его художественной дѣятельности.

Музей находился на маленькомъ островкѣ озера, который узкимъ мостомъ соединялся съ берегомъ. Самое зданіе, удлиненнымъ четыреугольникомъ окружавшее садъ съ высокими фонтанами и множествомъ синихъ, бѣлыхъ, черныхъ, зеленыхъ цвѣтовъ, было изящно разукрашено снаружи и полно свѣта внутри.

Тамъ, дѣйствительно, не было такого сумбурнаго скопленія статуй и картинъ, какъ въ большихъ музеяхъ Земли. Передо мной въ нѣсколькихъ сотняхъ образовъ прошла цѣпь развитія пластическихъ искусствъ, отъ первобытно-грубыхъ произведеній доисторической эпохи, до технически-идеальныхъ произведеній послѣдняго вѣка. И отъ начала до конца, всюду чувствовалась печать той живой внутренней цѣльности, которую люди называютъ «геніемъ». Очевидно, это были лучшія произведенія всѣхъ эпохъ.

Чтобы вполнѣ ясно понимать красоту другого міра, надо глубоко знать его жизнь, а чтобы дать другимъ понятіе объ этой красотѣ, необходимо быть самому органически къ ней причастнымъ… Вотъ почему для меня невозможно описать то, что я тамъ видѣлъ; я могу дать только намеки, только отрывочныя указанія на то, что меня всего болѣе поразило.

Основной мотивъ марсіанской, какъ и нашей скульптуры, это прекрасное человѣческое тѣло. Различія физическаго сложенія марсіянъ отъ сложенія земныхъ людей въ общемъ не велики; если не считать рѣзкой разницы въ величинѣ глазъ и отчасти, значитъ, въ устройствѣ черепа, то различія эти не превосходятъ тѣхъ, какія существуютъ между земными расами. Я не сумѣлъ бы точно объяснить ихъ, — для этого я слишкомъ плохо знаю анатомію; но мой глазъ легко привыкалъ къ нимъ, и воспринималъ ихъ почти сразу не какъ безобразіе, а какъ оригинальность.

Я замѣтилъ, что мужское и женское сложеніе сходны въ большей мѣрѣ, чѣмъ у большинства земныхъ племенъ: сравнительно широкія плечи женщинъ, не такъ рѣзко, благодаря нѣкоторой полнотѣ, выступающая мускулатура мужчинъ и ихъ менѣе узкій тазъ сглаживаютъ разницу. Это, впрочемъ, относится главнымъ образомъ къ послѣдней эпохѣ, — къ эпохѣ свободнаго человѣческаго развитія; еще въ статуяхъ капиталистическаго періода половыя различія выражены сильнѣе. Очевидно, домашнее рабство женщины и лихорадочная борьба за существованіе мужчины искажаютъ ихъ тѣло въ двухъ несходныхъ направленіяхъ.

Ни на минуту не исчезало во мнѣ — то ясное, то смутное — сознаніе, что передо мною — образы чужого міра; оно придавало всѣмъ впечатлѣніямъ какую-то странную, полупризрачную окраску. И даже прекрасное женское тѣло этихъ статуй и картинъ вызывало во мнѣ непонятное чувство, какъ-будто совсѣмъ не похожее на знакомое мнѣ любовно-эстетическое влеченіе, а похожее скорѣе на тѣ неясныя предчувствія, которыя волновали меня когда-то давно, на границѣ дѣтства и юности.

Статуи раннихъ эпохъ были одноцвѣтныя, какъ у насъ; позднѣйшія — естественныхъ цвѣтовъ. Это меня не удивило. Я всегда думалъ, что отклоненіе отъ дѣйствительности не можетъ быть необходимымъ элементомъ искусства, что оно даже анти-художественно, когда уменьшаетъ богатство воспріятія, какъ одноцвѣтность скульптуры, — что оно въ этомъ случаѣ не помогаетъ, а мѣшаетъ художественной идеализаціи, концентрирующей жизнь.

