Около 500 километровъ въ два часа — скорость самаго быстраго соколинаго полета, не достигнутая до сихъ поръ даже нашими электрическими дорогами… Внизу развертывались въ быстрой смѣнѣ незнакомые, странные ландшафты; еще быстрѣе проносились иногда мимо насъ незнакомыя, странныя птицы. Лучи солнца вспыхивали синимъ свѣтомъ на крышахъ домовъ, и обычнымъ желтоватымъ свѣтомъ на огромныхъ куполахъ какихъ-то незнакомыхъ мнѣ зданій. Рѣки и каналы мелькали стальными лентами: мои глаза отдыхали на нихъ, потому что онѣ были такія-же, какъ на землѣ. Вотъ вдали сталъ виденъ огромный городъ, раскинутый вокругъ маленькаго озера, и перерѣзанный каналомъ. Гондола замедлила ходъ, и плавно опустилась около небольшого красиваго домика — домика Нэтти.

Нэтти былъ дома, и радостно насъ встрѣтилъ. Онъ сѣлъ въ нашу гондолу, и мы отправились дальше: заводъ еще въ нѣсколькихъ километрахъ, на той сторонѣ озера.

Пять громадныхъ зданій, расположенныхъ крестообразно, всѣ одинаковаго устройства: чистый стеклянный сводъ, лежащій на нѣсколькихъ десяткахъ темныхъ колоннъ, образующихъ точный кругъ или мало растянутый эллипсъ; такія же стеклянныя пластинки, поочередно прозрачныя и матовыя, между колоннами въ видѣ стѣнъ. Мы остановились у центральнаго, самаго большого корпуса, передъ воротами, занимавшими цѣлый промежутокъ отъ колонны до колонны, метровъ 10 ширины, и метровъ 12 вышины. Потолокъ перваго этажа горизонтально перерѣзывалъ посерединѣ пространство воротъ; нѣсколько паръ рельсовъ входили въ ворота и терялись внутри корпуса.

Мы подплыли къ верхней половинѣ воротъ, и оглушенные шумомъ машинъ, сразу попали во второй этажъ. Впрочемъ, это не былъ особый этажъ въ точномъ смыслѣ слова, а скорѣе сѣть воздушныхъ мостиковъ, оплетавшая со всѣхъ сторонъ гигантскія машины незнакомаго мнѣ устройства. На нѣсколько метровъ надъ нею находилась другая подобная сѣть, еще выше третья, четвертая, пятая; всѣ онѣ были образованы изъ стекляннаго паркета, охваченнаго брусьями желѣзныхъ рѣшетокъ, всѣ были связаны множествомъ подъемниковъ и лѣстницъ, и каждая слѣдующая сѣть была меньше предыдущей.

Ни дыма, ни копоти, ни запаха, ни мелкой пыли. Среди чистаго, свѣжаго воздуха машины, залитыя свѣтомъ, не яркимъ, но проникающимъ всюду, работали стройно и размѣренно. Онѣ рѣзали, пилили, строгали, сверлили громадные куски желѣза, алюминія, никкеля, мѣди. Рычаги, похожіе на исполинскія стальныя руки, двигались ровно и плавно; большія платформы ходили впередъ и назадъ со стихійной точностью; колеса и передаточные ремни казались неподвижными. Не грубая сила огня и пара, а тонкая, но еще болѣе могучая сила электричества была душой этого грознаго механизма.

Самый шумъ машинъ, когда ухо къ нему нѣсколько привыкало, начиналъ казаться почти мелодичнымъ, кромѣ тѣхъ моментовъ, когда падаетъ главный молотъ въ нѣсколько тысячъ тоннъ, и все содрогается въ громовомъ ударѣ.

Сотни работниковъ увѣренно ходили между машинами, и ни шаги ихъ, ни голоса не были слышны среди моря звуковъ. Въ выраженіи ихъ лицъ не было напряженной озабоченности, а только спокойное вниманіе; они казались любознательными, учеными наблюдателями, которые, собственно, не при чемъ во всемъ происходящемъ; имъ просто интересно видѣть, какъ громадные куски металла, на рельсовыхъ платформахъ вплывающіе подъ прозрачный куполъ, попадаютъ въ желѣзныя объятія темныхъ чудовищъ, какъ эти чудовища затѣмъ разгрызаютъ ихъ своими крѣпкими челюстями, мнутъ своими тяжелыми, твердыми лапами, строгаютъ и сверлятъ своими блестящими, острыми когтями, и какъ наконецъ остатки этой жестокой игры увозятся съ другой стороны корпуса легкими вагонами электрической дороги въ видѣ стройныхъ и изящныхъ машинныхъ частей съ загадочнымъ назначеніемъ. Казалось вполнѣ естественнымъ, что стальныя чудовища не трогаютъ маленькихъ большеглазыхъ созерцателей, довѣрчиво гуляющихъ между ними: это было просто пренебреженіе къ слабости, признаніе добычи слишкомъ ничтожною, недостойною грозной силы гигантовъ. Были неуловимы и невидимы со стороны тѣ нити, которыя связывали нѣжный мозгъ людей съ несокрушимыми органами механизма.