Въ статуяхъ и картинахъ древнихъ эпохъ, какъ въ нашей античной скульптурѣ, преобладали образы величественнаго спокойствія, образы безмятежной гармоніи, свободной отъ всякаго напряженія. Въ среднія, переходныя эпохи выступаетъ иной характеръ: порывъ, страсть, волнующее стремленіе, иногда смягченное до степени блужданія мечты, эротической или религіозной, иногда рѣзко прорывающееся въ предѣльномъ напряженіи неуравновѣшенныхъ силъ души и тѣла. Въ соціалистическую эпоху основной характеръ опять мѣняется: это — гармоническое движеніе, спокойно-увѣренное проявленіе силы, дѣйствіе, чуждое болѣзненности усилія, стремленіе, свободное отъ волненія, живая активность, проникнутая сознаніемъ своего стройнаго единства и своей непобѣдимой разумности.

Если идеальная женская красота древняго искусства выражала безпредѣльную возможность любви, а идеальная красота среднихъ вѣковъ и временъ Возрожденія — неутолимую жажду любви, мистическую или чувственную, то здѣсь, въ идеальной красотѣ другого, идущаго впереди насъ міра, воплощалась сама любовь въ ея спокойномъ и гордомъ самосознаніи, сама любовь — ясная, свѣтлая, всепобѣждающая…

Для позднѣйшихъ художественныхъ произведеній, какъ и для древнѣйшихъ, характерна чрезвычайная простота и единство мотива. Изображаются очень сложныя человѣческія существа, съ богатымъ и стройнымъ жизненнымъ содержаніемъ, и при этомъ выбираются такіе моменты ихъ жизни, когда вся она сосредоточивается въ одномъ какомъ-нибудь чувствѣ, стремленіи… Любимыя темы новѣйшихъ художниковъ — экстазъ творческой мысли, экстазъ любви, экстазъ наслажденія природой, спокойствіе добровольной смерти, — сюжеты, глубоко очерчивающіе сущность великаго племени, которое умѣетъ жить со всей полнотой и напряженностью, умирать сознательно и съ достоинствомъ.

Отдѣлъ живописи и скульптуры составлялъ одну половину музея, другая была посвящена всецѣло архитектурѣ. Подъ архитектурой марсіяне понимаютъ не только эстетику зданій и большихъ инженерныхъ сооруженій, но также эстетику мебели, орудій, машинъ, вообще эстетику всего матеріально-полезнаго. Какую громадную роль въ ихъ жизни играетъ это искусство, о томъ можно было судить по особенной полнотѣ и тщательности составленія этой коллекціи. Отъ первобытныхъ пещерныхъ жилищъ, съ ихъ грубо-украшенной утварью, до роскошныхъ общественныхъ домовъ изъ стекла и алюминія, съ ихъ внутренней обстановкой, исполненной лучшими художниками, до гигантскихъ заводовъ съ ихъ грозно-красивыми машинами, до величайшихъ каналовъ съ ихъ гранитными набережными и воздушными мостами, — тутъ были представлены всѣ типическія формы, въ видѣ картинъ, чертежей, моделей, и особенно — стереограммъ въ большихъ стереоскопахъ, гдѣ все воспроизводилось съ полной иллюзіей тожества. Особое мѣсто занимала эстетика садовъ, полей и парковъ; и какъ ни была непривычна для меня природа планеты, но даже мнѣ часто была понятна красота тѣхъ сочетаній цвѣтовъ и формъ, которыя создавались изъ этой природы коллективнымъ геніемъ племени съ большими глазами.

Въ произведеніяхъ прежнихъ эпохъ очень часто, какъ и у насъ, изящество достигалось за счетъ удобства, украшенія вредили прочности, искусство совершало насиліе надъ прямымъ полезнымъ назначеніемъ предметовъ. Ничего подобнаго мой глазъ не улавливалъ въ произведеніяхъ новѣйшей эпохи, — ни въ ея мебели, ни въ ея орудіяхъ, ни въ ея сооруженіяхъ. Я спросилъ Энно, допускаетъ ли ихъ современная архитектура уклоненіе отъ практическаго совершенства предметовъ ради ихъ красоты.

— Никогда, — отвѣчалъ Энно: — это была бы фальшивая красота, искусственность, а не искусство.

Въ до-соціалистическія времена марсіяне ставили памятники своимъ великимъ людямъ; теперь они ставятъ памятники только великимъ событіямъ, такимъ, какъ первая попытка достигнуть земли, закончившаяся гибелью изслѣдователей, такимъ, какъ уничтоженіе смертельной эпидемической болѣзни, такимъ какъ открытіе разложенія и синтеза всѣхъ химическихъ элементовъ. Рядъ памятниковъ былъ представленъ въ стереограммахъ того же отдѣла, гдѣ находились гробницы и храмы (у марсіянъ раньше существовали и религіи). Однимъ изъ послѣднихъ памятниковъ великимъ людямъ былъ памятникъ того инженера, о которомъ разсказывалъ мнѣ Мэнни. Художникъ сумѣлъ ясно представить силу души человѣка, побѣдоносно руководившаго арміей труда въ борьбѣ съ природой и гордо отвергнувшаго трусливый судъ нравственности надъ его поступками. Когда я въ невольной задумчивости остановился передъ панорамой памятника, Энно тихо произнесъ нѣсколько стиховъ, выражавшихъ сущность душевной трагедіи героя.

— Чьи это стихи? — спросилъ я.

— Мои, — отвѣчалъ Энно: — я написалъ ихъ для Мэнни.

Я не могъ вполнѣ судить о внутренней красотѣ стиховъ на чуждомъ еще для меня языкѣ; но несомнѣнно, что ихъ мысль была ясна, ритмъ очень стройный, риѳма звучная и богатая. Это дало новое направленіе моимъ мыслямъ.

— Значитъ, у васъ въ поэзіи еще процвѣтаютъ строгій ритмъ и риѳма?

— Конечно, — съ оттѣнкомъ удивленія сказалъ Энно. — Развѣ это кажется вамъ некрасивымъ?

— Нѣтъ, вовсе не то, — объяснилъ я: — но у насъ распространено мнѣніе, что эта форма была порождена вкусами господствующихъ классовъ нашего общества, — какъ выраженіе ихъ прихотливости и пристрастія къ условностямъ, сковывающимъ свободу художественной рѣчи. Изъ этого дѣлаютъ выводъ, что поэзія будущаго, поэзія эпохи соціализма должна отвергнуть и забыть эти стѣснительные законы.

— Это совершенно несправедливо, — горячо возразилъ Энно. — Правильно-ритмическое кажется намъ красивымъ вовсе не изъ пристрастія къ условному, а потому, что оно глубоко гармонируетъ съ ритмической правильностью процессовъ нашей жизни и сознанія. А риѳма, завершающая рядъ многообразій въ одинаковыхъ конечныхъ аккордахъ, развѣ она не находится въ такомъ же глубокомъ родствѣ съ той жизненной связью людей, которая ихъ внутреннее многообразіе увѣнчиваетъ единствомъ наслажденія въ любви, единствомъ разумной цѣли въ трудѣ, единствомъ настроенія въ искусствѣ? Безъ ритма вообще нѣтъ художественной формы. Гдѣ нѣтъ ритма звуковъ, тамъ долженъ быть, и притомъ тѣмъ строже, ритмъ образовъ, ритмъ идей… А если риѳма, дѣйствительно, феодальнаго происхожденія, то вѣдь это можно сказать и о многихъ другихъ хорошихъ и красивыхъ вещахъ.

— Но вѣдь риѳма, въ самомъ дѣлѣ, стѣсняетъ и затрудняетъ выраженіе поэтической идеи?

— Такъ что же изъ этого? Вѣдь это стѣсненіе вытекаетъ изъ цѣли, которую свободно ставитъ себѣ художникъ. Оно не только затрудняетъ, но и совершенствуетъ выраженіе поэтической идеи, и только ради этого оно и существуетъ. Чѣмъ сложнѣе цѣль, тѣмъ труднѣе путь къ ней, и слѣдовательно, тѣмъ больше стѣсненій на этомъ пути. Если вы хотите построить красивое зданіе, сколько правилъ техники и гармоніи будутъ опредѣлять и, значитъ, «стѣснять» вашу работу! Вы свободны въ выборѣ цѣлей, — это и есть единственная человѣческая свобода. Но разъ вы желаете цѣли, — тѣмъ самымъ вы желаете и средствъ, которыми она достигается.