Когда мы, наконецъ, вышли изъ корпуса, водившій насъ техникъ спросилъ, желаемъ ли мы осматривать другіе корпуса и вспомогательныя строенія сейчасъ же, или намѣрены сдѣлать перерывъ для отдыха. Я высказался за перерывъ.

— Я видѣлъ машины и работниковъ, — сказалъ я, — но самой организаціи труда совершенно себѣ не представляю. Вотъ объ этомъ мнѣ хотѣлось бы разспросить васъ.

Вмѣсто отвѣта, техникъ повелъ насъ къ маленькому кубической формы строенію, находившемуся между центральнымъ и однимъ изъ угловыхъ корпусовъ. Такихъ строеній было еще три, и всѣ они были аналогично расположены. Ихъ черныя стѣны были покрыты рядами блестящихъ бѣлыхъ знаковъ: это были просто таблицы статистики труда. Я уже владѣлъ языкомъ марсіянъ настолько, что могъ разбирать ихъ. На одной, отмѣченной номеромъ первымъ, значилось:

«Машинное производство имѣетъ излишекъ въ 968,757 рабочихъ часовъ ежедневно, изъ нихъ 11,325 часовъ труда опытныхъ спеціалистовъ.

«На этомъ заводѣ излишекъ 753 часа, изъ нихъ 29 часовъ труда опытныхъ спеціалистовъ.

«Нѣтъ недостатка работниковъ въ производствахъ: земледѣльческомъ, горномъ, земляныхъ работъ, химическомъ…», и т. д.: были перечислены, въ алфавитномъ порядкѣ, множество различныхъ отраслей труда.

На таблицѣ номеръ второй было написано:

«Производство одежды имѣетъ недостатокъ въ 392,685 рабочихъ часовъ ежедневно, изъ нихъ 21,380 часовъ труда опытныхъ механиковъ для спеціальныхъ машинъ, и 7,852 часа труда спеціалистовъ-организаторовъ.

«Производство обуви нуждается въ 79,360 часахъ; изъ нихъ…» и т. д.

«Институтъ подсчетовъ — въ 3,078 часахъ…» и т. д.

Такого же содержанія были и таблицы номеръ 3-ій и 4-ый. Въ спискѣ отраслей труда были и такія, какъ воспитаніе дѣтей младшаго возраста, воспитаніе дѣтей средняго возраста, медицина городовъ, медицина сельскихъ округовъ и проч.

— Почему излишекъ труда точно указанъ только въ машинномъ производствѣ, а недостатокъ повсюду отмѣченъ съ такими подробностями? — спросилъ я.

— Это очень понятно, — отвѣчалъ Мэнни: посредствомъ таблицъ надо повліять на распредѣленіе труда; для этого необходимо, чтобы каждый могъ видѣть, гдѣ рабочей силы не хватаетъ, и въ какой именно мѣрѣ. Тогда, при одинаковой или приблизительно равной склонности къ двумъ занятіямъ, человѣкъ выберетъ то изъ нихъ, гдѣ недостатокъ сильнѣе. А объ излишкѣ труда знать точныя данныя достаточно только тамъ, гдѣ этотъ излишекъ имѣется, чтобы каждый работникъ такой отрасли могъ сознательно принять въ расчетъ и степень излишка, и степень своей склонности къ перемѣнѣ занятія.

Въ то время, какъ мы такимъ образомъ разговаривали, я вдругъ замѣтилъ, что нѣкоторыя цифры таблицы исчезли, а затѣмъ на ихъ мѣсто появились новыя. Я спросилъ, что это значитъ.

Цифры мѣняются каждый часъ, — объяснилъ Мэнни: въ теченіе часа нѣсколько тысячъ человѣкъ успѣли заявить о своемъ желаніи перейти съ однихъ работъ на другія. Центральный статистическій механизмъ все время отмѣчаетъ это, и каждый часъ электрическая передача разноситъ его сообщенія повсюду.