Мы сошли въ садъ отдохнуть отъ массы впечатлѣній. Былъ уже вечеръ, ясный и мягкій весенній вечеръ. Цвѣты начинали свертывать свои чашечки и листья, чтобы закрыть ихъ на ночь: это общая особенность растеній Марса, порожденная его холодными ночами. Я возобновилъ начатый разговоръ.

— Скажите, какіе роды беллетристики у васъ теперь преобладаютъ?

— Драма, особенно трагедія, и поэзія картинъ природы, — отвѣтилъ Энно.

— Въ чемъ же содержаніе вашей трагедіи? Гдѣ матеріалъ для нея въ вашемъ счастливомъ мирномъ существованіи?

— Счастливое? мирное? откуда вы это взяли? У насъ царствуетъ миръ между людьми, это правда, — но нѣтъ мира со стихійностью природы, и не можетъ его быть. А это такой врагъ, въ самомъ пораженіи котораго всегда есть новая угроза. За послѣдній періодъ нашей исторіи мы въ десятки разъ увеличили эксплоатацію нашей планеты, наша численность возрастаетъ, и еще несравненно быстрѣе растутъ наши потребности. Опасность истощенія природныхъ силъ и средствъ уже не разъ вставала передъ нами то въ одной, то въ другой области труда. До сихъ поръ намъ удавалось преодолѣть ее, но прибѣгая къ ненавистному сокращенію жизни, въ себѣ и въ потомствѣ; но именно теперь борьба принимаетъ особенно серьезный характеръ.

— Я никакъ не думалъ, что при вашемъ техническомъ и научномъ могуществѣ возможны такія опасности. Вы говорите, что это уже случалось въ вашей исторіи?

— Еще семьдесятъ лѣтъ тому назадъ, когда изсякли запасы каменнаго угля, а переходъ на водяную и электрическую энергіи былъ далеко еще не завершенъ, намъ, чтобы выполнить громадную перестройку машинъ, пришлось истребить значительную долю дорогихъ намъ лѣсовъ нашей планеты, что на десятки лѣтъ обезобразило ее и ухудшило климатъ. Потомъ, когда мы уже оправились отъ этого кризиса, лѣтъ двадцать тому назадъ оказалось, что приходятъ къ концу желѣзныя руды. Началось спѣшное изученіе твердыхъ сплавовъ алюминія, и громадная доля техническихъ силъ, которыми мы располагали, была направлена на электрическое добываніе алюминія изъ почвы. Теперь, по вычисленіямъ статистиковъ, намъ угрожаетъ черезъ тридцать лѣтъ недостатокъ пищи, если до того времени не будетъ выполненъ синтезъ бѣлковыхъ веществъ изъ элементовъ.

— А другія планеты? — возразилъ я. — Развѣ тамъ вы не можете найти, чѣмъ пополнить недостатокъ?

— Гдѣ? Венера — повидимому, еще недоступна. Земля? Она имѣетъ свое человѣчество, и вообще до сихъ поръ не выяснено, насколько удастся намъ использовать ея силы. На переѣздъ туда нужна каждый разъ громадная затрата энергіи; а запасы радіирующей матеріи, необходимой для этого, по словамъ Мэнни, который недавно разсказывалъ мнѣ о своихъ послѣднихъ изслѣдованіяхъ, очень не велики на нашей планетѣ. Нѣтъ, трудности повсюду значительны; и чѣмъ тѣснѣе наше человѣчество смыкаетъ свои ряды для завоеванія природы, тѣмъ тѣснѣе смыкаются и стихіи для мести за побѣды.

— Но всегда же достаточно, напр., сократить размноженіе, чтобы поправить дѣло?

— Сократить размноженіе? Да вѣдь это и есть побѣда стихій. Это — отказъ отъ безграничнаго роста жизни, это неизбѣжная ея остановка на одной изъ ближайшихъ ступеней. Мы побѣждаемъ, пока нападаемъ. Когда же мы откажемся отъ роста нашей арміи, это будетъ значить, что мы уже осаждены стихіями со всѣхъ сторонъ. Тогда станетъ ослабѣвать вѣра въ нашу коллективную силу, въ нашу великую общую жизнь. А вмѣстѣ съ этой вѣрой будетъ теряться и смыслъ жизни каждаго изъ насъ, потому что въ каждомъ изъ насъ, маленькихъ клѣтокъ великаго организма, живетъ цѣлое, и каждый живетъ этимъ цѣлымъ. Нѣтъ! сократить размноженіе — это послѣднее, на что мы бы рѣшились; а когда это случится помимо нашей воли, то оно будетъ началомъ конца.