— Но какимъ образомъ центральная статистика устанавливаетъ свои цифры излишка и недочета?

— Институтъ подсчетовъ имѣетъ вездѣ свои агентуры, которыя слѣдятъ за движеніемъ продуктовъ въ складахъ, за производительностью всѣхъ предпріятій и измѣненіемъ числа работниковъ въ нихъ. Этимъ путемъ точно выясняется, сколько и чего слѣдуетъ произвести на опредѣленный срокъ, и сколько рабочихъ часовъ для этого требуется. Затѣмъ институту остается подсчитывать по каждой отрасли труда разницу между тѣмъ, что есть, и тѣмъ, что должно быть, и сообщать объ этомъ повсюду. Потокъ добровольцевъ тогда возстановляетъ равновѣсіе.

— А потребленіе продуктовъ ничѣмъ не ограничено?

— Рѣшительно ничѣмъ: каждый беретъ то, что ему нужно, и столько, сколько хочетъ.

— И при этомъ не требуется ничего похожаго на деньги, никакихъ свидѣтельствъ о количествѣ выполненнаго труда, или обязательствъ его выполнить или вообще чего-нибудь въ этомъ родѣ?

— Ничего подобнаго. Въ свободномъ трудѣ у насъ и безъ этого никогда не бываетъ недостатка: трудъ — естественная потребность развитого соціальнаго человѣка, и всякіе виды замаскированнаго или явнаго принужденія къ труду совершенно для насъ излишни.

— Но если потребленіе ничѣмъ не ограничено, то не возможны ли въ немъ рѣзкія колебанія, которыя могутъ опрокинуть всѣ статистическіе расчеты?

— Конечно, нѣтъ. Отдѣльный человѣкъ, можетъ быть, станетъ ѣсть то или иное кушанье въ двойномъ, въ тройномъ противъ обычнаго количествѣ, или захочетъ перемѣнить десять костюмовъ въ десять дней; но общество въ три тысячи милліоновъ человѣкъ не подвержено такимъ колебаніямъ. При такихъ большихъ числахъ уклоненія въ ту и другую сторону уравновѣшиваются, и среднія величины измѣняются очень медленно, въ строгой непрерывности.

— Такимъ образомъ ваша статистика работаетъ почти автоматически, — простыя вычисленія, и ничего больше?

— Ну, нѣтъ. Трудности тутъ очень большія. Институтъ подсчетовъ долженъ зорко слѣдить и за новыми изобрѣтеніями, и за измѣненіемъ природныхъ условій производства, чтобы ихъ точно учитывать. Вводится новая машина, — она сразу требуетъ перемѣщенія труда, какъ въ той области, гдѣ примѣняется, такъ и въ машинномъ производствѣ, а иногда и въ производствѣ матеріаловъ для той и другой отрасли. Истощается руда, открываются новыя минеральныя богатства, — опять перемѣщеніе труда въ цѣломъ рядѣ развѣтвленій производства — въ горномъ дѣлѣ, въ постройкѣ рельсовыхъ путей и т. д. Все это надо разсчитать съ самаго начала, если не вполнѣ точно, то съ достаточной степенью приближенія, — а это вовсе не легко, пока не будутъ получены данныя прямого наблюденія.

— При такихъ трудностяхъ, — замѣтилъ я, — очевидно, необходимо имѣть постоянно въ запасѣ нѣкоторый излишекъ труда?

— Именно такъ, — въ этомъ и заключается главная опора нашей системы. Лѣтъ 200 тому назадъ, когда коллективнаго труда лишь кое-какъ хватало для удовлетворенія всѣхъ потребностей общества, тогда была необходима полная точность въ разсчетахъ, и распредѣленіе труда не могло даже совершаться вполнѣ свободно: существовалъ обязательный рабочій день, и въ его предѣлахъ приходилось не всегда и не вполнѣ считаться съ призваніемъ товарищей. Но каждое изобрѣтеніе, создавая статистикѣ временныя трудности, облегчало главную задачу — переходъ къ неограниченной свободѣ труда. Сначала рабочій день сокращался, затѣмъ, когда во всѣхъ областяхъ труда оказался избытокъ, всякая обязательность была окончательно устранена. Замѣтьте, какъ незначительны всѣ цифры, выражающія недостатокъ труда по производствамъ: тысячи, десятки, сотни тысячъ рабочихъ часовъ, не болѣе, — это при милліонахъ и десяткахъ милліоновъ часовъ труда, который уже затрачивается въ тѣхъ же производствахъ.

— Однако, и недостатокъ труда все же бываетъ, — возразилъ я. — Правда, онъ, вѣроятно, покрывается послѣдующимъ избыткомъ, не такъ ли?

— И не только послѣдующимъ избыткомъ. Въ дѣйствительности, самое вычисленіе необходимаго труда ведется такимъ образомъ, что къ основной цифрѣ надбавляется еще нѣкоторое количество. Въ самыхъ важныхъ для общества отрасляхъ — въ производствѣ пищи, одежды, зданій, машинъ — эта надбавка достигаетъ 5 процентовъ, въ менѣе важныхъ — 1,2 процента. Такимъ образомъ, цифры недостатка въ этихъ таблицахъ выражаютъ, вообще говоря, только относительный, а не абсолютный недочетъ. Если бы обозначенные здѣсь десятки и сотни тысячъ часовъ и не были пополнены, это еще не значитъ, что общество стало бы терпѣть недостатокъ.

— А сколько времени работаетъ ежедневно каждый, напр., на этомъ заводѣ?

— Большею частью 2, 1 ½, 2 ½ часа, — отвѣтилъ техникъ: — но бываетъ и меньше, и больше. Вотъ, напр., товарищъ, который завѣдуетъ главнымъ молотомъ, до того увлекается своей работою, что никому не позволяетъ смѣнить себя за все рабочее время завода, т. е. 6 часовъ ежедневно.

Я мысленно перевелъ для себя всѣ эти цифры на земной счетъ съ марсіянскаго, по которому сутки, немного болѣе длинныя, чѣмъ наши, заключаютъ въ себѣ 10 часовъ. Оказалось: обычная работа 4, 5, 6 часовъ; наибольшая продолжительность — 15 часовъ, т. е. такая, какъ у насъ, на Землѣ, въ наиболѣе эксплоатируемыхъ предпріятіяхъ.

— А развѣ не вредно товарищу при молотѣ работать такъ много, — спросилъ я.

— Пока еще не вредно, — отвѣчалъ Нэтти; — еще съ полъ-года онъ можетъ позволять себѣ такую роскошь. Но я, конечно, предупредилъ его объ опасностяхъ, которыми угрожаетъ ему его увлеченіе. Одна изъ нихъ — это возможность судорожнаго психическаго припадка, который съ непреодолимой силой потянетъ его подъ молотъ. Въ прошломъ году подобный случай произошелъ на этомъ же заводѣ съ другимъ механикомъ — такимъ же любителемъ сильныхъ ощущеній. Только благодаря счастливой случайности успѣли остановить молотъ, и невольное самоубійство не удалось. Жажда сильныхъ ощущеній сама по себѣ не есть еще болѣзнь, — но она легко подвергается извращеніямъ, какъ только нервная система хоть немного пошатнулась отъ переутомленія, душевной борьбы или какой-нибудь случайной болѣзни. Вообще же я, разумѣется, не упускаю изъ виду тѣхъ товарищей, которые неумѣренно предаются какой бы то ни было однообразной работѣ.

— А не долженъ ли былъ бы этотъ товарищъ, о которомъ мы говоримъ, сократить свою работу въ виду того, что въ машинномъ производствѣ есть избытокъ труда?

— Конечно, нѣтъ, — засмѣялся Мэнни: — почему именно онъ долженъ за свой счетъ возстановлять равновѣсіе? Статистика никого ни къ чему не обязываетъ. Каждый принимаетъ ее во вниманіе при своихъ разсчетахъ, но не можетъ руководиться ею одной. Если бы вы пожелали немедленно поступить на этотъ заводъ, вамъ, вѣроятно, нашлась бы работа, а въ центральной статистикѣ цифра излишка увеличилась бы на 1–2 часа, только и всего. Вліяніе статистики непрерывно сказывается на массовыхъ перемѣщеніяхъ труда, но каждая личность — свободна.

За разговоромъ мы успѣли достаточно отдохнуть, и всѣ, кромѣ Мэнни, отправились дальше осматривать заводъ. А Мэнни уѣхалъ домой — его вызывали въ лабораторію.

Вечеромъ я рѣшилъ остаться у Нэтти; онъ обѣщалъ на слѣдующій день свести меня въ «домъ дѣтей», гдѣ одной изъ воспитательницъ была его мать.