— Ну, хорошо, я понимаю, что трагедія цѣлаго для васъ всегда существуетъ, по крайней мѣрѣ, какъ угрожающая возможность. Но, пока побѣда остается еще за человѣчествомъ, личность достаточно защищена отъ этой трагедіи коллективностью; даже когда наступаетъ прямая опасность, гигантскія усилія и страданія напряженной борьбы такъ ровно распредѣляются между безчисленными личностями, что не могутъ серьезно нарушить ихъ спокойнаго счастья. А для такого счастья у васъ, кажется, есть все, что надо.

— Спокойное счастье! Да развѣ можетъ личность не чувствовать сильно и глубоко потрясеній жизни цѣлаго, въ которомъ ея начало и конецъ? И развѣ не возникаетъ глубокихъ противорѣчій жизни изъ самой ограниченности отдѣльнаго существа по сравненію съ его цѣлымъ, изъ самаго безсилія вполнѣ слиться съ этимъ цѣлымъ, вполнѣ растворить въ немъ свое сознаніе и охватить его своимъ сознаніемъ? Вамъ непонятны эти противорѣчія? Это потому, что они затемнены въ вашемъ мірѣ другими, болѣе близкими и грубыми. Борьба классовъ, группъ, личностей отнимаетъ у васъ идею цѣлаго, а съ ней и то счастье, и тѣ страданія, которыя она приноситъ. Я видѣлъ вашъ міръ; я не могъ бы вынести десятой доли того безумія, среди котораго живутъ ваши братья. Но именно поэтому я не взялся бы рѣшить, кто изъ насъ ближе къ спокойному счастью: чѣмъ жизнь стройнѣе и гармоничнѣе, тѣмъ мучительнѣе въ ней неизбѣжные диссонансы.

— Но скажите, Энно, развѣ, напр., вы не счастливый человѣкъ? Молодость, наука, поэзія и навѣрно, любовь… Что могли вы испытать такого тяжелаго, чтобы говорить настолько горячо о трагедіи жизни?

— Это очень удачно, — засмѣялся Энно, и странно звучалъ его смѣхъ. — Вы не знаете, что веселый Энно одинъ разъ уже рѣшилъ было умереть. И если бы Мэнни всего на одинъ день опоздалъ написать ему шесть словъ, разстроившихъ всѣ расчеты: «не хотите ли ѣхать на Землю?», — то у васъ не было-бы вашего веселаго спутника. Но сейчасъ я не сумѣлъ бы объяснить вамъ всего этого. Вы сами увидите потомъ, что если есть у насъ счастье, такъ только не то мирное и спокойное счастье, о которомъ вы говорили.

Я не рѣшился итти дальше въ вопросахъ. Мы встали и вернулись въ музей. Но я не могъ больше систематически осматривать коллекціи: мое вниманіе было разсѣяно, мысли ускользали. Я остановился въ отдѣлѣ скульптуры передъ одной изъ новѣйшихъ статуй, изображавшей прекраснаго мальчика. Черты его лица напоминали Нэтти; но всего больше меня поразило то искусство, съ которымъ художникъ съумѣлъ въ несложившемся тѣлѣ, въ незаконченныхъ чертахъ, въ тревожныхъ, пытливо вглядывающихся глазахъ ребенка воплотить зарождающуюся геніальность. Я долго, неподвижно стоялъ передъ статуей, и все остальное успѣло исчезнуть изъ моего сознанія, когда голосъ Энно заставилъ меня очнуться.

— Это вы, — сказалъ онъ, указывая на мальчика: — это вашъ міръ. Это будетъ чудный міръ, но онъ еще въ дѣтствѣ; и посмотрите, какія смутныя грезы, какіе тревожные образы волнуютъ его сознаніе… Онъ въ полуснѣ, — но онъ проснется, я чувствую это, я глубоко вѣрю въ это!

Къ радостному чувству, которое вызвали во мнѣ эти слова, примѣшивалось странное сожалѣніе:

«Зачѣмъ не Нэтти сказалъ это!»